Глава пятнадцатая: Уроки маленького сокола

      Три года и семь месяцев после родов. Апрель.       Гермиона стала похожа на одну из книг в кабинете Драко — переплетённой в кожу, с страницами, полными безумных значков, и с каким-то тихим, жужжащим огнём внутри. Она не кричала. Она почти не плакала при Элоизе. Но её глаза смотрели куда-то сквозь вещи, а пальцы вечно были в чернилах или в пыли от старых бумаг. Она говорила с Элоизой ласково, целовала её на ночь, но поцелуи эти были быстрыми, мыслящими уже о чём-то другом. А по ночам, если Элоиза просыпалась, она могла услышать, как мама внизу разговаривает с кем-то. Тихо, горячо, а потом — плачет. И от этого плача в воздухе становилось холоднее и грустнее, будто папе, который слушал её из своей далёкой белой комнаты, было очень-очень больно.       Поэтому Элоизу всё чаще забирали в Мэнор. Няня говорила, что маме нужно работать, что она готовит большой, важный подарок для папы. Но Элоиза понимала больше. Мама готовила дорогу. А пока дорогу строили, её, маленькую и непоседливую, было безопаснее спрятать в этих каменных стенах, где высокие потолки поглощали звук, а портреты смотрели свысока, но уже без злости. Просто скучающе.       Нарцисса была как её сад — красивой, упорядоченной и немного грустной. Она учила Элоизу правильно держать ложку («Маленькие птички не чавкают, дорогая»), показывала, как ставить печать на письмо фамильным перстнем («Только касаясь, не дави. Сила — в лёгкости»), и рассказывала истории о драконах на гобеленах. Но это были не весёлые сказки. Это были уроки: «Видишь, этот дракон защищает своё гнездо. Он знает, что сокровище — не золото. Сокровище — то, что внутри скорлупы».       Няня была добрее и пыталась играть в куклы или в волшебные кубики, которые складывались в замки. Но Элоизе было скучно. Куклы не говорили. А замки были… просто игрушками. Настоящий замок был вокруг — холодный, огромный, полный тайн. И самым интересным в нём был дедушка Люциус.       Он почти всегда был в библиотеке или в своём кабинете, окружённый такими же толстыми, сердитыми книгами, как у мамы. Но Элоиза научилась его находить. Она не бежала к нему с криком. Она подходила тихо, как её учила Нарцисса («Сокол подкрадывается бесшумно»), и просто стояла в дверях, пока он не поднимал взгляд. Сначала он хмурился и говорил что-то про «занятость» и «нужное ребёнку общество». Но Элоиза не уходила. Она садилась на пол у порога, доставала свои краски (те, что он же и подарил — в изящной серебряной шкатулке) и начинала рисовать. Не на бумаге, а на старом, полированном паркете — краски были волшебные и исчезали через час, не оставляя следа.       Она рисовала то, что видела: длинные тени в коридорах, лицо няни, похожее на печенье с изюмом, сад за окном, где даже цветы росли по линейке. А однажды нарисовала его самого — не человека, а ощущение. Тёмный, острый угол в самом центре комнаты, от которого расходились ровные, как лучи, серебристые линии. И одну, единственную зелёную почку, пробивающуюся у самого основания угла.       Люциус, проходя мимо, остановился и долго смотрел на этот исчезающий рисунок. Потом вздохнул — звук, похожий на скрип старого дерева.       — Ты обладаешь… досадной проницательностью, ребёнок.       Элоиза не знала, что значит «проницательность», но поняла, что это не ругательство.       Она подняла на него свои серо-зелёные глаза.       — Ты тоже строишь дорогу для папы?       Он напрягся.       — В некотором смысле.       — Мама строит с этой стороны, — продолжила Элоиза, логично выстраивая картину мира. — А ты — с той? Ты же можешь туда заглянуть? Ты знаешь, какая там комната у папы?       Люциус сел в ближайшее кресло, вдруг почувствовав усталость, глубже, чем обычно.       — Комната… белая. И очень тихая. И холодная.       — Как ледяной леденец?       — Хуже. Как… как отсутствие всего. Даже вкуса.       Элоиза поморщилась. Она ненавидела, когда еда была безвкусной.       — Значит, надо дать ему что-то вкусное. Чтобы он помнил.       Она встала, подошла к столу, где стоял его недопитый чай, и серьёзно, сконцентрировавшись, как когда рисовала, подула на чашку. Ничего не произошло. Конечно. Она пока не умела колдовать. Но Люциус смотрел на неё с таким странным выражением, будто она только что произнесла сложнейшее заклинание.       С тех пор он перестал прогонять её. Он позволял ей сидеть в углу библиотеки на толстом ковре, окружённой книгами, которые были больше её. Она не трогала их, а просто находилась рядом, рисуя или играя с серебряной погремушкой-драконом, которая теперь служила ей просто игрушкой. Иногда он задавал ей странные вопросы.       — Что сильнее: стена или дверь?       — Дверь, — не задумываясь, отвечала Элоиза. — Стена просто стоит. А дверь может и закрыть, и открыть. Это хитрее.       Уголок его губ дёргался. Почти улыбка.       — А что надёжнее: замок или ключ?       — Ключ, если он у правильного человека. Замок любой злодей может сломать. А ключ… его можно спрятать в самом неожиданном месте. Даже в кармане у сокола.       Он называл её «маленький сокол» только про себя. Но она как-то узнала.       — Я не сокол. У меня нет крыльев.       — Сокол — не из-за крыльев, — сказал он как-то раз, глядя куда-то поверх её головы. — Из-за взгляда. Который видит самую суть. И из-за отваги подлететь так близко к тому, что другие облетают стороной.       Однажды, когда особенно сильный дождь стучал в высокие окна, а в библиотеке было темно и уютно от горящего камина, Элоиза подошла к Люциусу, сидевшему с непрочитанной книгой, и без слов забралась к нему на колени. Он не отстранился. Он просто осторожно положил книгу на стол и позволил ей устроиться, прижавшись к его твёрдому, расшитому жилету. Она была тёплым, живым комочком среди всей этой каменной и книжной холодности.       — Дедушка, — тихо сказала она, играя с печаткой на его пальце. — А когда папа вернётся… ты перестанешь быть таким грустным?       Он замолчал надолго. Так долго, что она уже подумала, что он не ответит.       — Грусть, дитя, — наконец произнёс он, и его голос звучал непривычно мягко, — это не всегда плохо. Иногда это просто… память о свете, который был. И знание цены, которую платишь за тот, что может быть. Я не перестану. Но, возможно… она станет другого оттенка.       Элоиза не всё поняла, но уловила главное: он не боится того дня. Он ждёт его. Как и она.       Именно тогда вошла Нарцисса. Она остановилась в дверях, увидев их — сурового старика и спящую на его коленях девочку в бледно-розовом платье, чьи светлые волосы смешались с серебром его жилета. На лице Нарциссы что-то дрогнуло. Она подошла, наклонилась и, к удивлению Элоизы (которая не спала, а просто притворялась), погладила её по щеке. Прикосновение было лёгким, быстрым, как крыло бабочки, но в нём было столько невысказанного, что Элоиза распахнула глаза.       Нарцисса отстранилась, положила руку ей на голову.       — Ты — наша самая смелая тайна, Элоиза, — сказала она тихо, но чётко. — Ты живешь в двух мирах сразу и не боишься ни одного. Помни: у Малфоев не бывает страха. Бывает только выбор — отступить к стене или шагнуть вперёд, даже если впереди — пропасть. Твой отец шагнул. Твоя мать строит мост. А ты… ты будешь тем, кто первым пройдёт по нему. Не позволяй никому, даже нам, сказать тебе, что это невозможно. Потому что для тех, кто помнит о драконах в гобеленах и соколах в башнях, невозможное — всего лишь задача, которую ещё не решили.       Она поцеловала её в лоб, быстрым, сухим, тёплым касанием, и вышла, оставив в воздухе лёгкий запах лаванды и старого пергамента.       Элоиза посмотрела на Люциуса. Он обернулся в след жене, и в его глазах было что-то вроде уважения, смешанного с той самой грустью «другого оттенка».       — Бабушка сказала «наша» тайна, — заметила Элоиза.       — Да, — сказал Люциус. — Потому что ты теперь часть этой стены. И часть этой двери. И, возможно, тот самый ключ, о котором мы и не подозревали.       Он сказал это не как комплимент. Как констатацию. Но Элоиза поняла — это была самая большая похвала, которую он мог выдать. Признание её своей. Не по крови, а по духу. По этому упрямому, бесстрашному взгляду, который видел в старом, колючем дубе — дом для птиц, а в ледяной тишине — голос того, кого все считали навсегда замолчавшим.       За окном лил дождь, смывая пыль с каменных львов у входа. А в тёплой, озарённой огнём библиотеке Манора, девочка, бывшая тайной, ключом и маленьким соколом, крепче прижалась к деду, чувствуя, как его рука, тяжёлая и осторожная, легла ей сначала на спину, а потом - на голову, будто придерживая её на краю этой пропасти, в которую они все вместе собирались шагнуть — чтобы забрать своего дракона обратно.