I. Дом, милый дом

Гермиона Грейнджер, юная, целеустремленная и красивая девушка сидела у подоконника, чуть прищуривая глаза от солнца. Она взглянула в распахнутое окно на сад и тропинку, выложенную натуральным камнем. Совсем скоро приедут друзья, с которыми она достаточно долго не виделась: ведь три недели — это долго? Изящные руки Гермионы, помнившие тяжесть собственной палочки на войне и нежность прикосновения к рукам близких, теперь украшало лишь одно кольцо. Не помолвочное, нет — оно обосновалось на безымянном пальце правой руки. Это был аметист: камень огранен в форме октаэдра — двух соединенных основаниями пирамид, символ равновесия и соединения противоположностей. Он был закреплен в лаконичной оправе из белого золота, которая лишь обрамляла, но не затмевала его глубокий, мыслящий цвет — смесь фиалкового сумерек и прозрачности горного хрусталя. Камень, как и его хозяйка, словно балансировал между мирами, храня в глубине и магию, и тишину. Гермиона слегка улыбнулась, взглянув на него: это подарок от семьи Уизли и Поттеров на ее восемнадцатый день рождения, самая дорогая вещь, которая у нее была, во всех смыслах. На подоконнике перед Гермионой лежал обычный магловский дневник, среди всех ее свитков он выделялся своей простотой: толстая, темно-синяя обложка из матовой ткани заключала в себе стопку чисто-белых страниц. В нем не было ни самозаписывающихся заметок, ни охраняющих заклинаний (хотя такой, безусловно, у нее тоже был) «Дорогие мама и папа, Пишу вам уже из нового дома. Я купила его на окраине Лондона, и теперь у меня есть собственный сад и вид на высокие деревья, а не на соседнюю стену. Перебралась сюда только две недели назад — наконец-то выпал свободный день после отмены лекций по сравнительной анатомии. Коробки разобраны, вещи, которых не так уж и много, нашли свои места. Сегодня жду почти всех наших. Приедут Гарри с Джинни, Рон с Парвати, Джордж с Анджелиной и Невилл… Настоящее новоселье. Я отказывалась, но Гарри был непреклонен. Хорошо, что хоть он понимает, что это такое. Рон же, услышав это слово, устроил целый допрос — думал, это новая магическая болезнь или, на худой конец, сорт пудинга. Дом большой, даже слишком. Иногда по вечерам в нем бывает очень тихо. Но он мой. И это главное. Деньги со счета, которые вы… которые остались после всего, помогли это сделать. Прежние хозяева были милыми людьми, помогли перевезти самые громоздкие вещи и оставили на кухне банку домашнего варенья. Все здесь еще пахнет новизной и чужими историями. Но я надеюсь, что скоро появится и наш запах. Мой. Целую крепко, Ваша Гермиона Джин Грейнджер 27.05.2000». Она не писала на пергаменте, ведь это письмо никогда не будет отправлено. Оно было нужно только ей — способ поговорить с тенями, заполнить тишину, которая казалась громче любого звука в этом большом, новом доме. Последняя точка была поставлена с таким нажимом, что едва не прорвала бумагу, но Гермиона улыбнулась и посмотрела на голубое небо и солнце, которое медленно близилось к земле. Она положила перо рядом с дневником, развернулась, все еще сидя на деревянном полу, и облокотилась спиной на подоконник, выпуская из легких долгий, неровный выдох, которого, казалось, ждала весь день. Глаза ее были сухими. Слез не было уже давно. Прошел почти год с того дня, как она переступила порог Британского института магической медицины. Год лекций о волшебном гомеостазе, анатомии грифонов и фармакологии лунных зелий. Она была одной из лучших на курсе, конечно же. Ее ум жадно впитывал знания, а руки учились точности, которая однажды могла спасти жизнь. Но было ли это дело ее? Она надеялась, что да. Она вспоминала свою первую и последнюю поездку с родителями во Францию, перед вторым курсом. Париж. Запах кофе и свежеиспеченного багета не из пекарни «Дырявого котла», а с обычной улочки. Кажется прямо тогда она решила, что мечтает жить и работать там. Она смирилась. Это было не горькое поражение, а тихое, взрослое решение. Путь хирурга — будь то в мире магов или магглов, был прямым, ясным, благородным. Он требовал всей ее без остатка. Работа дипломатом во Франции же оставалась прекрасной мечтой, несбыточной альтернативной историей, которую она аккуратно, с любовью упаковала и убрала на дальнюю полку памяти. Как и это письмо — написанное, но не отправленное. Легкий стук в окно заставил ее вздрогнуть. Это была не сова, а почтовый голубь — забавный маггловский анахронизм, который Гарри установил для связи, находясь в «обычном» Лондоне. Значит, они уже выехали. Гермиона мягко закрыла дневник. Она провела ладонью по обложке, встала и подошла к окну, чтобы впустить птицу. Пустота в сердце не исчезла — она просто стала привычной частью ландшафта, как шрам, который больше не болит, но всегда заметен на ощупь. Гермиона спустилась на первый этаж и зажгла свет на улице, не то, чтобы было темно, но через час начинался закат, а значит, нужно все предусмотреть. Дорожка осветилась первыми огнями. Скоро дом наполнится смехом, голосами, жизнью. Где-то там, далеко на юге, в эту же минуту над Эйфелевой башней зажигались точно такие же огни. Она мысленно поймала эту картинку, удержала на секунду… и отпустила. Поворачиваясь от окна, чтобы идти готовиться к встрече друзей, Гермиона Грейнджер была абсолютно спокойна. Ее путь был выбран. И он вез ее вперед.

***

Спустя всего пятнадцать минут Гермиона увидела в окне кухни миниатюрного «Огнедышащего дракончика-фейерверщика». Маленькая золотисто-рыжая фигурка с комично преувеличенными крыльями подлетела к стеклу, постучала носиком, выпустив из ноздрей два колечка абсолютно безвредного дымка, пахнувшего жженым сахаром, а затем выстроила в воздухе светящуюся надпись: «ОТКРЫВАЙ! С НАМИ ТОРТ!». Грейнджер улыбнулась, узнавая почерк Джорджа Уизли, легким взмахом палочки сняла с себя фартук и бросилась не к парадному входу, а вглубь дома — в гостиную, откуда вела огромная раздвижная дверь из матового стекла прямо на веранду. — Грейнджер! Не заставляй гостей ждать! — раздался голос Джорджа уже снаружи, с каменной тропинки, ведущей из сада. Гермиона сдвинула створку, и тут же увидела, как Джордж с Анджелиной, держась за руки, подходили прямо к веранде. Она была просторной пристройкой к дому, без крыши над головой, открытая летнему небу. С двух сторон ее окружали невысокие перила, а попасть сюда можно было свободно — по широким ступеням прямо из сада. — Гермиона! Привет! — первой подбежала Анджелина, поднявшись по ступеням, обняла ее и поцеловала в щеку. — О, Мерлин, как же тут красиво! Этот дом невероятно тебе подходит! Грейнджер смущенно улыбнулась, пропуская их внутрь. Веранда казалась продолжением дома: под ногами — теплые, потрепанные солнцем и дождем доски террасной доски, а по центру стоял длинный деревянный стол, уже накрытый к приему. — Отлично выглядишь, — Гермиона положила руку на плечо Джорджу, который уже с одобрением осматривал пространство. Уизли, не стесняясь, крепко обнял ее. — Проходите в дом! Скоро все подойдут, и я устрою вам экскурсию! — Гермиона взглянула через сад и улыбнулась. — А вот и Джинни с Гарри! Широко улыбнувшись, Джордж взял Анджелину под руку и направился через раздвижную дверь прямо на кухню, а Гермиона, сойдя с веранды по ступенькам в сад, пошла по тропинке навстречу Поттерам. — Гермиона, я не верю, что это тот самый дом, про который ты мне писала… — крикнула Джинни и широко распахнула глаза. — А что? Я так и говорила: белый, красивый… — А еще ты убеждала меня, что он НЕБОЛЬШОЙ и не уместит столько гостей, — передразнила ее подруга, стараясь точно передать интонацию. — Поверить не могу! Трехэтажный коттедж… Джинни была в легких льняных брюках — таких же, как у Гермионы (они покупали их вместе) - и ярко-красной футболке. Гермиона одобрительно окинула взглядом ее образ и подмигнула. В тот же миг ее взгляд переключился на Гарри, который стоял чуть позади, рассеянно улыбаясь и с трудом удерживая несколько на вид очень тяжелых бумажных пакетов. — Я пойду в дом, Джордж и Анджелина уже там? — пропела Джинни, хотя ей и не требовался ответ, на ходу целуя Гарри в щеку. Она взмахнула палочкой, призвала пакеты из его рук и, левитируя их перед собой, зашагала к дому. — Гарри, — улыбнулась Гермиона и бросилась в объятия лучшему другу. Что-то в Поттере было ей все-таки ближе, чем в ком-либо еще. — Я так рада тебя видеть! Как работа? — Все в порядке, Герм, — сказал Гарри, крепко прижимаясь к подруге. — Немного устал, но очень рад тебя видеть. Мы там с Джинни купили… ну, в общем, ты сама все увидишь. Пойдем? Гарри и Гермиона зашагали к дому бок о бок. — Тут шикарно. Уверен, твоим родителям бы понравилось, — тихо сказал Гарри. На глазах у Гермионы выступили слезы счастья. — Знаю, Гарри. Знаю, — она ласково провела рукой по его спине. — Я не уверена… — начала Гермиона. — Что это твое место? — Распахнул свои и без того большие глаза Гарри. — Ты всегда можешь поменять дом, Герм. Главное, чтобы с тобой были рядом близкие, и не всегда физически рядом. — Спасибо. — Нежно улыбнулась Гермиона. — Не за что, — кивнул Гарри. — Я всегда рядом, ты же знаешь? — Ага. — Сказала Гермиона, и они с Гарри зашли в дом. На кухне уже суетились Джинни, Анджелина и даже Джордж, которого с большой вероятностью заставили помогать сестра и жена. Через некоторое время к ним подключились Невилл, Дин и Симус. — Так, кто еще должен подойти? — спросил Джордж, вытирая руки о кухонное полотенце. — Рон с Парвати… Кажется все, — выдохнула Гермиона и вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Ну все, мы не будем их ждать! — крикнула Джинни. — Гарри, принеси, пожалуйста, наши подарки, — она кивнула мужу и загадочно улыбнулась. — Джинни, я же просила без подарков… — Гермиона закатила глаза. — Оу, но я тоже принес, — сказал Невилл и улыбнулся своей мягкой, немного смущенной улыбкой. — Хорошо, Невилл, ты — первый! — Джинни улыбнулась и махнула ему рукой. Невилл с осторожностью, будто держал что-то хрупкое и драгоценное, протянул Гермионе не просто коробку, а небольшой, аккуратно сколоченный деревянный ящичек из светлого, пахнущего свежей стружкой и медом ясеня. Поверхность была отполирована до матового блеска, но без лака, чтобы дерево могло дышать. Вместо крышки сверху была вставлена стеклянная пластина, сквозь которую было прекрасно видно содержимое. Внутри, утопая в слое мелкого, разноцветного дренажного гравия, рос суккулент. Но это был не обычный кактус из маггловского магазина. Это было миниатюрное волшебное дерево. Его толстый, приземистый ствол напоминал корягу причудливой формы, покрытую бархатистой серо-зеленой корой. От него расходились несколько мясистых, округлых «ветвей» нежного голубого оттенка, похожих на сложенные вместе капли росы. На кончиках некоторых из них сияли крошечные, будто хрустальные, бутоны, излучающие едва уловимое серебристое сияние — признак магического растения. — Это Sempervivum Magicus, или «Каменная роза Асклепия», — пояснил Невилл, и в его голосе зазвучали уверенные, теплые нотки эксперта. — Он совершенно неприхотлив. Пьет воду из воздуха, а этот гравий… — он указал на разноцветные камешки, — это измельченные кристаллы. Они поддерживают магический микроклимат. Говорят, он очищает пространство для ясных мыслей и… э-э… помогает сосредоточиться на учебе. Я сам их вывожу в оранжерее. Гермиона взяла ящичек в руки, чувствуя под пальцами теплую, живую фактуру дерева. Через прозрачную крышку доносился легкий, свежий аромат, похожий на запах дождя в лесу и мяты. — Невилл, это прекрасно, — сказала она искренне, и ее глаза загорелись. — Совершенно прекрасно. И так практично! Спасибо тебе огромное. Гермиона его обняла. Она уже знала, где этот подарок займет почетное место: на широком подоконнике в ее новом кабинете, рядом с толстыми томами. Живой, дышащий кусочек магии и заботы, который не требовал бы от нее многого, но всегда напоминал бы о друзьях и о том, что даже среди самых сложных теорий важно оставаться на связи с чем-то простым и растущим. — Грейнджер, ты выгонишь нас с Анджелиной из дома? Я тут понял… я ничего не принес, — с комично-преувеличенным ужасом воскликнул Джордж, хватаясь за сердце. Анджелина лишь покачала головой, скрывая улыбку. Гермиона, все еще держа в руках подарок Невилла, рассмеялась. — Джордж Уизли, после всего, что вы с Фредом проделывали со своей комнатой в «Норе» и с лабораторией в магазине, я считаю, что твой подарок — это именно то, что ты не принес. Лучше уж пустая рука, чем букет, который может взорвать мой новый дом или на месяц превратить веранду в болото. Так что ты, можно сказать, подарок уже сделал — подарок моему спокойствию. — Оу… жестко, — засмеялся Джордж, не выглядев ни капли обиженным. — Но справедливо. Ладно, считай, что я внес вклад в твое душевное равновесие. А материальный подарок… — он многозначительно подмигнул, — всегда можно доставить позже. И, уверяю, он будет совершенно безопасным. Ну, почти. Гарри и Джинни обменялись быстрым взглядом, и Гарри, немного смущенно улыбаясь, достал из волшебно расширенного пакета не один, а два подарка. Первый, от них обоих, был практичным и трогательным: набор для камина в дорогой деревянной коробке с гравировкой. Там лежали не просто поленья, а ароматические брикеты, сделанные из древесины яблони и вишни, которые должны были гореть ровным пламенем и наполнять дом уютным запахом печеных яблок и теплого дерева. К ним прилагался изящный набор щипцов и кочерги из темного металла и массивная, но удобная на ощупь спичечница в виде совы. Но второй подарок был только от Гарри. Он вытащил его последним: аккуратно завернутый в плотную бумагу цвета хаки прямоугольник. Развернув его, Гермиона увидела старинную, но безупречно отреставрированную латунную табличку для двери. На ней изящным курсивом было выгравировано: «Грейнджер. Добро пожаловать». Никаких титулов, никаких «Мисс». Неоспоримое утверждение, что это место теперь по-настоящему ее. — Мы подумали, что у каждого дома должно быть сердце… это камин, — пояснила Джинни, обнимая Гермиону за плечи. — И свое имя, — тихо добавил Гарри, глядя на табличку в ее руках. — Чтобы все, кто приходит, знали, чья это территория. Через время пришли Рон и Парвати, после того, как Грейнджер провела небольшую экскурсию по дому, они подарили Гермионе картину, которую написала Патил. Подарком Парвати была большая картина в глубокой раме. — Днем — это абстрактный пейзаж. Вот, — она указала на нижнюю часть картины, — теплый, плотный клубок, похожий на переплетанные корни или стопки старых книг, написанных охрой и умброй. Из него вверх устремляются легкие, летящие мазки лавандового, серебристого и голубого — словно птицы, мысли или просто ветер, уносящийся к верхнему краю холста, где цвета растворяются в свете. А ночью, — завороженно продолжала Парвати, — «Небесная» часть картины начинает мягко светиться, как будто изнутри подсвечена луной. В «книжных» зарослях то там, то тут загораются крошечные, теплые точки, напоминающие огоньки в окнах далеких домов или звезды на небе над новым городом. Тогда и картина становится тихим, умиротворенным маячком в комнате.

***

День завершился теплыми объятиями и обещаниями встретиться вскоре. Последним, с шуткой о необходимости проверки дымохода на «летучесть», ушел Джордж, увлекая за собой Анджелину. Затихли шаги на гравии, смолкли голоса, растворившись в летней ночи, и дом снова наполнила тишина — уже не пугающая, а умиротворенная, пропахшая дымом, хорошим вином и счастьем. Поздним вечером Гермиона, сбросив туфли, опустилась на мягкий ковер перед камином. Она разожгла огонь одним щелчком палочки, и одно из яблоневых поленьев, подаренных Гарри и Джинни, с тихим потрескиванием занялось ровным, золотистым пламенем, наполнив гостиную сладковатым, уютным ароматом. Она сидела на полу, откинувшись спиной на диван, и наблюдала, как тени пляшут на стенах ее нового дома. В тишине, подъедаемой лишь треском полена, мысли, сдерживаемые весь день весельем и суетой, наконец вырвались на свободу. Они не были тяжелыми, скорее, цветастыми и легкими, как акварельный мазок. Перед внутренним взором проплывали не лекционные залы и учебники, а размытые силуэты Эйфелевой башни в утренней дымке, вспышки зелени скверов, воображаемый вкус круассана и горького кофе на брусчатой террасе. Франция. Не цель, не сожаление, а тихая, настойчивая мелодия на заднем плане ее жизни, которая в такие моменты звучала чуть громче. Веки Гермионы становились тяжелее. Тепло от огня обволакивало ее, как мягкое одеяло. Последнее, что она помнила перед тем, как сознание уплыло в теплые глубины сна — это отблеск пламени на латунной табличке «Грейнджер» у двери и далекий, почти осязаемый образ парижского неба, такого же бездонного и полного обещаний, как это, лондонское. Она заснула с мыслями о Франции, а на губах у нее играла едва уловимая, спокойная улыбка.