XV. Утонуть самой, с тобой или в тебе?

28 июня 2000 года «Вчера, позавчера ночью Драко не пришел. Я просыпалась несколько раз за обе ночи и я просыпалась в истерике…» Перо остановилось, оставив на дорогой, плотной бумаге кляксу, похожую на след раздавленного ночного жука. Гермиона смотрела на нее, не видя. Пальцы не слушались, холодные и дрожащие даже в тепле утра. «Я не пишу сюда каждый день, но вовсе не потому, что не хочу. Просто мне не до этого. Мысли рвутся, как тугие нитки, и я не могу поймать ни одну. В голове только гудит. Гул страха и пустота, которая болит сильнее любой мысли. Я не ела нормальную еду уже около недели. Вкус пепла и страха перебивает все. Но надо. Надо попробовать. Надо развеяться. Я должна увидеться с Пэнси. Сегодня. Попросила ее отменить Тео и Блейза и встретиться только вдвоем. Так проще. С ней не нужно притворяться сильной. С ней можно быть сломанной, и она не испугается, не станет жалеть — она просто… поймет. Думаю, она уговорит меня поесть…» Она поставила точку, легонько, но от этого нажима перо все равно прорвало тонкий лист. Гермиона откинула дневник, будто он внезапно обжег ей пальцы. Это были не записи. Это были крики, запечатанные в символы, понятные только ей одной. Потом, через дни или годы, она прочтет «уговорит меня поесть» — и вся ледяная пустота этих часов вернется к ней в один миг. Она проснулась в пять утра, но это раннее пробуждение не стало спасением. Оно лишь продлило время между кошмаром и следующим кошмаром. На этот раз ей снилось нечто новое, оттого еще более ужасное: не пытки, а бесконечный, беззвучный коридор в Малфой-мэноре, по которому она шла, а из каждой тени на нее смотрели пустые, серые глаза Драко. Ни укора, ни боли. Просто наблюдение. Холодное, отстраненное, как у ученого за стеклом аквариума. Она бежала от этих взглядов, но они были повсюду — в потрескавшейся штукатурке, в отсветах на паркете, в собственных отражениях в темных зеркалах. Проснулась она не с криком, а с тихим, надрывным всхлипом. Единственным лекарством от этой внутренней дрожи, которая не отпускала даже после пробуждения, стала ванна. Не теплая. Обжигающе горячая. Вода, окрашенная пеной в молочную белизну, была такой температуры, что кожа на груди и плечах моментально покрылась алыми пятнами. Попытка выжечь изнутри холод тех пустых глаз, заменить внутренний ледяной ужас на внешний, осязаемый, контролируемый жар. Она сидела, почти не дыша, пока тело не привыкло к боли, пока разум не отключился, убаюканный монотонным гулом в ушах и ощущением, что ее растворяют, стирают, превращают в ничто. Для нормального человека — издевательство. Для нее — единственный способ успокоить трясущиеся руки и заставить сердце биться ровнее, а не колотиться как загнанной птице о ребра. Час спустя, одетая в простые, ничем не примечательные серые брюки и легкий свитер с коротким рукавом цвета пыльной розы, она вышла на улицу. Утро было свежим, почти прохладным, но ее собственная кожа все еще пылала изнутри воспоминанием о кипятке. Она медленно пошла вдоль Сены, не видя ни позолоты мостов, ни играющих на набережной детей. Она вдыхала воздух глубоко, через рот, пытаясь выровнять дыхание, заглушить этот предательский, неровный ритм, который начался еще в постели и не отпускал. «Раз-два. Раз-два. Вдох. Выдох.» Механический ритуал выживания. На ее запястье часы с тонким браслетом из белого золота показывали одиннадцать. Значит, Пэнси уже выходит. Не из салона и не из магазина — наверняка из квартиры Теодора. Эта мысль вызвала и зависть, и тупую, далекую ностальгию по простому человеческому теплу, по возможности проснуться не в одиночестве, не в тишине, разорванной собственными рыданиями. Кафе, которое она выбрала, было не пафосным, а уютным, затерянным в переулке недалеко от квартиры Пэнси. Гермиона заняла столик в дальнем углу, спиной к стене, лицом ко входу — старый, неискоренимый рефлекс охотника. Она не смотрела по сторонам, избегая любого случайного контакта взглядом. Сегодня ей нужно было не светское общение, не обмен новостями. Сегодня ей нужна была… исповедь. Возможность излить душу той, кто всегда понимал язык молчаливой боли, кто умел слушать не ушами, а какой-то иной, более острой частью себя. И вот она вошла. Несмотря на свое состояние, на эту всепоглощающую внутреннюю бурю, Гермиона нашла в себе крошечную, тлеющую искру, чтобы восхититься. Пэнси Паркинсон была шедевром. Прямая, черная как смоль челка, идеально ровная, отсекала пространство лба, делая акцент на огромных, подведенных угольком глазах и резко очерченных скулах. Остальные волосы, такие же иссиня-черные, коротко состриженные, лежали идеальными, чуть взъерошенными локонами, обрамляя лицо, подчеркивая каждую линию, каждый уголок. На ней была простая черная водолазка и кожаные брюки, но это был не просто наряд. Это была декларация. Ее умение подбирать цвет, крой, самую суть образа под свой хищный, аристократичный типаж было не просто талантом — это было оружие. И сегодня это оружие было направлено не на завоевание, а на диагностику. — О, Мерлин, Гермиона… Пэнси остановилась у стола, не садясь. Ее взгляд, всегда такой острый, оценивающий, сейчас стал мягким и мгновенно сфокусированным на лице подруги. Она заглянула ей прямо в глаза, и Гермиона почувствовала, как по ее спине пробежал холодок стыда — словно ее раздетую выставили на всеобщее обозрение. — Ты вообще не спишь? — Пэнси тихо положила руки на талию, изучающий жест сменился почти материнской заботой. Она не спрашивала «как дела». Она констатировала факт, увиденный с первого взгляда. — И не ешь… Гермиона, прошу, скажи мне, что случилось. Говори все. Голос Пэнси был тихим, но в нем не было жалости. Была стальная решимость добраться до сути, до корня зла, и вырвать его, невзирая на боль. Гермиона попыталась улыбнуться, но губы лишь дрогнули, выдав ее полностью. — Кошмары, Пэнси. Они… не закончились. Они стали другими. Хуже. — Расскажи мне, что тебе снится, дорогая. Все, до последней чертовой детали. И Гермиона рассказала. Не так, как рассказывала бы Кэтрин — сухо, по полочкам, как ученый. Она говорила с рывками, задыхаясь, ее пальцы бессознательно сжимали край стола, костяшки белели. — Это… это не всегда Беллатриса. Иногда это просто дом. Бесконечные коридоры. Они дышат, Пэнси. Стены… они шепчут. Не словами, а ощущением. Ощущением, что я никогда не выйду. Что я навсегда застряла там, в этом камне, в этом холоде… А несколько дней назад… — ее голос сорвался на шепот, она отведя взгляд в сторону, на непроглядную стену, — ему снился кошмар. Прямо рядом со мной. И я… я проснулась от этого. От того, как он дрожал. Как он… всхлипывал. Как ребенок. И я не могла его разбудить. Я просто держала его. А он бормотал… про отца. Про то, что не хочет. И я чувствовала себя ужасно. Потому что это моя вина. Я впустила его в это. Я заставила его видеть мои кошмары, а теперь и его собственные на меня выплескиваются… Мы заражаем друг друга, Пэнси. Мы два больных, которые не могут исцелить сами себя, а только делают друг другу хуже. Она замолчала, сглотнув комок в горле. Слезы жгли глаза, но она не позволяла им упасть. Не здесь. — А когда он не приходит… — Гермиона продолжила уже совсем тихо, почти беззвучно, — …тишина становится громче. Она давит. И я снова вижу те коридоры. И его глаза… но пустые. Неживые. Как будто он наблюдает за мной со стороны и ему все равно. И я просыпаюсь и понимаю, что… что я хочу, чтобы он был здесь. Чтобы он просто был. Чтобы его руки… его тяжелые, теплые ладони… лежали на мне. Чтобы он дышал мне в шею. Чтобы он укрывал меня не от кошмаров, а от… от всего мира. От этой пустоты, которая остается, когда он уходит. Она выдохнула, опустошенная, и впервые за весь монолог посмотрела прямо на Пэнси. В ее глазах стояла голая, беззащитная правда. — Я думаю, он — мое спасение. И это ужасно. Потому что спасение не должно зависеть от другого человека. Но я… я хочу, чтобы он был рядом. Чтобы он держал меня ночью. Чтобы он укрывал меня от всего происходящего в мире. Даже если это иллюзия. Даже если завтра он поймет, как это все… неправильно. И уйдет. Пэнси слушала, не двигаясь. Ее лицо было каменной маской, только глаза выдавали бурю внутри — ярость на тех, кто довел ее кошку до такого состояния, боль за нее и холодный, расчетливый анализ. — Я скажу ему, — отчеканила она, и в ее голосе зазвучали стальные нотки. — Я найду этого бледного призрака и вправлю ему мозги. Он не имеет права… — Нет! — Резкость собственного голоса удивила даже Гермиону. Она схватила Пэнси за руку, и ее пальцы были ледяными. — Не говори. Это не нужно. Он… он и так приходит, когда может. Когда… когда ему самому невыносимо. Мы не даем друг другу обещаний. Мы просто… существуем. Не ломай это. Пожалуйста. Пэнси смотрела на нее, на эту хрупкую, отчаянную хватку. Ее гнев медленно угасал, сменяясь той самой, глубокой, невыносимой печалью, которую они все научились прятать за острыми углами и язвительными шутками. Она перевернула ладонь и сжала холодные пальцы Гермионы в своих теплых. — Прошу, — прошептала Пэнси, и в ее голосе впервые зазвучала беспомощность, — дай мне сделать хоть что-нибудь. Я не могу просто смотреть на это. Гермиона посмотрела на их сплетенные руки, потом на почти нетронутый стакан воды перед собой. И в ее измученных глазах вспыхнула слабая, но настоящая искра чего-то, что было похоже на старую, знакомую решимость. — Тогда заставь меня поесть, Пэнс, — тихо, но четко сказала она. — Прямо сейчас. Я не могу одна. Но с тобой… попробую. Пэнси вздохнула — долгим, сдавленным звуком, в котором было облегчение от того, что хоть что-то можно сделать, и горечь от того, как мало этого «что-то». Она резко махнула рукой официанту, и в ее движении была вся ее натура: не просьба, а приказ. — Два больших завтрака «Полный английский», — бросила она без тени сомнения. — И два двойных эспрессо. Быстро. Она отпустила руку Гермионы, чтобы положить свою ей на плечо, тяжелую, теплую, безоговорочно реальную. — Ладно, кошка. Значит, будем есть. А потом… потом посмотрим. Одно за раз. И ее взгляд, устремленный куда-то за спину Гермионы, в окно, на парижскую улицу, был полон тихой, смертельной решимости. Она что-то придумает. Обязательно придумает. Потому что смотреть, как ее самая сильная и единственная подруга тает на глазах от кошмаров и жажды чужого тепла, она больше не могла. Этот завтрак с Пэнси стал первым якорем, брошенным в бурное море ее внутреннего шторма. Есть было невыносимо — каждый кусок тоста казался безвкусным ватным комом, а запах жареных сосисок вызывал тошноту. Но она смотрела в упрямые, темные глаза Пэнси, которая методично, не торопясь, доедала свою порцию, и повторяла за ней: откусывала, жевала, глотала. Это был не прием пищи, а акт воли, битва, выигранная по очкам. И когда на тарелках остались лишь крошки, а в желудке поселилось непривычное, тяжелое, но живое тепло, Гермиона почувствовала не облегчение, а странную, хрупкую гордость. Она смогла. Пусть это и было самым малым из возможных подвигов. Пэнси не давила, не расспрашивала дальше. Она просто была рядом. Властная, острая, не признающая слабости в других, но для Гермионы сейчас она стала тихой гаванью. Они вышли из кафе, и Пэнси, не спрашивая, взяла ее под руку и повела гулять — не по оживленным туристическим тропам, а по тихим, почти безлюдным набережным канала Сен-Мартен. Солнце грело спину, вода лениво поблескивала, а рядом звучал ровный, чуть насмешливый голос Пэнси, рассказывающей о какой-то нелепой драме с поставщиком тканей в Милане. Это был белый шум, отвлекающий, успокаивающий. И понемногу, сантиметр за сантиметром, ледяная скованность в плечах Гермионы начала таять.

***

Прошло три дня. Кошмары не ушли. Они все еще приходили по ночам, принося с собой холод пота и стук сердца в горле. Драко так и не появился на пороге, и эта пустота по-прежнему ныла под ребрами, тупой, знакомой болью. Но что-то изменилось. Она заставляла себя есть. Каждый день. Даже если это была горсть орехов и яблоко. Даже если приходилось делать это под бубнеж радио, лишь бы заглушить тишину. Она открывала окна нараспашку, впуская в квартиру не только свет, но и звуки города — гул моторов, смех, далекую музыку. Она принимала душ, а не обжигающую ванну. И однажды, проснувшись после особенно тяжелой ночи, она не осталась валяться в постели, глядя в потолок. Она встала, надела кроссовки и вышла на пробежку вдоль Сены. Тело, ослабленное неделями полуголодного существования и недосыпа, протестовало, каждый шаг давался с трудом. Но на обратном пути, с грудью, полной холодного утреннего воздуха, а не паники, она почувствовала не боль, а усталость — здоровую, чистую, физическую. Она купила свежий багет и сыр с рынка и съела его, стоя у окна, глядя, как просыпается Париж. Вкус был почти что настоящим. Она не выздоровела. Но она перестала тонуть. Она научилась держаться на плаву, отталкиваясь от маленьких, твердых островков распорядка: еда, прогулка, душ, чашка чая на балконе в пять вечера. Депрессия не отступила, но ее волны стали меньше, а промежутки между ними — чуть длиннее. Она дышала. Просто дышала.

***

1 июля 2000 года Ресторан был не пафосным, а уютно-шумным, с длинными общими столами и запахом чеснока, зелени и поджаренного мяса, витавшим в воздухе. Пэнси, в ослепительно белой рубашке и с кинжалом-шпилькой в волосах, излучала энергию праздника, который она устроила специально для Гермионы. Весь день они провели вместе: смеялись над глупыми маггловскими фильмами в кинотеатре, примеряли дурацкие шляпы в винтажном магазине, ели мороженое, сидя на ступеньках фонтана. И теперь, за ужином, под щедрые бокалы вина, в глазах Гермионы впервые за долгое время появился не призрачный отсвет, а живой, теплый блеск. Она смеялась. Искренне, громко, закинув голову назад. Это был самый драгоценный звук для Пэнси. — Ну что, — Пэнси подняла свой бокал, ее глаза блеснули опасной, знакомой искоркой. — Первая половина дня — реабилитация. Вторая — разврат. Я знаю один бар… Не для слизеринских снобов. Для… живых людей. С азартом в крови. Бар «L'Alchimiste» оказался именно таким — волшебным, но без пафоса. Он был спрятан во дворе-колодце, и попасть в него можно было только через неприметную дверь, увитую живым хмелем, которая открывалась на пароль (Пэнси, конечно, его знала). — Débauche, — произнесла Пэнси, улыбаясь Гермионе. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь светом плавающих в воздухе шаров-светлячков и голубоватым сиянием самой барной стойки, вырезанной из цельного куска лунного камня. Музыка здесь была не магической, а самой обычной, маггловской — ритмичной, чувственной, заставляющей тела двигаться. Воздух был густ от запаха дыма, дорогого парфюма и чего-то сладкого, возбуждающего — возможно, от самих напитков. Гермиона, раскрасневшаяся от вина и смеха, чувствовала легкое, пьянящее головокружение. Она танцевала с Пэнси, отдаваясь ритму, чувствуя, как недельное напряжение медленно покидает ее мышцы. И именно в этот момент, когда она откинула голову, смеясь чему-то, что сказала Пэнси, ее взгляд столкнулся с другим. Он стоял у барной стойки, наблюдая за ней. Даже не зная его имени, она мысленно окрестила его так: он был высок, строен, но в его осанке чувствовалась не аристократическая вытянутость, а мягкая, кошачья мощь. Его волосы — густые, темные, почти черные, были слегка растрепаны, будто он только что вышел из-под порыва ветра. Но главное — глаза. Небесно-голубые, яркие, как два осколка тропического льда, они смотрели на нее с таким открытым, бесстыдным интересом и одобрением, что по ее спине пробежал разряд. Он был одет просто — темные брюки, рубашка с расстегнутыми двумя верхними пуговицами, но на нем это выглядело как самая дорогая небрежность. В его уголке губ играла ленивая, уверенная полуулыбка. Пэнси, следившая за этим взглядом как ястреб, хихикнула ей прямо в ухо: — Вижу, лекарство само идет в руки. Голубые глаза, темные волосы… классика, но со вкусом. И смотрит на тебя, как на единственный десерт в меню. Что скажешь, кошка? Спонтанность — лучшее противоядие от застоя. — Пэнси, я не… — начала Гермиона, но подруга уже отступала на шаг, подмигивая. — Не думай. Чувствуй. Ты заслужила хоть немного чистой, простой глупости. Без прошлого, без кошмаров, без долгов. Я прикроюсь Тео. Удачи. И она растворилась в толпе, оставив Гермиону одну под прицелом этого голубого взгляда. Он не стал тянуть. С легкостью, выдававшей в нем человека, привыкшего получать то, что хочет, он оттолкнулся от стойки и подошел. — Я видел, как вы танцевали, — сказал он. У него был низкий, бархатный голос с едва уловимым французским акцентом, который окрашивал слова в шелка. — Это было… завораживающе. Вы словно вышли из самого ритма. Меня зовут Джаспер. — Катэрина, — ответила она, и ее собственный голос прозвучал хрипловато от неожиданности и внезапно вспыхнувшего любопытства. Она протянула ему руку и тот поцеловал ее тыльную сторону ладони. Но не так… Разговор лился легко, как вино. Он оказался остроумным, начитанным, путешественником. В общем магглом. Он шутил, не переходил границ, но его голубые глаза постоянно возвращались к ее губам, к изгибу шеи, и в них читалось обещание. Обещание чего-то простого, горячего и необременительного. И после недель тяжелой, спутанной близости с Драко, после всех этих невысказанных слов и совместных кошмаров, эта простота казалась глотком чистого воздуха. Лекарство, как сказала Пэнси. Когда он, наклонившись, спросил шепотом, можно ли проводить ее, она не стала сопротивляться. Не давая себе времени на сомнения, она взяла его за руку. Его пальцы были теплыми, уверенными. Она повела его за собой — через шумную толпу, через темный двор, на пустынную улицу, где воздух пах дождем и свободой. Они шли молча. В ее голове гудел сладкий хмель от вина и от дерзости этого поступка. Она ввела его в свою квартиру, в эту свою тихую крепость, которая за последние дни стала чуть менее враждебной. Дверь закрылась с тихим щелчком, и тишина обрушилась на них, став вдруг оглушительной. И прежде чем свет успел вспыхнуть, он был уже рядом. Его руки обхватили ее талию, прижали к стене в прихожей. Его губы нашли ее — не спрашивая, не сомневаясь. Это был поцелуй опытного мужчины, знающего себе цену: властный, сладкий, технически безупречный. Вкус мяты и дорогого виски. Но что-то было не так. Гермиона ответила на поцелуй, ее руки поднялись, чтобы обвить его шею, но ее разум отстранился, наблюдая со стороны. Его губы были не те. Они не искали, не вопрошали, не несли на себе отпечаток той же боли. Они просто брали. И пока он целовал ее шею, шепча что-то по-французски на ухо, пока его руки скользили по ее бокам, она думала лишь об одном. Думала о других губах — тонких, обычно сжатых в насмешливую линию, но способных стать невыносимо нежными. Думала о других руках — широких, теплых ладонях, которые не просто касались, а держали, будто боялись разбить. Она жаждала не этой красивой, чуждой страсти. Она жаждала той сложной, мучительной, незавершенной близости, которая обжигала и исцеляла одновременно. Она хотела, чтобы ее сейчас прижимал к стене не этот уверенный в себе незнакомец, а тот, чье молчание в последние дни разрывало ее на части. Слезы — от обиды, от разочарования в самой себе, от жгучего понимания своей ошибки — выступили у нее на глазах. Джаспер почувствовал влагу на ее щеке и отстранился, его прекрасное лицо выразило легкое, озадаченное беспокойство. — Chérie? Что-то не так? — спросил он, его голубые глаза заглядывали в ее. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — извиниться, попросить его уйти, — но слова застряли в горле. В этот момент дверь в квартиру, которую она была уверена, что закрыла на ключ, с оглушительным треском распахнулась, врезавшись в стену. В проеме, залитый светом из коридора, стоял он. Драко. Его лицо было маской чистейшего, первозданного спокойствия. Его серые глаза, превратившиеся в стальные лезвия, пронзили Джаспера, а затем перешли на Гермиону, и в них мелькнула такая боль, что у нее перехватило дыхание. Он не сказал ни слова. Он просто вошел внутрь, и движение его было настолько стремительным, что Джаспер даже не успел отреагировать. Кулак Драко со всей силой обрушился на челюсть Джаспера. Звук удара — тупой, костный — оглушительно прозвучал в тишине прихожей. Красавец с голубыми глазами рухнул на пол, застигнутый врасплох, безмолвный от шока и боли. — Вали отсюда! — Голос Драко был низким, хриплым, похожим на рычание раненого зверя. Он даже не смотрел на лежащего. Он смотрел только на Гермиону. — Если ты встанешь, следующим будет сломанная рука. Убирайся из ее дома. Немедленно. Джаспер, придя в себя, метнул на Драко взгляд, поленный ярости и недоумения, но, оценив ситуацию и безумие в глазах противника, предпочел отступить. Он поднялся, потирая челюсть, бросил на Гермиону последний взгляд — теперь уже без намека на обольщение, только холодное презрение, — и выскользнул в дверь. Драко захлопнул ее за ним одним резким движением палочки, и замок щелкнул с такой окончательностью, будто запечатал гробницу. В квартире воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым, прерывистым дыханием Драко. Гермиона стояла, прислонившись к стене, слезы текли по ее лицу беззвучными ручьями. В ней бушевала буря: стыд, легкие нотки появившегося возбуждения, ярость от его вторжения, жалкая обида за Джаспера, которого так грубо вышвырнули, и… и дикое, предательское облегчение, что он здесь. Драко повернулся к ней. Он шагнул к ней, его рука протянулась, чтобы взять ее за запястье. — Не трогай меня! — вырвалось у нее, и она дернула руку назад, как от огня. Ее голос дрожал. — Как ты посмел…? Гермиона рукой вытерла слезы с лица и приподняла подбородок, но дрожащая губа выдавала ее настоящие чувства. Он не стал отрицать. Его пальцы все же сжали ее запястье, но не грубо, а с такой силой, в которой была вся его боль. — Гермиона, — прошипел он, приближая свое лицо к ее. Их дыхание смешалось — ее, пахнущее вином и слезами, его — холодным воздухом улицы, карамелью и дикой яростью. — Я наблюдал. Потому что знал, что ты сделаешь что-то глупое. Что ты побежишь в объятия первого, кто посмотрит на тебя без тени нашего прошлого. Чтобы забыть. Но ты не забудешь, Гермиона. Никогда. — Это не твое дело! — закричала она ему в лицо, пытаясь вырваться. Тщетно. — Ты не приходил! Ты бросил меня одну с этими кошмарами! Ты не имеешь права! — Я имею ВСЕ ПРАВА! — его голос сорвался на крик, в котором прозвучала вся накопленная за эти дни агония. Он прижал ее ладонь к своей груди, прямо к бешено колотившемуся сердцу и наклонился ближе к ней. — Ты чувствуешь?! Это из-за тебя! Ты можешь быть только моей. Понимаешь?! Я пытался… — голос Драко вновь дал дрожь, — Я пытался забыть. Уйти. Чтобы не было так плохо. Чтобы тебе не было больно потом, но… Я не могу без тебя. Он говорил не как влюбленный, а как одержимый. Как человек, нашедший в пустыне единственный источник и готовый убить любого, кто приблизится к нему. — Ты сошел с ума, — прошептала она, но в ее голосе уже не было прежней силы. Было изнеможение. И жажда. Жажда именно этого — этой безумной, всепоглощающей собственности. — Возможно, — он опустил лоб на ее плечо, и его дыхание стало еще более неровным. Вся ярость вдруг вышла из него, оставив только голое, дрожащее откровение. — Я не могу… Я не могу смотреть, как ты ищешь утешение в ком-то другом. Я не могу отпустить тебя. Даже если это уничтожит нас обоих. Прошу… — его голос стал тихим, сломанным, умоляющим. — Прошу, будь моей. Позволь мне быть твоим. Я никогда тебя не отпущу. Никогда. Эти слова — «никогда не отпущу» — прозвучали не как угроза, а как клятва. Как приговор. Как единственно возможное спасение в этом сумасшедшем мире, который они вдвоем создали. И что-то в Гермионе надломилось. Сопротивление, обида, страх — все это рассыпалось в прах под тяжестью его отчаяния и ее собственной, невыносимой тоски по нему. Она перестала бороться. Ее тело обмякло. Она медленно подняла свободную руку и коснулась его щеки. Кожа под ее пальцами была горячей, влажной. Он вздрогнул от этого прикосновения, как от удара током, и поднял на нее взгляд. В его глазах, таких близких, она увидела ту же самую пропасть одиночества и страха, что была и в ней. Это Драко. Драко Малфой. Бледнолицый парень с платиновыми волосами и серыми глазами. Без слов, движимая силой, более мощной, чем разум, она сделала маленький шаг навстречу. Затем еще один. Теперь между ними не было ни сантиметра. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как жар его кожи проникает сквозь тонкую ткань ее платья, прожигая до костей. Он замер, а затем его руки сомкнулись на ее спине, он тихо, скрывая это, хмыкнул, прижимая ее так крепко, будто хотят вдавить в себя, сделать частью своего существа. — Je ne peux penser à personne d'autre que toi. — прошептала Гермиона пьяным и прерывистым голосом. Это был не порыв страсти. Это было падение. Стремительное, неудержимое, в пучину, которую они оба так отчаянно боялись и так безумно желали. Его губы нашли ее: с жадной, почти болезненной нежностью, как будто он пил из нее жизнь, которую сам же и отдавал. Она отвечала с той же силой, ее пальцы впивались в его волосы, срывая с них остатки льда и контроля. — Будь рядом, Драко. — Если ты позволишь. — Он полностью оторвался от ее губ и заглянул в глаза. Гермиона сложила руки на плечи к Малфою и опустила лицо. Он подхватил ее на руки и донес до постели. — Поспи, Гермиона. — промурлыкал он ей на ухо. Драко подвинулся к Гермиона и обвил ее обеими руками. Они утонули во сне, все еще сплетенные, как два корня одного ядовитого дерева, зная, что утро принесет лишь осознание свершившегося и начало новой, еще более опасной войны — войны, в которой они только что сдали друг другу самые важные крепости.