XXXV. Скажешь ему это потом

3 августа 2000 года Лондон Утро в коттедже Поттеров начиналось не с кофе, а с… вопля? — ГАРРИ! ОНА НАПИСАЛА! Джинни ворвалась в спальню с такой скоростью, будто за ней гналась стая разъяренных сниджетов. В одной руке она сжимала пергамент, другой размахивала в воздухе, пытаясь одновременно надеть тапок и не упасть. Гарри, спавший сном младенца (младенца, который накануне выпил полбутылки огневиски с Роном), подскочил на кровати, инстинктивно хватаясь за палочку и ища свои очки: — Что? Где? Кто напал? — ПЭНСИ! — Джинни плюхнулась на кровать рядом с ним, едва не приземлившись ему на ногу.  — На кого напала? — Уже чуть спокойнее спросил Гарри, натягивая очки. — Дурак. Пэнси написала! Из Парижа! Слушай… Джинни развернула пергамент, откашлялась и начала читать вслух, с выражением, достойным театральной сцены: — Моя дорогая Джинни, пишу тебе из этого дурацкого Парижа, где все пахнет круассанами и… разбитыми сердцами. Гарри потер глаза, пытаясь проснуться. — Разбитыми сердцами? Это про Нотта? — Тсс! — Джинни махнула на него рукой и продолжила, слегка понизив голос: — Мы с Теодором поссо... Ага... В который раз. Так-так-так… Я уже сбилась со счета. Она сделала паузу, пробегая глазами следующие строки, и, заметив что-то слишком личное, притихла, пробормотав себе под нос: — Это не для твоих ушей, Поттер. — Что там? — Гарри попытался заглянуть в письмо, но Джинни ловко увернулась. — Неважно! Короче, они поссорились, она в отеле, страдает, скучает, перечитывает его письма — двадцать одно письмо за пять дней, представляешь? — и зовет нас в Париж. — В Париж? — Гарри окончательно проснулся. — Прямо сейчас? — Да! — Джинни вскочила с кровати и заметалась по комнате, размахивая письмом, как флагом. — Она пишет: Вы не хотите прилететь в Париж? Так уж и быть, берите с собой рыжего болвана и шикарную Парвати. — Джинни хмыкнула. — Рыжий болван — это, видимо, Рон. А дальше... — она пробежала глазами строчки, и на ее лице появилось то самое выражение: смесь умиления и грусти, которое бывает, когда читаешь чужие сердечные тайны. — Дальше она пишет, что купила духи, которые пахнут как его одеколон, и теперь вся комната провоняла Теодором Ноттом, и она не может открыть окно, потому что боится, что вместе с запахом выветрится последняя надежда… Мерлин мой! Как же это трогательно… — Протараторила Джинни, прижимая кусок пергамента к груди. Гарри молчал, глядя на жену. В ее глазах блестели слезы — не горькие, а какие-то светлые, ностальгические. — Знаешь, — тихо сказала Джинни, — жаль, что тебя с нами не было на восьмом курсе. — Я был занят, — напомнил Гарри. — Аврорские курсы, помнишь? Кингсли сказал, что мне нужно... — Я помню. — Джинни смахнула слезу. — Но ты не видел нас тогда… мы были... странной компанией. Гриффиндорцы и слизеринцы, представляешь? Я, Гермиона, Пэнси, Тео, Блейз. Мы тусовались в Выручай-комнате, пили огневиски, танцевали до упаду, спорили о политике и квиддиче. — Она улыбнулась воспоминанию. — А Пэнси и Тео... они уже тогда смотрели друг на друга так, будто вокруг никого не существовало! Только оба были слишком упрямыми, чтобы признать это. Она помолчала, глядя на письмо в своих руках. — А теперь она сидит одна в отеле, пахнет его одеколоном и не знает, как сделать первый шаг... а он, наверное, сидит где-то у Гермионы и пишет ей двадцать второе письмо. — Джинни решительно встала. — Мы едем в Париж. Сейчас. Собирай чемодан. — Что, прямо сейчас? — Гарри все еще пытался осознать происходящее. — Прямо сейчас. Я уже взяла билеты на самолет. — На самолет? А почему не через камин? — Потому что в письме сказано: не писать совами, они там не принимают. Значит, и камины, наверное, тоже не работают или она не хочет светиться. Мы летим как нормальные магглы. — Джинни уже открывала шкаф и кидала в чемодан первые попавшиеся вещи. — Бери самое необходимое. И надень что-нибудь приличное, а не эту свою старую футболку с «Пивз — наш король». — Это моя любимая футболка! — возмутился Гарри и надул губы. — Вот именно поэтому мы и летим на самолете, а не через камин — чтобы тебя никто не увидел в ней. Уже через час они стояли перед камином в гостиной, с двумя чемоданами и чувством легкого безумия. — Готова? — спросил Гарри, протягивая руку. — Готова. — Джинни сжала его пальцы. — Но сначала заедем к Рону и Парвати. — Они согласятся? — Еще как. Парвати обожает спонтанные авантюры, а Рон… ну, он обожает Парвати. И бесплатный Париж. Они шагнули в зеленое пламя и через секунду вывалились в гостиной Уизли, которая представляла собой уникальное сочетание уюта «Норы» и индийской эстетики — на стенах висели ковры с замысловатыми узорами, а на полке рядом с семейными фотографиями красовалась статуэтка танцующего Ганеши.  Рон, сидевший на диване с куском пиццы, едва не подавился, увидев вываливающихся из камина гостей. — Какого... вы чего? — Париж! — объявила Джинни, отряхиваясь от пепла. — Срочно! Гермиона и Пэнси в беде! В общем, нужна наша поддержка. Собирайтесь, у нас самолет через три часа. Парвати, вышедшая из кухни с чашкой чая, замерла на месте. — Самолет? Мы летим в Париж? Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Берите минимум вещей и побольше энтузиазма. — Джинни уже подталкивала их к лестнице. — Рон, прекрати жевать, у тебя будет время поесть в самолете. — В самолете? — Рон наконец проглотил пиццу и встал, все еще с недоумением глядя на сестру. — А почему не через камин? — Потому что я так решила! — рявкнула Джинни, и этот тон не оставлял места для возражений. Рон мгновенно ретировался наверх собирать вещи. Через сорок минут они уже стояли в аэропорту Хитроу, с билетами на рейс до Парижа и чувством, что происходит что-то грандиозное. — Я никогда не летал на самолете, — признался Рон, с подозрением глядя на взлетающую вдалеке махину. — Оно точно не упадет? — Он, Рон. Самолет — это он. Точно не упадет, — заверила его Парвати, беря под руку. — Я рядом. Рон мгновенно успокоился и даже перестал хмуриться. Джинни смотрела на них и улыбалась, потом перевела взгляд на Гарри, который изучал посадочный талон с таким видом, будто это был секретный документ. — Спасибо, что согласился, — тихо сказала она. — Всегда, — ответил он, беря ее за руку. — За тобой — хоть на край света. Даже если этот край называется Париж и пахнет… как там? А, разбитыми сердцами. — торжественно произнес Гарри, целуя руку жены. Они прошли на посадку, оставляя позади лондонскую серость и устремляясь навстречу приключению.

***

Париж. 6:47 утра Гермиона проснулась от тишины. Не той тяжелой, давящей тишины, которая преследовала ее первые дни после возвращения из Лондона, а от тишины легкой, утренней, наполненной мягким светом, сочившимся сквозь неплотно задернутые шторы. Она полежала немного, прислушиваясь: из гостиной доносилось ровное, чуть свистящее дыхание Тео — он спал на диване, укрытый пледом, который она купила специально для него в маленькой лавке на Монмартре. Пахло вчерашним вином, сыром и какой-то особенной, уютной близостью, которая возникает только между людьми, прошедшими вместе через бурю. Гермиона тихо встала, накинула легкий кардиган поверх пижамы и выскользнула из квартиры. Город только просыпался. Улицы были пустынны, воздух — свеж и влажен после ночного дождя. Она шла не спеша, позволяя ногам самим выбирать дорогу, и через десять минут оказалась на набережной Сены. Река текла медленно, маслянисто-серая в предрассветном свете. Гермиона подошла к перилам, оперлась на них локтями и уставилась на воду, текущую куда-то вдаль, к океану, к другой жизни. Тишина была полной, и только редкие птицы начинали свои первые утренние трели, да где-то вдалеке прогудел первый речной трамвайчик. — Я так скучаю, знаешь, — сказала она вслух. Голос прозвучал тихо, почти шепотом, но в утренней тишине каждое слово было отчетливо слышно. — Мне тебя не хватает. Моя квартира без тебя — это не дом, Драко. Просто стены и мебель. И неважно, сколько там вещей, купленных нами… а в Англию я вернуться не могу, там тоже... не мое. Не теперь. Она вздохнула, провела пальцем по холодному металлу перил. — Мне хорошо здесь, правда. Работа интересная, люди хорошие. Тео пока у меня, мы болтаем по ночам, смеемся, вспоминаем Хогвартс. Это помогает. — Она помолчала. — Но мне не хватает воздуха без тебя, понимаешь? Как будто дышишь, а легкие наполняются не до конца. Как будто чего-то важного не хватает в каждом вдохе. Она повернулась спиной к реке, облокотилась на перила, глядя на просыпающиеся дома Парижа. — Я не понимаю, что происходит. Ты молчишь. Блейз молчит, делает вид что ничего не знает. Ведь все вокруг что-то знают, но никто ничего не говорит... А я хожу и гадаю: ты жив? здоров? думаешь обо мне? ненавидишь меня? — Голос дрогнул. — Любишь? Как я… Она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. Слез не было — выплакала уже все за эти дни... но пустота в груди была. И вдруг она почувствовала взгляд. Это было странное, почти физическое ощущение: чьи-то глаза на своей спине. Она резко обернулась. На фонарном столбе, в паре метров от нее, сидела сова: обычная серая сова, каких тысячи в магическом мире. Она сидела неподвижно, склонив голову набок, и смотрела на Гермиону круглыми желтыми глазами. Гермиона замерла. На секунду ей показалось... но нет. Просто сова. Обычная сова, греющаяся на утреннем солнце. Она вопросительно подняла бровь. Сова, будто только этого и ждала, встрепенулась, расправила крылья и бесшумно взмыла в воздух, исчезая за крышами домов. Гермиона проводила ее взглядом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Глупости, — сказала она себе. — Просто сова. В Париже полно сов… Но ощущение чужого присутствия не отпускало ее всю дорогу домой. Она зашла в ближайшую булочную, где купила свежих круассанов, багет и, по внезапному порыву, дюжину яиц. Вернувшись в квартиру, она застала Тео в том же положении — спящим, уткнувшись носом в подушку, из-под пледа торчала только взлохмаченная макушка. Он что-то пробормотал во сне, перевернулся на другой бок и затих. Гермиона улыбнулась и тихо прошла на кухню. Нужно было чем-то занять руки, отвлечься от утренних мыслей. Когда она в следующий раз обернулась, Тео уже не спал: он сидел на диване, взлохмаченный, сонный, в той же помятой футболке, в которой вчера ходил, и с таким несчастным видом, будто его только что разбудили и заставили сдавать экзамен по зельеварению. — Кофе есть? — прохрипел он. — Будет. — Гермиона прошла на кухню и поставила сковороду на плиту. — Яичницу будешь? — Буду все. — Тео поднялся и, пошатываясь, поплелся за ней. — Я голодный, как стая оборотней после полнолуния. — Красивое сравнение. — Я поэт в душе. Он уселся за маленький кухонный стол, параллельно натягивая мятую футболку, наблюдая, как Гермиона ловко разбивает яйца, взбивает их вилкой, добавляет соль, перец и немного сливок — секрет, которому ее научила мама еще в детстве. — Знаешь, — сказал Тео, глядя на ее сосредоточенное лицо, — ты удивительная. — Почему? — Потому что в шесть утра, после бессонной ночи, с разбитым сердцем и кучей проблем на работе, ты стоишь и жаришь яичницу для такого идиота, как я… И делаешь это так, будто это самое важное занятие в мире. Гермиона усмехнулась, не оборачиваясь. — Может, это и есть самое важное. Заботиться о тех, кто рядом. — Философия Грейнджер. — Лучшая философия. Она поставила перед ним тарелку с пышным омлетом и круассанами. Тео вдохнул запах и зажмурился от удовольствия. — Ты выйдешь за меня? — спросил он с набитым ртом. Гермиона засмеялась. — Только если Пэнси даст добро. — Боюсь, не переживу дуэль с Малфоем. Так и быть, пусть забирает тебя. Они рассмеялись, и Гермиона включила проигрыватель. Тот самый, стоящий на подоконнике. Из динамиков полилась знакомая мелодия — та самая, старая, которую она любила в детстве.  Ain't No Mountain High Enough Тео поднял голову, прислушался. — Это что? — Маггловская классика. — Гермиона прибавила громкость. — Шестидесятые. Про любовь, которая преодолевает все. — Звучит оптимистично. — Тео отложил вилку и вдруг, к ее изумлению, начал подпевать. Фальшиво, но с таким энтузиазмом, что это было невозможно слушать без улыбки. — Listen, baby! — орал он, размахивая вилкой, как дирижерской палочкой. — Ain't no mountain high! Ain't no valley low! Ain't no river wide-e-e enough, baby! Гермиона расхохоталась и присоединилась. Они пели вдвоем, стоя на маленькой парижской кухне, с разбитыми сердцами и полными тарелками, и это было так абсурдно и так правильно, что слезы наворачивались на глаза — но не от горя, а от этого странного, безумного счастья быть живым. Когда песня закончилась, они замерли на секунду, тяжело дыша от смеха и пения. Потом переглянулись. — Наши отношения нужно возвращать, — сказал Тео. — Наши, — кивнула Гермиона. — И твои. И мои. Все. — Согласен. — Он поднял кружку с кофе, как бокал. — За то, чтобы мы не сдавались. Она чокнулась своей кружкой. — За это. Они пили кофе, и в голове у Гермионы крутилась одна мысль, простая и пугающая: А что я скажу Драко, когда увижу его? Она пыталась представить эту встречу, подбирала слова, репетировала в уме — но мысли разбегались, как тараканы от света. Ничего не получалось. Ни одного готового предложения. Наверное, просто посмотрю на него. И пойму. Или не пойму. Хотя бы увижу. — Кстати, — сказала она, отвлекаясь от мыслей, — Пэнси написала мне сегодня утром. Тео замер с кружкой у губ. — Что? — Написала. Наконец-то. — Гермиона старалась говорить спокойно, хотя видела, как у Тео задрожали пальцы. — Предложила встретиться сегодня вечером. В кафе в волшебной части Парижа. Называется "Le Soir"  Я там никогда не была. — Она... — Тео сглотнул. — Она сказала что-то про меня? — Сказала, что хочет все объяснить. И... — Гермиона помедлила, — я думаю, она хочет, чтобы ты тоже пришел. Прямо не сказала, но... — Я приду, — перебил Тео быстро, слишком быстро. — Если она там будет, я приду. Даже если она меня пошлет, я приду. Просто чтобы увидеть. Гермиона улыбнулась. — Тогда пойдем вместе. День прошел в каком-то приятном, ленивом ритме. Тео помог ей убрать со стола, потом ушел в душ, а Гермиона устроилась с телефоном на диване, отвечая на рабочие сообщения. Зазвонил телефон — официальный, министерский. Она вздохнула и приняла вызов. — Алло? Да, месье Тибо, доброе утро... Да, я получила отчет Марселя... Нет, я еще не успела его проанализировать, но сегодня обязательно... Тео вышел из душа, мокрый, взлохмаченный, в трениках и с полотенцем на плечах, и увидел, что она говорит по телефону. Его лицо приняло выражение нашкодившего ребенка. Он начал ходить по квартире и рассматривать все: фотографии, картину Парвати, висящую на стене, свернутый ковер. Он подкрался к ней на цыпочках и зашептал, размахивая руками: — А это у тебя откуда? Ты не видела мой второй носок? А круассаны остались? Можно мне еще кофе? Гермиона закатила глаза и замахала на него рукой: — Не мешай, я с важным дядей разговариваю! — Зашипела она. — Да, месье Тибо, я поняла... Нет, это не к вам, это... соседи... Да, до завтра. Она нажала отбой и уставилась на Тео, который замер с невинным выражением лица. — Ты специально? — Не специально. — Он моргнул своими огромными глазами. — Но если честно, я просто хотел проверить, можешь ли ты одновременно решать международные магические проблемы и терпеть меня. — Могу, — признала она. — Но это требует практики. Он ухмыльнулся и ушел искать носок. Гермиона смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри разливается тепло. Да, она скучала по Драко. Да, боль никуда не делась. Но рядом был друг. Настоящий. Это помогало не утонуть.

***

Они шли по узким улочкам волшебной части Парижа, и Гермиона в который раз поражалась, как этот город умеет быть разным: обычные парижские дома здесь перемежались с магическими витринами, где летали волшебные шляпы, самозашнуровывались ботинки и переливались разноцветными огнями зелья в пузатых бутылках. Тео шел рядом, нервно теребя рукав рубашки. Он оделся тщательнее обычного — светлые брюки, темно-синий пиджак, волосы уложены с художественным беспорядком. Гермиона понимала его состояние и не трогала, давая пространство. Вдруг чья-то рука легла ей на плечо, а ладонь закрыла глаза. — Угадай кто! — Басом пронеслось у уха. Она замерла на секунду, парализованная страхом. Сердце подскочило к горлу, в висках застучала кровь — за месяцы в Париже она отвыкла ждать опасности отовсюду. Но запах... знакомый запах мыла, домашнего уюта... Размер ладони, тепло пальцев... — ГАРРИ?! — Она резко развернулась и врезала ему кулаком в плечо: не сильно, но ощутимо. — Черт бы тебя побрал! Ты меня очень испугал! Гарри Поттер стоял перед ней, сияя улыбкой, которая могла осветить целый квартал. На нем были обычные джинсы и легкая куртка, очки чуть сползли на нос, а волосы торчали в разные стороны с привычным художественным беспорядком. — Прости, прости, — он все еще смеялся, потирая плечо. — Не удержался. Твое лицо... Мерлин, надо было это видеть! — Я тебе покажу лицо! — Гермиона все еще отходила от испуга, но гнев уже сменялся радостью. — Ты как здесь? Почему? — Долгая история. — Гарри наклонился и поцеловал ее в щеку. — Но, кажется, у нас сегодня вечер сюрпризов. — Гарри Поттер, — раздался рядом голос Тео. В нем не было враждебности, скорее удивление. — Нотт. — Гарри протянул руку. — Давно не виделись. — Ухмыльнулся он. — Да уж, Поттер! — Тео пожал его руку, и в этом рукопожатии не было ни капли прежней вражды. Только уважение двух взрослых мужчин, которые когда-то были по разные стороны баррикад, а теперь оказались в одной лодке. — ГАРРИ, ТЫ НУ ОЧЕНЬ МЕДЛИТЕЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК! Джинни вылетела из-за угла с такой скоростью, что чуть не сбила с ног прохожего волшебника, который нес стопку пергаментов. Она промчалась мимо него, даже не извинившись, и налетела на Гермиону, сжимая ее в объятиях, от которых затрещали ребра. — Миона! Мионочка! Пари-и-иж! Мы здесь! Мы прилетели! — Джинни, я... задохнусь... — прохрипела Гермиона, но обнимала подругу в ответ с такой же силой. Потом отстранилась и огляделась: за Джинни показались Рон — в смешной соломенной шляпе, которую он, видимо, купил по дороге, и Парвати — элегантная, как всегда, в легком летнем платье и с идеальной укладкой, несмотря на перелет. — Вы все здесь, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Вы все приехали! — А ты думала, мы бросим тебя в этой стране круассанов и разбитых сердец? — фыркнула Джинни. — Ни за что. Гермиона смотрела на них — на свою странную, разношерстную семью, собравшуюся здесь, в Париже, ради нее, — и чувствовала, как пустота внутри заполняется чем-то теплым. От этого мир становился чуть менее холодным. Он должен быть здесь, — подумала она, глядя, как Джинни обнимает Тео (тот сначала опешил, потом неуклюже похлопал ее по спине). — С ними. Со мной. В этой странной, сумасшедшей семье, которую мы собрали из осколков прошлого. Но его не было. И эта мысль кольнула остро, но уже привычно.

***

Они гуляли по волшебной улице, разглядывая витрины и болтая обо всем на свете. Рон купил себе мороженое, которое меняло цвет в зависимости от настроения (сейчас оно было ярко-оранжевым — от восторга), и с энтузиазмом перемазывал им нос. Парвати делала вид, что это ужасно, но смотрела на него с такой нежностью, что все было понятно без слов. — Смотри, — Джинни толкнула Гермиону локтем и кивнула в сторону. Из-за угла показались две фигуры: Пэнси Паркинсон — в идеальном черном платье, с идеальной укладкой и идеальным макияжем, скрывающим следы бессонных ночей, а рядом с ней — Блейз Забини, элегантный, как всегда, с легкой улыбкой на губах. Пэнси увидела их компанию, на секунду замерла, потом расправила плечи и направилась прямо к Гермионе. — Кошка, — тепло сказала она, подходя. В ее голосе не было обычной насмешливости, только усталость и что-то похожее на вину. — Прости, что не отвечала. Я была... не в себе. — Все в порядке, — тихо ответила Гермиона. — Главное, что ты здесь. Пэнси кивнула, коротко обняла ее — быстро, по-деловому, но в этом жесте чувствовалось больше, чем в любых словах, а потом ее взгляд скользнул дальше и остановился на Тео. Он стоял в стороне, бледный, сжав руки в кулаки, и смотрел на нее так, будто от этого взгляда зависела его жизнь. Пэнси медленно подошла к нему. Остановилась в шаге. — Нотт, — сказала она тихо. — Пэнс, — ответил он. Голос дрогнул. — Мы можем... поговорить? — спросила она. Впервые в жизни Гермиона слышала в голосе Пэнси Паркинсон неуверенность. Тео кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Пэнси взяла его за руку, просто взяла, переплела пальцы, и потянула в сторону, к маленькому скверику в конце улицы, где журчал фонтан и росли волшебные цветы, светящиеся в сумерках. Гермиона смотрела им вслед и чувствовала, как сжимается сердце. За них. За себя. За всех. — Пусть поговорят, — сказал Блейз, подходя к ней. — Им это нужно. Она кивнула. — Он не знает? Или не захотел приходить? — Спросила Гермиона, обнимая Забини. В ответ он лишь сжал ее руку и приулыбнулся.

***

В скверике было тихо и сказочно. Фонари горели мягким золотистым светом, цветы покачивались на легком ветерке, а фонтан пел свою тихую, успокаивающую песню. Тео и Пэнси сели на скамейку, оставив между собой сантиметровое расстояние, которое казалось непреодолимой пропастью. — Я прочитала все твои письма, — сказала Пэнси, глядя на фонарь напротив. — Все двадцать одно. — Я думал, ты их выбросила… — С ума сошел? Я их храню под подушкой. — Она помолчала. — Знаешь, какое мое любимое? Он покачал головой. — Пятое, где ты написал: Я не знаю, как быть тем, кто тебе нужен, но я готов учиться. Каждый день. Каждую минуту. Если ты позволишь. — Ее голос дрогнул. — Я перечитывала его семь раз. — Пэнс... — Дай мне закончить. — Она повернулась к нему, и в ее глазах блестели слезы, которые она даже не пыталась скрыть. — Я дура, Тео. Я сбежала, потому что испугалась. Испугалась, что мы снова войдем в этот круг — ссора, молчание, примирение, снова ссора. Испугалась, что не выдержу... А потом поняла, что без тебя мне в тысячу раз страшнее. Без тебя я не живу — я существую. Дышу, ем, сплю, но внутри — пустота. И никакие духи, пахнущие твоим одеколоном, не могут ее заполнить. Тео молчал, глядя на нее. В его глазах стояли слезы. — Я люблю тебя, — сказала Пэнси просто. — Сильнее, чем кого-либо в этой жизни. И я сделаю все, чтобы мы смогли пройти через это. Я готова учиться. Я готова ждать. Я готова говорить, даже когда больно. Только... только не уходи. Пожалуйста. Она протянула руку и коснулась его щеки, влажной от слез. — Ты — самое лучшее, что было в моей жизни. — Сказал Теодор Нотт. — И я не хочу терять тебя из-за собственных страхов. Тео перехватил ее руку, прижал к губам, целуя пальцы, один за другим, не скрывая слез. — Я никуда не уйду, — прошептал он. — Никогда. Даже если ты будешь гнать меня. Я буду стоять под дверью и писать письма. Двадцать второе, тридцатое, сотое. Пока ты не поймешь, что я — твой. Весь. Навсегда. Пэнси всхлипнула и уткнулась лицом ему в плечо. Он обнял ее, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что она снова исчезнет. — Дурак, — прошептала она в его рубашку. — Мгм, — кивнул он в ее волосы. — Люблю тебя. — И я тебя люблю. Фонтан пел свою вечную песню. Цветы светились мягким светом. Где-то вдалеке смеялись их друзья. А они сидели на скамейке, обнявшись, и не могли разомкнуть рук, потому что наконец-то поняли то, что должны были понять давно: любовь — это не когда легко. Любовь — это когда трудно, но ты все равно выбираешь этого человека. Каждый день. Каждую минуту. — Тео, — начала Пэнси. — Да? — Нам нужно что-то сделать. — Пэнси взяла плечи Тео в руки и посмотрела ему в глаза. — Я не знаю, что знаешь ты… Лично я — не знаю почти ничего. Знаю, что она любит его, а он любит ее. Знаю, что он такой же дурак, как и все мы, и потому ломает все, оправдывая это тем, что «боится сломать». Я хочу их спасти. С момента окончания войны я не видела Гермиону… такой. Она с ним настоящая. И, веришь ты или нет… — Он с ней тоже. — Кивнул Тео. Тео и Пэнси вернулись к остальным, держась за руки, с красными глазами, но с такими лицами, будто заново родились. Пэнси была Пэнси — то есть мгновенно приняла независимый вид и отпустила какую-то колкость в адрес Рона, но Тео, сжимавший ее ладонь, сиял так, что мог бы заменить солнце над Парижем. — Ну наконец-то, — фыркнула Джинни, но в ее глазах блестели слезы. — А то я уже устала смотреть на эти ваши качели. — Идемте в ресторан, — сказал Блейз, беря ситуацию в свои руки. — "Le Soir" нас ждет, а я умираю с голоду. Пэнси, ты забронировала? — Да, — кивнула она. — На всю нашу безумную компанию.

***

Ресторан "Le Soir" оказался именно таким, каким и должен быть идеальный парижский вечерний ресторан — уютным, с приглушенным светом, белыми скатертями и видом на волшебную улицу. Официанты бесшумно скользили между столиками, в воздухе пахло травами и чем-то вкусным, а с потолка свисали хрустальные люстры, в которых плавали маленькие светящиеся шарики. Они расселись за длинным столом у окна. Гермиона оказалась рядом с Джинни и Гарри, напротив нее устроились Пэнси и Тео, не размыкающие рук, а по левую руку от Гермионы — Блейз, Рон и Парвати. — Обожаю французскую кухню, — объявил Рон, изучая меню с видом завоевателя. — Что тут самое мясное? — Все, — усмехнулась Парвати. — Но ты, пожалуйста, не обляпайся, как в прошлый раз в итальянском ресторане. — Я не обляпался, я просто... изучал текстуру соуса пальцем. Все засмеялись. Гермиона ловила себя на том, что улыбается, не переставая. Лишь одно не давало покоя. Драко не было рядом. Дверь ресторана открылась, и вошла Падма Патил. Она была в легком платье цвета слоновой кости, волосы рассыпаны по плечам темной волной, на губах — легкая, чуть смущенная улыбка. Она искала кого-то взглядом и, найдя, слегка покраснела. Блейз поднялся из-за стола с грацией хищника, который наконец нашел свою добычу. Он подошел к ней, взял ее руку и, глядя прямо в глаза, поднес к губам. Поцелуй был легким, почти невесомым, но в этом жесте было столько интимности, столько невысказанного, что зал вокруг, казалось, замер на секунду. Падма вспыхнула, но не отвела взгляда. — Рад тебя видеть, — сказал Блейз тихо. — Я тоже, — улыбнулась она. Он повел ее к столу, придерживая за талию легким, собственническим жестом. Гермиона смотрела на это и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Драко сделал бы это по-другому, — подумала она. — Он бы не просто поцеловал руку. Он бы задержал взгляд на секунду дольше, чтобы я поняла — я единственная в этой комнате. Он бы улыбнулся той своей редкой, теплой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. Он бы сделал это... лучше. Красивее. Только для меня. Она отвела взгляд, сделала глоток вина, стараясь не думать, но мысль уже засела, как заноза: Где ты? Почему тебя нет здесь, со мной, с нами? — Гермиона? — Джинни коснулась ее руки. — Ты в порядке? — Да, — улыбнулась она. — Просто задумалась. Ответ на вопрос возник так же быстро, как и сам вопрос.  Потому что я тебе сказала. Ужин был шумным, веселым, полным смеха и воспоминаний. Рон умудрился-таки обляпаться соусом, Парвати закатила глаза, но тут же аккуратно промокнула его салфеткой. Пэнси и Тео сидели так близко, что, казалось, пытались слиться в одно целое. Блейз и Падма говорили о чем-то тихо, склонив головы друг к другу, и в их жесте было столько интимности, что никто не решался вмешаться. Гарри рассказывал смешные истории из аврората, Джинни перебивала его и добавляла свои комментарии. Они смеялись, вспоминали, перебивали друг друга, и Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри, в той самой пустоте, где еще недавно был только холод, начинает проклевываться что-то теплое. Живое. Однако все еще не заполняя холод.

***

После ужина они вышли гулять по главной волшебной улице Парижа. Вечер был теплым, мягким, напоенным ароматами цветов и свежей выпечки. Витрины светились разноцветными огнями, где-то играла музыка, парочки прогуливались, взявшись за руки. Гермиона шла чуть позади всех, наблюдая за своими друзьями. Пэнси и Тео — наконец-то вместе, не скрываясь, не споря, просто наслаждаясь друг другом. Блейз и Падма — тихие, загадочные, полные невысказанного. Рон и Парвати — смешные, шумные, но такие родные. Гарри и Джинни — идеальный баланс, который они выстраивали годами Идеальные пары, — подумала Гермиона. — У всех, кроме меня. Она остановилась у витрины маленького магазинчика, где продавались волшебные музыкальные шкатулки. Внутри кружилась крошечная балерина под мелодию, которую Гермиона где-то слышала. Знакомую. Щемящую. — Скучаешь? — раздался рядом голос Гарри. Она не обернулась. — Только об этом и думаю. — Знаю. — Он встал рядом, тоже глядя на витрину. — Я вижу это по тебе. Я видел это на свой день рождения. — Ты… понял? — Конечно я понял, Герм. Ты улыбаешься, смеешься, но в глазах... там кто-то отсутствует. Онотсутствует. — Ты... против? — Голос дрогнул.  — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Когда ты прислала нам первое письмо. Первое, с момента как он появился в твоей жизни. Там было… было что-то. Что-то, что исчезло во время войны и долго не возвращалось. Гермиона помолчала, а потом Поттер положил руку ей на плечо. — Он появится. Я не знаю когда и как, но появится. Такие вещи просто так не заканчиваются. — Откуда ты знаешь? — Потому что я вижу, как ты на него смотришь. И как он смотрит на тебя. Это не иллюзия. Это реальность. Просто сейчас она спряталась за тучами. Гермиона повернулась к нему, заглянула в зеленые глаза, такие родные, такие знакомые с одиннадцати лет. — Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что ты есть. — Всегда, сестренка. — Он обнял ее, прижимая к себе. — Всегда. Где-то вдалеке смеялись их друзья. Париж сиял огнями. А Гермиона стояла, прижавшись к Гарри, и верила — наперекор всему, — что однажды в этом сиянии появится и его лицо. Серебристые глаза, редкая улыбка, руки, которые знают каждый изгиб ее души. Драко, — подумала она, глядя в ночное небо. — Я жду тебя. Где бы ты ни был, что бы ни делал — я жду. Дай мне сказать. Я извинюсь, я сделаю все, чтобы быть рядом с тобой снова… и… и больше никогда тебя не терять. Гарри двинулся вперед, а Гермиона еще некоторое время стояла на месте, позволяя себе эту минуту слабости, потом глубоко вздохнула и пошла за остальными, стараясь не отставать слишком сильно. Улица была заполнена вечерней жизнью: волшебники и ведьмы спешили по своим делам, смеялись, болтали, заходили в ярко освещенные лавки. Гермиона почти догнала своих друзей, когда вдруг почувствовала чье-то присутствие за спиной. — Гермиона! — раздался мелодичный, сияющий голос, от которого у нее по спине пробежали мурашки. — Какая встреча! Я так рада тебя видеть! Она обернулась. Кэтрин Голдштейн стояла прямо перед ней, сияя своей ослепительной, солнечной улыбкой. В свете уличных фонарей она казалась сошедшей с обложки журнала — безупречное каре цвета спелой пшеницы обрамляло идеальное лицо, ярко-синие глаза лучились добротой и теплом, а легкое летнее платье подчеркивало стройную фигуру. — Кэтрин, — выдохнула Гермиона, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Я... я не ожидала тебя здесь увидеть. — Я тоже не ожидала! — Голдштейн рассмеялась: легко, мелодично, заразительно. — Просто решила прогуляться по вечернему Парижу, знаешь ли, такая красота! А тут ты. Как поживаешь? Ты пропустила наши сессии, я очень волновалась. — Все хорошо, — автоматически ответила Гермиона. — Просто было много дел, друзья приехали... — Друзья — это прекрасно, — кивнула Кэтрин, и в ее глазах мелькнуло что-то, чему Гермиона не нашла названия. — Но ты же знаешь, Гермиона, что некоторые раны требуют более тщательного лечения. Нельзя просто так бросать терапию на полпути. — Я знаю, — сказала Гермиона. — Я позвоню тебе на днях, договоримся о встрече... Она говорила, но внутри, где-то глубоко, в самом темном уголке сознания, начало нарастать странное, липкое беспокойство. Что-то было не так. Кэтрин улыбалась, сияла, излучала тепло — но это тепло вдруг показалось Гермионе неестественным, каким-то... слишком правильным. Слишком идеальным. Легилименция, — подумала она. — Она же легилимент, она просто считывает мое состояние, это ее дар, это нормально... Но беспокойство не уходило. Оно росло, заполняя грудную клетку холодом. Кэтрин сделала шаг ближе. Еще один. Ее синие глаза смотрели прямо в душу, и в них больше не было тепла. Там была ледяная, спокойная пустота. — Ты что-то чувствуешь, да? — спросила она тихо, почти ласково. — Какой-то дискомфорт? Это нормально. Ты просто устала. Тебе нужно отдохнуть. И прийти ко мне на сеанс. — Я... — Гермиона попыталась отступить, но Кэтрин вдруг крепко, до боли, сжала ее запястье. То самое запястье, на котором когда-то Беллатриса вырезала «грязнокровка». Шрам под пальцами Голдштейн запульсировал, заныл, будто живой. — Как же ты не понимаешь? — прошептала Кэтрин, наклоняясь к самому уху Гермионы. Ее голос был все таким же мелодичным, но теперь в нем звучала сталь. — Грязная кровь не лечится за несколько недель. Ты думала, что сможешь просто взять и стать счастливой? Забыть, кто ты есть на самом деле? Гермиона дернулась, пытаясь вырваться, но хватка была железной. Страх ледяной волной ударил в сердце. Она открыла рот и закричала: — ГАРРИ! Крик разорвал вечернюю тишину. Вдалеке, там, где ушли друзья, послышался шум — они обернулись, увидели, начали двигаться обратно. Но до них было слишком далеко. Кэтрин усмехнулась — и в этой усмешке не осталось ни следа от прежнего сияния. — Передай привет Малфою старшему, грязнокровка, — прошептала она и взмахнула палочкой. — Сектумсемпра. Обливио Корде. Два луча были почти невидимыми — серебристо-белые, похожие на разряд молнии.  Мир взорвался болью.  Она не успела даже закричать. Тело пронзила агония — тысячи невидимых лезвий начали резать кожу, мышцы, каждую клетку. Она рухнула на асфальт, и холод камня обжег спину сквозь разрывающуюся ткань платья. Порезы появлялись один за другим — на руках, на ногах, на животе. Кровь заливала глаза, капала с подбородка, текла по шее. И, казалось, сердце начинает замедляться. Шрам на запястье горел так, будто его выжигали заново раскаленным железом. Слово «грязнокровка» пульсировало в такт сердцу, напоминая о той, другой ночи, о другом подвале, о другом лице, склонившемся над ней с безумной улыбкой. Гермиона билась в конвульсиях на холодном асфальте. Из ноздри потекла теплая, соленая струйка крови. Она попыталась закричать, но из горла вырвался только сдавленный, булькающий хрип. Сквозь пелену боли и крови она видела, что происходит вокруг. Кэтрин не успела сбежать. Но она была не одна. Из тени выступили фигуры в темных мантиях. Пожиратели? Но их не может быть, Волан-де-Морт мертв, война кончилась... Гарри, Блейз, Рон и Тео уже вступили в дуэль. Слышались хлопки трансгрессии, вспышки заклинаний, крики. Джинни и Пэнси прикрывали друг друга, их голоса звучали резко, командно. Парвати и Падма — она мельком увидела, как сестры сражаются спина к спине, — отбивали атаки. А она лежала на холодном асфальте и умирала. Боль была невыносимой. Каждое движение, каждый вздох — и новые порезы, новая кровь. Она слышала где-то далеко, приглушенно, звуки битвы, но они уходили, таяли, как эхо в горах. А сердце билось все медленнее. И вдруг она почувствовала его. Не увидела — почувствовала. Тот самый запах. Запах, который она вдыхала каждую ночь, засыпая у него на плече. Запах, который выветрился из ее квартиры, но навсегда остался в памяти. Она повернула голову налево — насколько позволили сведенные судорогой мышцы. И увидела. Драко Малфой стоял над ней, и в его глазах был такой ужас, какого она не видела никогда. Даже в той проклятой гостиной, когда над ней склонилась Беллатриса, у него не было такого лица. Серебристые глаза, обычно такие холодные и насмешливые, сейчас были полны такой боли, такой паники, что у нее сердце разрывалось — хотя, казалось, разрываться уже нечему. Вокруг них мерцал прозрачный купол — защитный щит, который он наложил мгновенно, отсекая их от битвы. Она почувствовала, как его руки осторожно, почти невесомо, приподнимают ее голову и кладут себе на колени. Асфальт под ней был мокрым от крови — ее крови. — Д... Драко... — прошептала она еле слышно. Голос не слушался, слова тонули в крови, заполнявшей горло.  — Блять, блять, блять, — шептал он, и в этом шепоте было столько отчаяния, что у нее защипало в глазах. — Гермиона, слышишь меня? Что за заклинание? Скажи мне! Что она сделала? Она попыталась вспомнить.  Обливио Корде. Она слышала это название только однажды, в каком-то старом трактате о темных искусствах, который читала в Запретной секции на пятом курсе. Редкое, забытое проклятие. Оно не просто режет — оно разрывает ткани изнутри, заставляя тело уничтожать само себя. — Д.. два... — выдохнула она. — Два заклинания, — прошептал Драко. — Скажи мне, какие? Скажи! — Руки Малфоя дрожали, он держал ими самые глубокие порезы, из которых хлестала кровь. — Об… обливио корде. — Выдохнула Гермиона. — И… Сект… Сектум… Драко кивнул, и его лицо стало сосредоточенным, хотя руки дрожали. Он начал шептать контрзаклинание — тихо, быстро, почти беззвучно. Так же, как Снейп когда-то лечил Драко. Его палочка скользила над ее телом, оставляя за собой теплый, золотистый след, и порезы начинали затягиваться, кровь останавливаться. — Пожалуйста, Гермиона, — шептал он, не переставая. — Держись. Не говори ничего, слышишь? Пожалуйста. Просто дыши. Блять. Дыши, слышишь? Гермиона… Она смотрела на него снизу вверх, на его бледное лицо, на тонкие пальцы, сжимающие палочку, на глаза, в которых стояли слезы, которые он даже не пытался скрыть. Он был здесь. Он пришел. Он спасал ее. — Д... драко... — попыталась она снова. — Молчи, молчи, Гермиона, — оборвал он, но голос его дрогнул. — Но не отключайся, ладно? Смотри на меня. Просто смотри на меня. Сейчас мы перенесемся... блять, нет, аппарировать нельзя... Он поднял взгляд — и встретился глазами с Гарри Поттером. Тот стоял в паре метров, тяжело дыша, с палочкой наготове. Его лицо было испачкано сажей, очки треснули, но глаза — зеленые, пронзительные — смотрели прямо на Драко. Смотрели и видели. Видели, как он держит ее, как залечивает раны, как трясутся его руки. Гарри кивнул. Один короткий, резкий кивок. И снова бросился в бой. Драко наклонился, подхватил Гермиону на руки — осторожно, бережно, будто она была сделана из тончайшего стекла. Она почувствовала жар его тела сквозь мокрую от крови одежду, услышала бешеный стук его сердца.  Она видела только его лицо — сосредоточенное, испуганное, любимое. — Драко, — прошептала она, чувствуя, как силы покидают ее. — Не смей отключаться, — рявкнул он, но в этом рыке было столько мольбы, что у нее перехватило дыхание. — Не смей, Гермиона. Ты меня слышишь? Ты мне нужна. Ты мне живая нужна, понимаешь? Она попыталась кивнуть, но голова безвольно моталась. Мир расплывался, темнел по краям. Он вбежал в какой-то подъезд, потом в квартиру. Ее квартиру. Нет, их квартиру — ту, где они были счастливы, ту, куда он приносил белые розы, ту, где пахло им и ею и их общей жизнью. Драко занес ее в ванную, включил душ, даже не снимая с нее одежды, не снимая с себя. Холодная вода обрушилась на них, смешиваясь с кровью, стекая розовыми ручьями в слив. Он осторожно взял ее голову в ладони и подставил под струи, смывая кровь с лица, с волос, с губ. Гермиона с трудом подняла руку и схватила его за запястье. Он замер, наклонился к ней, и она почувствовала его губы на своей щеке — невесомые, горячие, соленые от воды и слез. Потом на лбу. На уголке губ. — Драко, — выдохнула она. — Да, Гермиона, я здесь. Ты можешь дышать? Скажи мне, ты можешь дышать? Ты слышишь свое сердце? Скажи мне! Она сделала глубокий вдох. Легкие наполнились воздухом — с трудом, с болью, но наполнились. — Драко, — повторила она, собирая последние силы. — Я тебя... люблю. Слова вырвались прерывисто, еле слышно, почти беззвучно — но он услышал. Она видела это по тому, как дернулись его скулы, как сжались челюсти, как по щеке, смешиваясь с водой, скатилась еще одна капля — уже не вода, точно не вода. — Молчи, — сказал он, и голос его дрогнул, разбился, став полностью охрипшим. — Молчи, ладно? Пожалуйста, молчи. Ты скажешь мне это, когда мы пойдем на свидание. Хорошо? На настоящее свидание, в тот ресторан, куда я тебя звал. Там и скажешь. А сейчас — молчи. Просто дыши. Пожалуйста. Она смотрела на него, на этого человека, которого любила больше жизни, и чувствовала, как силы покидают ее. Веки тяжелели, тело наливалось свинцом. — Я... люблю... — прошептала она в последний раз и провалилась в темноту. Драко замер на секунду, прислушиваясь к ее дыханию. Оно было — слабое, неровное, но было. Он выдохнул, прижался лбом к ее лбу, закрыл глаза. Вода все лилась, смывая кровь, смешиваясь со слезами, которые он больше не мог сдерживать. Он провел рукой по ее щеке, по мокрым волосам, снова и снова смывая с них алые разводы. Потом облокотился о стену душевой, прижимая ее к себе, не давая упасть. Холодный кафель не чувствовался — только тепло ее тела, только слабое биение пульса под его пальцами. Он целовал ее — в висок, в закрытые веки, в кончик носа, в уголки губ. Снова и снова, как заклинание, как молитву, как единственное, что у него осталось в этом мире. — Пожалуйста, Гермиона, — шептал он в перерывах между поцелуями. — Скажи мне это потом. Скажи мне это, когда проснешься. Когда будешь в порядке. Когда я скажу тебе это. Скажи мне это, глядя в глаза, чтобы я видел, что ты это правда чувствуешь. Скажи мне это, когда мы будем сидеть в том проклятом ресторане, и я буду смотреть на тебя и думать, как мне повезло. Только не сейчас. Не так. Пожалуйста. Вода стекала по ним, унося кровь, боль, страх. Вода очищала. А он все шептал и целовал, целовал и шептал, боясь остановиться, боясь, что если замолчит, то потеряет ее навсегда. Вода текла. Сердце билось. Она была жива. И это было главным.