Snowy Dark

      Свет в ванной горел — значит, она была дома. Желтый свет лампы выхватывал из снежной темноты лишь небольшой кусок улицы. Все остальные окна вдоль дороги тонули во мраке, и я невольно задумался, чем она могла заниматься так поздно.       Прямо под ее спальней росло дерево: ветви подходили так близко к стеклу, что в ветреные дни тонкие сучья скреблись о раму. Сегодня же ночь стояла тихая — только мягкие хлопья снега продолжали падать, припорашивая деревню белой пудрой. Место, которое я знал так хорошо, превратилось в сказку: нетронутый снег лежал ровным, искрящимся покрывалом. Умеренный климат Конохи означал, что снег выпадал поздней зимой, а порой не выпадал вовсе, но в этом году завтрашнее Рождество обещало быть по-настоящему белым.       Я без труда вскарабкался на дерево, стараясь стряхнуть как можно меньше снега и держаться в тени — на случай, если кто-нибудь наблюдал. Даже в деревне, полной ниндзя, любопытные соседи могли нервничать из-за загадочных фигур в темной одежде, шныряющих вокруг жилых кварталов.       Я проверил оконную защелку — заперто. Тихо усмехнулся. Замки против шиноби были почти бесполезны, и все же большинство из нас продолжало ими пользоваться. Ничто, кроме печати на чакре, не могло по-настоящему остановить нас, а накладывать сложную технику каждый раз, выходя из дома, казалось лишней морокой.       В спальне было темно. Кровать заправлена безупречно — уголки натянуты так четко, как бывает только после долгих лет практики в больничных палатах. Бледно-розовое пуховое одеяло выглядело женственно, но без излишеств. Вообще все в ее комнате находилось именно там, где и должно было быть: чисто, упорядоченно, ни пылинки. Я невольно задумался, как ей удавалось мириться со мной и моим хаосом — внешним и внутренним.       Дверь спальни выходила в коридор, а ванная была первой дверью слева. Под ней просачивался янтарный свет. Маленькая кухня и гостиная тонули в темноте, как и спальня. Это мягкое сияние было единственным источником света во всей квартире.       Я проверил ручку. Не заперто. Она избавила меня от необходимости возиться с замком. Дверь бесшумно распахнулась внутрь, и увиденное заставило меня затаить дыхание. Даже при желании я бы не придумал лучшей картины. Небольшая столешница была заставлена полудюжиной свеч-таблеток — разных цветов и размеров, явно собранных не за один раз. Мерцающий свет наполнял ванную романтическим сиянием, и простые белые стены с бледно-голубой плиткой внезапно казались чувственными, почти откровенными.       Она вытянулась в ванне; радужная пена и пар скрывали все, кроме лица и обнаженных плеч. Она не раз говорила, что любит пенные ванны, но поймать ее за этим занятием мне еще не доводилось.       В таком освещении ее шелковистые розовые волосы отливали цветом спелого персика. Бледная кожа порозовела от горячей воды и будто светилась изнутри. Глаза были закрыты, и на мгновение я решил, что она спит, пока не заметил наушники в ее ушах и плеер на полу. Она не услышала, как я вошел, — музыка полностью захватила ее. Я невольно улыбнулся. Подкрасться к элитной куноичи вроде нее оказалось подозрительно легко. Впрочем, я немного схитрил, тщательно скрыв свою чакру: не хотелось портить сюрприз.       Я сел на закрытую крышку унитаза рядом с ванной и позволил себе просто понаблюдать за ней, впитывая ее красоту и спокойствие. Гадал, как, черт возьми, та маленькая розоволосая девчонка, с которой я познакомился, когда ей было двенадцать, расцвела в такое прекрасное, экзотическое создание, и как эта женщина, способная выбрать любого мужчину, направила свой взгляд именно на меня.       Поначалу я сопротивлялся ее ухаживаниям: сама мысль о романтических отношениях с моей единственной ученицей казалась неправильной, тем более что она была младше меня на четырнадцать лет. Люди и без того считали меня тем еще извращенцем, и я был уверен, что связь с молодым медиком окончательно лишит меня уважения деревни. Но я забыл, какой упрямой она умела быть. Я надеялся, что ее интерес — всего лишь фаза, но она снова и снова находила меня: в каждом баре, где я пытался скрыться, шантажируя просроченными медосмотрами, которые, разумеется, проводила сама. Я раз за разом твердил, что не заинтересован, и, конечно, лгал. Но у любой силы есть предел.       Прошлым ноябрем, в одну штормовую ночь, она появилась у моего порога — промокшая, дрожащая и в одном лишь плаще. Я уже не смог ее оттолкнуть. С поразительной ясностью помнил, как она осторожно расстегивала пуговицу за пуговицей, открываясь мне и доказывая, что давно уже не ребенок. Тогда я еще не понимал, что она уже завладела моим сердцем.       Теперь она была куда большей частью меня, чем я хотел признавать. В нашей профессии сближаться с людьми опасно, но я ничего не мог с собой поделать. Я слишком долго был один, а она оказалась всем, что мне было нужно, и даже больше.       Поначалу люди шептались, качали головами, уверенные, что я соблазнил невинную девочку. Но стоило нам оказаться вместе, как все замечали любовь в моих глазах, когда я смотрел на нее, и нежность в моих прикосновениях, когда убирал прядь волос с ее лица.       Мои страхи оказались напрасны, и спустя год вместе я понял, что люблю ее сильнее, чем когда-либо.       Она тихо вздохнула, и ее ресницы дрогнули. Зеленые глаза распахнулись от тревоги, когда она поняла, что больше не одна. Сакура резко дернулась, едва не выплеснув пенную воду через край, машинально принимая напряженную позу. Инстинкты шиноби сработали мгновенно: каждую стройную мышцу сковало готовое к действию напряжение.       — Полегче, Сакура, — сказал я, примирительно подняв руки. Под маской она не могла видеть моей улыбки, но, я был уверен, по голосу услышала. — Это всего лишь я.       На ее лице скользнуло узнавание, а затем — удивление, когда она поняла, кто именно сидит в ее ванной.       — Какаши, — тихо выдохнула она, вынимая наушники. — Ты здесь. Ты успел вернуться!       Она выскочила из ванны и обняла меня, совсем не обращая внимания ни на то, что мгновенно промочила мою одежду… ни на то, что сама была абсолютно голой. Даже когда холодок воды пробрался к коже, мне было все равно. Держать ее в объятиях было важнее всего на свете. Ее мягкое тело так приятно прижималось ко мне после месяца разлуки.       Последнее задание привело меня в Страну Молний, где снег выпал задолго до того, как в Конохе появилась первая снежинка. Миссия должна была занять минимум месяц, а скорее — два, и Сакура расстроилась, что мы не сможем провести Рождество вместе. Но нам повезло: операция по возвращению прошла куда легче, чем ожидалось, и мы уложились в пять недель — как раз к праздничным дням.       Я чуть отстранился, взял ее лицо в ладони и медленно провел большим пальцем по щеке. Завтра в деревне будут дарить подарки — яркие коробки в блестящей бумаге и с лентами, — но быть здесь, рядом с этой женщиной, было лучшим подарком, какой только можно представить.       — Ты всегда принимаешь ванну при свечах? — спросил я, наклоняясь и вдыхая ее сладкий запах. Чистая кожа и цветочный аромат пены смешивались в пьяняще-манящую комбинацию.       — Нет, — ответила Сакура, смущенно улыбнувшись. — Просто зимой я трачу столько энергии на отопление, что приходится экономить.       Наверное, у меня был обеспокоенный вид. И не без причины. Она ни разу не упоминала, что ей тяжело сводить концы с концами. Я считал, что зарплаты в госпитале хватает, но должен был догадаться: она не заменит миссии рангов A и B, которые она раньше брала. Сакура была гордой и никогда бы не попросила у меня денег. Даже сейчас, говоря об этом, она явно чувствовала себя неловко. И хотя у меня были приличные сбережения — результат опасных заданий и привычки жить скромно, — она все равно отказалась бы от любого займа. По тому, как она отвела взгляд, я понял: продолжать этот разговор она не хочет.       Я снял с крючка пушистое белое полотенце и начал осторожно вытирать ее волосы и кожу, уводя мысли от неприятной темы.       — К счастью для тебя, — усмехнулся я, накинув полотенце ей на голову и слегка взъерошив, чтобы впиталась влага, — то, что я задумал, отлично подходит для темноты. И, возможно, еще и согреет.       Сакура тихо рассмеялась. В свете свечей ее глаза блестели, а озорная улыбка ясно давала понять: планы на вечер ей по душе.       Я обернул полотенце вокруг ее плеч и наклонился, чтобы поцеловать. Ее влажные пальцы потянули мою маску вниз, и только потом наши губы встретились. Сначала поцелуй был мягким и нежным, но месяц разлуки сделал свое дело — страсть вспыхнула мгновенно. Поцелуй углубился; языки лихорадочно искали друг друга, и она прикусила мою нижнюю губу, что всегда вызывало во мне непреодолимое желание.       Вскоре мы уже тяжело дышали, задыхаясь от накала. Полотенце упало на пол — забытое, ненужное, — а одежда вдруг стала невыносимо тесной. Ее руки, обманчиво маленькие при всей скрытой в них силе, дернули за мой жилет, нащупали бегунок и резко потянули вниз. Через мгновение жилет лежал на полу, а ее пальцы возились с горловиной моего синего гольфа, стягивая его через голову. Меня каждый раз поражало, как легко она могла довести меня до предела, насколько сильно я мог ее желать.       Если бы пришлось выбирать, я выбрал бы ее — вместо воды, вместо воздуха.       Моя футболка упала на пол бесформенной грудой, когда наши губы снова встретились — отчаянно, жадно. Ее руки скользнули к моим бедрам, нащупывая застежку брюк, но дрожащие пальцы никак не могли ухватиться за молнию.       Обычно я терпелив, но ее мягкая грудь, прижатая к моей обнаженной коже, — это уже чересчур. Твердая, пульсирующая эрекция в штанах требовала освобождения, а пальцы зудели от желания коснуться каждого сантиметра ее тела. Мне нужна была она. В постели. Подо мной. Сейчас же.       Она была почти на голову ниже меня и такой же стройной, так что закинуть ее на плечо оказалось плевым делом. Она пискнула от неожиданности, и я вынес ее из ванной, оставив свечи догорать. До спальни было всего несколько шагов. Я уложил ее на кровать, позаботившись, чтобы ее голова удобно устроилась на пушистой подушке в тон покрывалу.       Я избавился от брюк и обуви в считанные секунды и тут же накрыл ее собой — темнота больше не имела значения, она просто сомкнулась вокруг нас. Тело моей возлюбленной я знал слишком хорошо. Знал каждый изгиб, каждую чувствительную впадинку. Знал, какими путями идти, чтобы заставить ее выгибаться и стонать, где прикасаться, чтобы она теряла контроль.       Обнаженный, как и она, я прижал ее к простыням, запер между своим телом и кроватью так, чтобы она чувствовала доказательство моего желания у себя на животе, прежде чем мои губы снова нашли ее.       — Я скучал, — прошептал я между жадными поцелуями. — Безумно. Невыносимо.       Она выгнулась мне навстречу, и ее идеальная грудь прижалась к моей, и она призналась, что тоже скучала, что постоянно думала обо мне и надеялась, что со мной все в порядке. Ее руки сомкнулись вокруг меня, не позволяя отстраниться, пока я снова и снова завоевывал ее рот, не в силах насытиться жаром ее тела и мягкостью губ.       Опираясь на одну руку, другой я скользнул по ее животу ниже, к месту, где сходились бедра. Она раскрылась для меня без слов, позволяя коснуться аккуратного темного треугольника и сокровища, скрытого под ним. Я провел пальцем вдоль ее вульвы и почувствовал: она была влажной, готовой, ее тело отзывалось так же остро, как и мое. Она всхлипнула от прикосновения — этот звук я столько ночей представлял себе, когда одиночество становилось пыткой.       — Какаши… — выдохнула она, нетерпеливо подаваясь бедрами к моей руке. — Люби меня.       Отчаянное желание в ее голосе наполнило меня теплой, почти самодовольной гордостью. Приятно было осознавать, что такой старик, как я, все еще способен свести с ума это юное создание. В конце концов, я владел целым арсеналом приемов из «Ича Ича».       Но вместо того чтобы сразу исполнить ее просьбу, я схватил ее тонкие запястья одной рукой и зажал над головой, продолжая другой дразнить ее влажную щель. Даже в темноте я знал, что делаю. Ее дыхание становилось все более рваным, а интимное место — все более скользким от каждого движения. Когда я прижал палец к тугому узелку и начал медленно водить по нему кругами, она вся задрожала, и тихие всхлипы сменились густыми, пьянящими стонами.       Спустя долгие мгновения сладкой пытки я ввел палец в ее горячую глубину, сам не сдержав стон — влажное тепло сжалось вокруг меня.       Даже в темноте она была восхитительна. Она стонала мое имя, дрожа и извиваясь, пока я медленно двигался в ней пальцем. Я шептал, чтобы она расслабилась, чтобы просто приняла это, позволила мне дать ей то, что я хотел. Чувствовал ее дыхание у шеи, ощущал, как напрягаются запястья в моей хватке, пытаясь вырваться. Задыхаясь, она умоляла меня войти в нее — и я тихо усмехнулся, отвечая, что уже там.       — Нет, — слабо возразила она. — Я хочу тебя внутри.       Случалось нечасто, чтобы Сакура Харуно умоляла, и я собирался сделать так, чтобы этот вечер стал одним из таких редких случаев.       — Вот как? — хрипло прошептал я у ее шеи. — Хочешь, чтобы это оказалось внутри тебя?       Я отпустил ее запястья и спустился ниже по ее телу, позволяя языку и рукам скользить по разгоряченной коже. Я попробовал изгиб ее шеи, округлость груди, углубление пупка, запоминая ее на ощупь, пока не добрался до цели. Упершись руками между бедер, я широко развел их и устроился там, прекрасно понимая, что это не совсем то, о чем она просила. Но я ни секунды не сомневался, что ей понравится. Я наклонился, ощущая шелк ее бедра у щеки, и нырнул языком в чистое наслаждение, начиная пир.       Она сходила с ума подо мной: бедра дергались, спина выгибалась, она выкрикивала мое имя, умоляя остановиться, и тут же, захлебываясь, просила продолжать, утопая в удовольствии, но жаждая более тесного соприкосновения. Я не позволил ей сбить меня с пути; пил ее до дна. Мой язык кружил в ней, собирая липкую сладость, которой, казалось, не было конца. Ее пальцы запутались в моих волосах, сжимая серебристые пряди, то притягивая ближе, то отталкивая, пока она не начала терять себя от наслаждения.       Она была вкусной — как корица, мед и мускус. Упругие бедра судорожно сжимались вокруг моих плеч, когда я касался ее клитора языком. Я знал нужный ритм, нужную скорость, знал, где и как касаться. Но я хотел, чтобы она достигла вершины тогда, когда я буду глубоко внутри нее.       Наконец я оторвался и поднялся обратно по ее дрожащему телу, чтобы снова завладеть губами. Мой язык скользнул по ее языку медленно, чувственно, заставляя ее прочувствовать собственное желание и понять, насколько божественной она была на вкус.       Целуясь, я выровнял наши тела — мы делали это достаточно часто, и темнота не была помехой. Мое член был распухшим, пульсирующим, таким твердым, что ныл от напряжения. Я провел им по ее скользким складкам, немного дразня, прежде чем ввести лишь самую головку.       У нее перехватило дыхание, а маленькие ладони вцепились мне в плечи.       Я снова поцеловал ее — мягко, почти ласково — и начал медленно входить. Мой член скользнул внутрь без труда, ему помогала ее живая влажность. Мышцы тут же сомкнулись вокруг меня, сжались, задрожали, и у меня вырвался низкий, хриплый стон. Меня каждый раз поражало, насколько хорошо она ощущалась — как ее тело умело быть одновременно тесным и принимающим. Мы подходили друг другу идеально, словно она была создана под меня, и я уже не мог представить себе ничего подобного с кем-то еще.       Любовь — роскошь, которую шиноби редко могут себе позволить. У нас нет права строить планы на будущее, раскладывать жизнь по полочкам и терпеливо ждать. Есть только «сейчас», и им нужно уметь наслаждаться. Любая миссия может стать последней — и, только вернувшись с одной из них, я ощущал это особенно остро. Почему-то именно это делало нашу близость еще слаще. Акт любви напоминал нам, насколько мы живы, сколько в нас силы и каким пугающе уязвимым я позволил себе стать, хотя когда-то клялся, что больше этого не допущу.       Я входил глубже и глубже, пока не оказался в ней полностью, заполняя до конца. Ее естество отзывалось на меня волнами — сжималось, подрагивало, — пока ее горячее дыхание касалось моей щеки и шеи. Она цеплялась за меня, когда я начал медленно выходить, задавая бедрами плавный, покачивающийся ритм. Женщина, способная одним ударом разрушить здание, сейчас тихо всхлипывала мое имя, стонала, умоляя двигаться быстрее, жестче. Но я был полон решимости растянуть этот момент как можно дольше, смакуя ощущение того, что снова внутри нее после долгой разлуки.       Я шептал ей, чтобы она расслабилась, чтобы не спешила. То заглушал ее стоны поцелуями, то позволял им разливаться по комнате, продолжая медленно, размеренно любить ее. Ее стройное, напряженное тело будто выжимало из меня наслаждение, сжимаясь вокруг так, словно она собиралась силой вытянуть из меня оргазм. Каждый толчок отзывался волной эйфории. Бело-горячее удовольствие вспыхивало по нервам, и я стонал в темноте. Она была невероятной. Совершенной. Я до сих пор не понимал, чем заслужил ее.       — Еще… пожалуйста! — умоляла она, сбивая мой ритм, подаваясь навстречу, пытаясь заставить меня ускориться.       В ее голосе было столько отчаяния и жажды, но я не поддался. Я знал: если мы будем подниматься к вершине медленно, финал станет несравнимо слаще — особенно после столь долгой разлуки. Ее ногти впивались мне в спину, но мне было все равно. В ответ я просунул руку между нашими телами и начал дразнить ее набухший клитор, продолжая скользить в ней в почти мучительно медленном темпе.       Дополнительные ощущения свели ее с ума. Она всхлипывала, металась, и ее тело вдруг сжало меня так сильно, что стало почти болезненно. Я чувствовал, как она пульсирует, как влажная плоть бьется вокруг моего члена. Она была так близка к оргазму, так горячо и тесно охватывала меня, что я понял: выдержать дольше, чем планировал, у меня не получится.       Я держал ее на самом краю столько, сколько мог — проводил пальцами по чувствительной точке и отступал в последний миг, прежде чем ее начинало трясти. Снова и снова я подводил ее к грани, продолжая медленно входить в нее до конца. Когда я прижался щекой к ее лицу, почувствовал соленую влагу — слезы стояли у нее в глазах от того, как долго она оставалась так близко к разрядке.       Ее прерывистые, сдавленные стоны были упоительны, и я точно знал, как сделать их громче. Я мягко сжал клитор между пальцами, шипя от собственного наслаждения, когда ее тело тут же отозвалось тугим спазмом. Она выкрикнула мое имя, умоляя отпустить, дрожа всем телом, застыв на грани.       Напряжение, скопившееся в паху, наконец стало невыносимым. Я понимал, что вот-вот кончу, и хотел, чтобы она сорвалась в это блаженство вместе со мной. Ритм сбился, последние толчки вышли неровными, более резкими. Я сильнее сжал ее клитор, тяжело дыша у нее на шее, шепча, чтобы она кончала для меня — сильно, без остатка.       Ее тело было слишком отзывчивым, чтобы сопротивляться. Я сорвался на хриплый крик одновременно с ее пронзительным стоном, когда ее выгнуло подо мной. Она сжималась вокруг меня резко, судорожно, волнами. Ногти впились мне в плечи, тело напряглось до предела. Я точно знал, как она выглядит в этот момент: глаза зажмурены, рот приоткрыт в беззвучном крике, кожа разогрелась и блестит от легкого пота, волосы растрепались так, что от нее невозможно отвести взгляд. То, что я не видел ее, заставило переживать ее разрядку только острее. Я чувствовал затвердевшие соски, прижатые к моей груди, бешеный стук ее сердца, дрожь мышц, напряженных до предела, пока удовольствие прокатывалось по ней.       А затем накрыло и меня. Раскаленная волна рванулась вверх, и я излился в нее — глубоко, пульсирующими толчками, — пока не опустел. Я рухнул на предплечья, зависнув над ней, заполняя до конца густой, молочной эссенцией, пока силы окончательно не покинули меня.       Я успел перекатиться на бок, прежде чем придавил ее, чувствуя себя совершенно обмякшим и блаженно опустошенным. Закинул руку ей на плечи, притянул ближе и медленно, успокаивающе провел пальцами по все еще дрожащему телу. Я помогал ей спуститься с вершины, наслаждаясь тем, как ее слишком чувствительные мышцы все еще вздрагивали от моих прикосновений. Постепенно дыхание выровнялось, сердца замедлили бег; сон подкрался незаметно, утяжеляя веки и конечности. Я натянул на нас одеяло и пробормотал пожелание спокойной ночи, счастливо осознавая, что прижимаюсь к ее теплому телу, а не к холодному рюкзаку и свиткам миссий.       Она придвинулась ближе, идеально вписываясь в изгибы моего тела. Любить ее вот так — пугало меня до чертиков. Я потерял в жизни слишком многих и всегда находил способ идти дальше, храня память о них по-своему, приходя к высеченному камню в их честь. Но если бы Сакуру когда-нибудь отняли у меня, я не был уверен, что смог бы продолжать. Раньше у меня не было такой слабости. Я и не думал, что могу себе ее позволить. Наверное, и сейчас не могу. Но отказаться от нее я уже не способен. Не теперь, когда она стала лучом света на темной дороге, в которую превратилась моя жизнь.       Снег все так же тихо падал, и Коноха спала. Завтра близкие будут праздновать, обмениваться подарками, но я был почти уверен: то, что мы только что подарили друг другу, не затмит ни одна материальная вещь. Более того у меня был план провести завтрашний день в постели рядом с ней и вручать этот подарок снова и снова. Возможно, в этот раз мы даже не будем гасить свет.       — С Рождеством, Сакура, — прошептал я, уже проваливаясь в сон.