XVIII. Звезды

4 июля 2000 года Волнение перед завтрашним собеседованием в Министерстве было плотным, почти осязаемым клубком внизу живота. Гермиона пыталась заглушить его логикой: перечитывала структуру отделов, повторяла ключевые даты французской магической истории, раскладывала на столе свой самый строгий и элегантный костюм — темно-серый, почти графитовый, с тончайшей белой блузкой. Но мысли разбегались, цепляясь за обрывки кошмаров, за тепло Драко на спине. Она нуждалась в якоре. Не в том, который держит на плаву в шторм, а в том, что напоминает о спокойной воде, о звездах над головой. А он? В чем нуждался он? Именно в этот момент в ее руке завибрировал телефон и отвлек Гермиону от собственных мыслей. На экране — значок полумесяца, который Луна нарисовала на наклейке. Сообщение было многословным, как всегда: «Миона, флюиды предстоящего выбора сегодня смешались с пыльцой акации и тревогой пчел, возвращающихся в улей на закате. Их гул мешает слушать тихий голос правильного решения. Мне нужно посадить новые лунные лютики в ящик на балконе, и их корням требуется компания. Приходи в 16.00. Принеси с собой что-нибудь гладкое и холодное — камень с реки или старую ложку. И пустую коробку. Р. S. Рольф говорит, что у него для тебя есть книга. Или гриб. Пока не уверен.» Гермиона улыбнулась, и клубок тревоги внутри слегка ослаб хватку. Это был именно тот отвлекающий маневр, в котором она нуждалась — не пустая болтовня, а странное, осмысленное действо. Она нашла на кухне старую серебряную ложку с отбитым краем (оставленную мадам Леско «на удачу») и взяла с полки пустую картонную коробку из-под пастилок от горла. Этого должно было хватить.

***

Квартира Луны в этот раз пахла не только полынью и пылью, но и свежей землей, влажным торфом и чем-то острым, цитрусовым. Сама Луна, в огромном фартуке, вышитом звездами и летучими мышами, копошилась у огромного ящика с землей на своем крошечном, заросшем балконе. — Они боятся одиночества, — пояснила она, не оборачиваясь, услышав шаги Гермионы. — Особенно когда их только переселяют. Земля должна помнить тепло рук, иначе корни будут расти не вглубь, а в стороны, ища опоры. На столе в гостиной уже лежал скромный сверток в коричневой бумаге, перевязанный бечевкой. Рядом стоял Рольф, протиравший стекло аквариума, где плавало что-то полупрозрачное, похожее на медузу с глазами совы. — Это не книга и не гриб, — сказал он, кивнув на сверток. — Это споры. Споры Fungus Silentii — «Гриба-тихоголоса». Они не растут в земле. Их нужно высеивать в пыль на забытых книжных полках или в уголки особенно громких воспоминаний. Когда прорастают, они поглощают эхо — не само воспоминание, а его звуковую оболочку. Шепот, крик, скрежет. Может, пригодятся. Гермиона бережно взяла сверток. Идея тишины, выращенной своими руками, казалась безумно прекрасной. — Спасибо, Рольф. Это… неожиданно и очень приятно. Луна позвала их на балкон. Процесс посадки «лунных лютиков» (Ranunculus Lunarius) оказался медитативным ритуалом. Луна объясняла, что каждый клубень нужно было не просто закопать, а «устроить» — повернуть определенной стороной к северу, обложить специально подобранными камешками (гладкими — для лунного света, шершавыми — для удержания дневного тепла), и шептать ему обнадеживающие слова о будущем цветении. — Теперь твоя очередь, — сказала Луна, протягивая Гермионе крошечный, похожий на спящую букашку, клубень. — Но сначала отдай ложку и коробку. Гермиона подала. Луна взяла ложку, внимательно посмотрела на свое отражение в вогнутой поверхности, затем аккуратно воткнула ее ручкой в землю у края ящика. — Чтобы отгонять злые сны, которые могут приползти по земле, — серьезно пояснила она. — Серебро их слепит. Затем она взяла пустую коробку, поставила ее рядом с ящиком и открыла крышку. — А это — для страхов, которые ты принесла с собой. Не для всех. Только для тех, что связаны с предстоящим днем. Выложи их сюда, в коробку. Прямо сейчас. Мысленно. А коробку закрой. Они будут здесь в безопасности, под присмотром ложки, пока ты будешь на собеседовании. Потом заберешь. Это было по-детски просто и гениально. Гермиона закрыла глаза, позволив образу завтрашнего дня — холодным коридорам Министерства, строгим лицам, страху сказать что-то не то — предстать перед внутренним взором. Затем она мысленно, с усилием, будто отрывая куски липкой ткани, сложила этот сгусток тревоги в воображаемую коробку. Открыла глаза. Луна с удовлетворением кивнула и захлопнула картонную крышку. — Вот и все. Теперь сажай. Гермиона опустилась на колени на старый половичок. Земля под пальцами была прохладной, живой. Она сделала маленькую лунку, уложила клубень, присыпала его, обложила камешками, как показывала Луна. И прошептала, глядя на это будущее растение: — Расти сильным. Пусть твои корни найдут воду даже в самой сухой почве. И… цведи красиво. Когда придет время. В этот момент, глядя на свои землистые пальцы и на довольное лицо Луны, она почувствовала прилив такой простой, немудреной радости, что засмеялась. Рольф, наблюдавший за ними с порога, улыбнулся своей мягкой, теплой улыбкой. — Иногда, чтобы понять одно растение, нужно посадить другое, — заметил он философски. После посадок они пили чай из странных синих цветков, который на вкус был похож на мяту и дождь. Разговор плавно перетек на предстоящую пятницу в «L'Alchimiste». Луна, глаза которой заблестели, тут же предложила «согласовать флюиды» и наряды. — Я думаю о чем-то переливчатом, как крыло стрекозы, но темном, как вода в колодце в безлунную ночь, — мечтательно сказала она. — А ты, Миона? Гермиона, все еще чувствуя под ногтями землю, вдруг поняла, чего хочет. — О чем-то… легком. Воздушном. Но не белом. Может быть, цвета увядающей розы? Или пыльного заката. Чтобы танцевать было легко. — О, я чувствую! — воскликнула Луна. — Это флюиды ожидания. Они витают вокруг тебя, розовато-золотистые. Мы найдем! Прощаясь, Луна крепко обняла Гермиону. — Завтра все будет хорошо. Твои страхи — в коробке. А твои корни — уже в земле. И там, и там они в безопасности. — Спасибо, дорогая! — Гермиона взяла за руку Луну. — Знаешь что, Рольф… Я думаю, тебе стоит познакомиться с Невиллом. Вы найдете общий язык. — Это было бы замечательно, — закивала Луна и улыбнулась Гермионе на прощание. Гермиона шла домой с пакетиком спор в одной руке и с легкостью в груди, которой не ощущала с момента покупки билета в Париж. Ритуал с коробкой был, конечно, иллюзией. Но иллюзией целебной. Она действительно оставила часть тревоги на том солнечном, заставленном растениями балконе.

***

Вечером, разбирая почту, она наткнулась на конверт, от которого сразу повеяло домашним теплом и хаосом. Конверт был местами помятый, с пятном, похожим на варенье, а почерк Джинни скакал по строчкам с безудержной энергией. «Моя дорогая, ненаглядная, парижская затворница! Твое последнее письмо я зачитала до дыр! «Прогулки, кофе, подготовка к собеседованию» — звучит так взросло и скучно, что я почти поверила. ПОЧТИ. Потому что между строк я читаю совсем другое! Там пахнет чем-то новым. Не просто свободой, а… тайной. И я этим совершенно обожаа-а-а-ю! Гарри ходит вокруг да около и ворчит, что ты «слишком мало пишешь о слизеринцах», а сам за ужином ловит каждое мое слово о тебе. Он скучает, этот большой болван. Но гордый, как попугай. Говорит, раз ты не зовешь на помощь, значит, справляешься. А я говорю — значит, помощь уже нашла. И она ходит в дорогих пиджаках и пахнет грехом (в хорошем смысле!). Не думай, что мне все равно... Я просто трещу от любопытства! Но буду ждать, пока ты сама не решишь рассказать. Если, конечно, этот «кто-то» достоин моего рыжего солнышка. Если нет — у меня в сумочке всегда есть баллончик с усовершенствованным «Зельем чихания» от Джорджа. На всякий случай. Здесь все по-старому, только веселее. Розы теперь не хихикают, а поют похатные частушки на мелодии гимнов. Ты бы умерла со смеху, дорогая… Пришлось их изолировать. Джордж в восторге, считает это своим лучшим творением. Рон пытался отмыть синюю бороду и стал полосатым, как зебра. Парвати пишет портрет Крюгера для «Ежедневного пророка» — говорит, он обладает «интересной разрушенной аурой». Ах да, самое важное! Письмо от Кингсли пришло официальное, с печатями. Гарри передал тебе все, что нужно, но я стырила копию (он не заметит). Кингсли не просто дал рекомендацию — он написал парижскому начальнику отдела что-то вроде «беру на себя личную ответственность за профессиональные и личные(!!!) качества мисс Грейнджер». Это, котик, не просто проходной билет. Это золотой ключ. Он в тебя верит(!). Так что завтра иди и разнеси их всех своим умом и шармом. Покажи этим изнеженным французам, из какого теста сделаны героини Хогвартса! Жду открытку с видом из окна твоего нового кабинета! И подробностей! Всех! Целую тебя крепко, моя умница, красавица, победительница! Твоя Джинни, которая уже примерила пять платьев для воображаемой поездки в гости к тебе. P.S. Если этот твой «кто-то» обидит тебя хоть на йоту — я, Гарри и Джордж с его чихательным зельем прилетаем первым же рейсом. Шучу. Но только наполовину. P.P.S. Оставляю тебе номер моего сотового….» Гермиона читала и смеялась сквозь навернувшиеся слезы. Письмо было как глоток крепкого, согревающего чая с имбирем — острым, сладким и бесконечно родным. Тоска по дому, по их смеху, по этой безумной, теплой нормальности ударила с новой силой. Но теперь это была светлая тоска, без горечи. Она не хотела назад. Она хотела, чтобы они были здесь, рядом, в этом ее новом мире. Она не могла больше ждать. Схватив телефон, она набрала номер. Между Лондоном и Парижем установилась связь, и через два гудка раздался взволнованный, чуть хриплый от быстрой ходьбы голос: — Алло? Гермиона? Ты где? Все в порядке? — Джин! Все в порядке, лучше некуда! — выпалила Гермиона, и ее голос звучал так радостно и звонко, что она сама себе удивилась. — Я только что получила твое письмо! О Мерлин, я так по вам скучаю! Последующие полчаса были водоворотом смеха, перебиваний друг друга и стремительных новостей с двух берегов Ла-Манша. Гермиона рассказывала про Луну и ее балкон с «лунными лютиками», про странный, но безумно интересный подарок Рольфа: — Нет, Джин, это не гриб, который можно съесть!, Про шпильку от месье Лорана и ее магические свойства: — Он сказал, это амулет! Про поиски платья «цвета пыльного заката» для пятницы. Она с упоением описывала Париж — не достопримечательности, а его живую ткань: запах горячего шоколада в той булочной у моста, старика, играющего на аккордеоне в ее переулке по вечерам, смех детей в Люксембургском саду. Она говорила о предстоящем собеседовании, о легкой дрожи в коленях и о странном спокойствии, которое пришло после визита к Луне. Она делилась планами — не грандиозными, а маленькими, бытовыми: купить правильный горшок для подаренного Невиллом суккулента, разобрать вещи, привезенные из проданного дома, найти магазин с английским чаем, наконец разобрать последние коробки с книгами. И все это время — ни слова о Драко. Не потому, что она скрывала. А потому, что эта часть ее жизни была сейчас слишком новой, слишком хрупкой и слишком… ее собственной. Она боялась, что любые слова, даже сказанные самой Джинни, осквернят эту тихую, сложную реальность, превратят ее в сплетню или предмет для обсуждения. Она хотела оберегать это. Пока не поймет сама. Джинни, чувствуя это незримое, но крепкое заграждение в голосе подруги, не ломилась. Она задавала вопросы о всем остальном, смеялась, давала советы насчет платья: — Красное! Обязательно красное! Или это слишком очевидно?, Передавала приветы от всех и вся. Но в конце разговора, когда они уже прощались, ее голос стал мягче, серьезнее. — Ты с кем? — приглушенно послышалось с того конца трубки. — Отстань. С Блейзом Забини. Он приглашает мне бросить тебя и поехать к нему во Францию. Я уже почти согласна… — начала ворковать Джинвевра со своим мужем. — А ну дай сюда… — закричал Поттер. — Э… Алло. Значит так. Она никуда не уходит. Потому что… — Гарри! — Гермиона захохотала и закатила глаза. — Ой. А, Гермиона! Ну что, заценила, что я подарил жене? Как ваша связь? — Ты — спаситель! Наконец-то можно просто позвонить. Погоди, — заулыбалась Гермиона. — Ты правда думал, что я — Блейз Забини? — Ээээ… Джинни, забирай. Идите вы обе. Джинни забрала телефон обратно и подруги разразились хохотом. — Слушай, Гермиона… Я просто хочу, чтобы ты знала. Что бы там ни было. Что бы ты ни решила. Мы здесь. Всегда. Ты — наше солнце. Даже если ты теперь светишь над Парижем. Так что… будь счастлива, ладно? По-настоящему. Даже если это сложно. Даже если это страшно. Гермиона сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели. — Я… стараюсь, Джин. И знаю, что вы там. Это самое важное. — Любим тебя. Лети и покоряй завтра этот свой французский… М-м-м… Олимп?! — Люблю вас. Безумно. Она положила трубку и долго сидела, глядя в окно на темнеющее небо. Тоска не ушла, но она трансформировалась. Из острой боли — в теплое, согревающее чувство связи. У нее есть якоря. И в Лондоне, и здесь, в Париже. И завтра она сделает шаг, чтобы обрести еще один — профессиональный, взрослый. Мысли ее снова вернулись к пятнице. К «L'Alchimiste». К записке, которая все еще висела в воздухе без ответа. И к тому, что надеть. Внезапно ее осенило. Она встала, подошла к шкафу и достала не платье, а то, что купила в тот самый первый день с Луной, но так ни разу и не надела: широкие шелковые брюки цвета спелой сливы, струящиеся, как вода, и топ из тончайшего кружева с открытыми плечами, почти такого же оттенка. Воздушно, легко, и в то же время — необычно, загадочно. Идеально. Она разложила наряд на кровати рядом со строгим костюмом на завтра. Две стороны ее новой жизни: дневная — собранная, амбициозная, устремленная в будущее. Ночная — легкая, чувственная, живущая моментом. А где-то между ними, в тихом пространстве предрассветных часов, существовала еще одна реальность. Реальность тяжелого дыхания на шее, спутанных платиновых волос на подушке и немого вопроса, заданного на клочке бумаги. Ответ на который она надеялась получить очень скоро. Взгляд ее упал на сверток со спорами «Гриба-тихоголоса», лежащий на столе. Она осторожно развернула его. Внутри, в маленькой бамбуковой коробочке, лежала щепотка искрящейся, серебристо-серой пыли. Гермиона улыбнулась. Завтра, после собеседования, она найдет для них подходящее место. Может быть, на полке рядом с маггловским дневником. Чтобы тишина, которую они принесут, была тишиной выбора, а не пустоты. Она легла спать рано, закончив последние приготовления к завтрашнему дню, Гермиона обошла свою квартиру. Она поправила шторы, проверила, стоит ли на своем месте шкатулка со шпилькой, кольцо и часы, погладила ладонью обложку завтрашней деловой маленькой сумочки. Ритуалы спокойствия. Потом ее взгляд упал на дверь. На невидимые, но всегда ощутимые щиты, которые она, как любая осторожная волшебница, накладывала автоматически каждый вечер: «Repello Inimicum», барьеры против незваного трансгрессирования, простые, но эффективные. Палец с палочкой уже был поднят, чтобы произнести заклинание. И замер. Это не было отчаянной надеждой или планом. Это было… оставлением возможности. Окном. Тихой, непризнанной вслух уступкой той новой, пугающей реальности, где его присутствие было не вторжением, а… ответом. Она медленно опустила палочку. Не отменила все защиты — базовые чары на дверь и окна от физического проникновения остались. Но сложные, многослойные барьеры против магического перемещения внутрь пространства… их она сегодня накладывать не стала. Она оставила дверь в свою крепость приоткрытой. Не настежь. Всего на волшебную щель. На всякий случай.

***

Сон, когда он наступил, был неглубоким, тревожным, пронизанным обрывками будущего собеседования: строгие лица, вопросы на идеальном французском, ее собственный голос, звучащий чуть громче, чем нужно. Она ворочалась, сквозь сон чувствуя тяжесть ответственности и надвигающегося, такого привычного кошмара. И тогда, в самой гуще этого полусна, это случилось. Не громкий треск трансгреггирования. Еле уловимый, как вздох, сдвиг воздуха в комнате. Легчайший звук — падение на ковер двух капель ночной влаги или приземление птицы на балкон. Гермиона не проснулась. Она погрузилась глубже, в более темные, теплые воды. И почувствовала. Сначала — изменение атмосферы. Воздух в комнате стал чуть плотнее, насыщеннее. В нем появился тот самый, узнаваемый шлейф — холодный уличный воздух, смешавшийся с карамелью, дорогой шерстью и усталостью. Потом — тепло. Не от солнца или одеяла. Живое, пульсирующее тепло другого тела, осторожно опускающегося на край матраса. Кровать слегка прогнулась под новым весом. Затем — прикосновения. Не страстные, не требовательные. Совсем наоборот. Робкие, исследующие, почти невесомые. Кончики прохладных пальцев коснулись ее обнаженного плеча, выскользнувшего из-под бретельки майки. Провели по коже чуть дрожащей линией — от плеча к локтю и обратно. Потом ладонь, широкая и теплая, легла плашмя на ее талию поверх тонкой ткани, не прижимая, а просто… покрывая. Словно проверяя реальность ее присутствия, ее позволения. — Да. Я бы сам просил тебя танцевать со мной. Снова и снова. — Прошептал Малфой. Она вздохнула во сне, и ее тело, еще не проснувшееся, само потянулось к нему. Спиной она ощутила его грудную клетку, почувствовала, как поднимается и опускается его дыхание — сначала неровное, от быстрого перемещения или волнения, потом постепенно выравнивающееся, становящееся глубже, спокойнее. И последнее, что она зафиксировала прежде, чем сознание окончательно уплыло в бездонный, исцеляющий покой, — это мягкие волосы. Шелковистые пряди платиновых волос упали ей на шею и щеку, когда он наклонился, чтобы… просто прижаться лбом к ее лопатке. И его дыхание — тихое, ровное, теперь совсем близкое — стало теплым ритмичным бризом на ее коже. Гермиона развернулась и обняла его обеими руками. Он не разбудил ее. Не пытался ничего больше. Он просто пришел. Использовал оставленную ею щель. И устроился рядом, как дикое, осторожное животное, нашедшее наконец убежище от своей личной бури. Его присутствие было не захватом, а капитуляцией. И в этом не было ничего постыдного или пугающего. Была только огромная, всепоглощающая… правильность.

***

Утро 5 июля пришло с первыми бледными лучами, пробивавшимися сквозь щели в ставнях. Гермиона проснулась не от звука, а от его отсутствия. Тепло за ее спиной начало исчезать. Давление матраса с той стороны начало выравниваться. Но воздух в комнате все еще хранил следы — не запах, а скорее эхо присутствия, легкую электрическую пустоту, оставшуюся после разрядки. Гермиона вытянула руку со все еще закрытыми глазами и ухватилась за горячее запястье. — Не уходи. — пролепетала еще заплетающимся языком Гермиона и потянула руку к себе. Драко поддался и снова оказался на кровати. Он положил ладонь на ее щеку и провел по ней большим пальцем. — Прости, — и он… поцеловал ее. Поцеловал ее нос. Так, словно это было привычкой. Так, словно он делал это каждый день. И именно так, как им обоим хотелось. Он в последний раз провел пальцем по ее щеке и ушел. И тогда она услышала. Приглушенный скрип половицы под осторожным шагом. Легкий, почти призрачный звук — возможно, ткань пиджака, задевающая дверной косяк. Пауза. Глубокий, тихий вдох, будто кто-то набирается сил или просто запоминает атмосферу этого места. Затем — мягкий, бархатистый звук почти неслышной трансгреггиации, такой аккуратной, что она могла бы принять ее за лопнувший во сне мыльный пузырь. Тишина. Настоящая, полная. Гермиона лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, где танцевала пыль в солнечном луче. Она не повернулась, не проверила, не вскочила, чтобы убедиться. Ей не нужно было. Грейнджер знала, что его кошмары, должно быть, были особенно беспощадны в эту ночь, раз он, преодолев свою гордыню и все невидимые стены, нашел дорогу к ее порогу. Знала, что им обоим это было нужно. Ему — тихое пристанище. Ей — подтверждение, что эта хрупкая связь не оборвалась, что ее немой призыв был услышан. И, прижав ладонь к тому месту на талии, где несколько часов назад лежала его рука, она с абсолютной, кристальной ясностью осознала еще кое-что. Ей. Это. Нравилось.