Часть 1

Вытянутая тень Чёрной Леди дрожала на стене, как будто не хотела быть с Элизабет заодно. Элизабет стояла у окна, спиной к комнате, лицом к ночи. За стеклом — пустота, в которой отражалась луна, бледная и равнодушная. Свет скользил по её плечам, по чёрному платью, по волосам, собранным в небрежный узел, из которого выбивались пряди — как трещины на фарфоре. По белёсым щекам Элизабет стекала тушь. Не слёзы — нет. Слёзы были раньше. Теперь — только чёрная грязь, как следы чего-то, что давно умерло, но всё ещё дышит. Лицо Элизабет было перекошено — не от гнева, не от страха, а от боли, той, что не кричит, а точит изнутри, как ржавчина точит металл. И всё же в этом изломе черт угадывалась ухмылка. Зловещая, тонкая, как лезвие. Луна, отражаясь в её глазах, делала Элизабет почти нереальной — как будто она сама была отблеском, а не телом. В руке Элизабет тлела сигарета. Она не курила — просто держала её, как держат свечу на похоронах. Пепел падал на подоконник, на пол, на её босые ступни. Элизабет не замечала. Или не хотела замечать. Комната за её спиной была пуста. Ни звука. Ни дыхания. Только тиканье старинных часов, да слабый скрип дерева, будто дом тоже помнил. Помнил, как Элизабет смеялась. Как пела. Как ждала. Как верила. Теперь Элизабет снова одна. Вновь. Как всегда. Как будто одиночество — её вечный спутник, её фамилия, её проклятие. Элизабет не обернулась, когда дверь скрипнула. Не пошевелилась, когда в коридоре кто-то прошёл. Она знала: это не он. Он не вернётся. Он никогда не возвращается. Он только уходит. Элизабет подняла руку, провела пальцами по стеклу, оставив на нём след — чёрный, как тушь, как ночь, как всё, что осталось внутри. Потом медленно повернулась, и её взгляд упал на кресло у камина. Пустое. Как и всё остальное. — Ну что ж, — сказала Элизабет вслух, и голос её был хриплым, как у старой пластинки. — Значит, снова я. Сигарета догорела. Элизабет бросила её в чашу с пеплом, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Отражение не дрогнуло. Только глаза — два угольных пятна на бледном лице — смотрели в ответ. Без жалости. Без надежды. Элизабет провела пальцем по щеке, размазывая тушь ещё сильнее. И улыбнулась. На этот раз — по-настоящему. Улыбка была страшной. Не потому, что злобной. А потому, что в ней не осталось ничего, кроме пустоты. И всё же в этой пустоте было что-то живое. Элизабет отвернулась от зеркала, будто устав от собственного взгляда. Тень на стене дрогнула, вытянулась, словно хотела напомнить: ты не одна. Я — с тобой. Я — ты. Элизабет прошла по комнате, босыми ступнями по холодному полу, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. На столе лежал старый конверт — потрёпанный, с выцветшими инициалами. Она не открывала его уже много лет. Не могла. Не хотела. Но и выбросить не решалась. Сегодня — решилась. Пальцы Элизабет дрожали, когда она разворачивала бумагу. Чернила поблекли, но слова всё ещё жгли: «Ты всегда знала, что я уйду. Но ты не знала, что я останусь. В тебе. В каждом твоём взгляде в ночь. В каждом вдохе, который ты делаешь, думая, что одна. Я — не призрак. Я — твоя тень.» Элизабет перечитала это трижды. Потом медленно скомкала письмо и бросила в камин. Пламя вспыхнуло, как будто давно ждало этой жертвы. Бумага сгорела быстро, оставив после себя только пепел и запах прошлого. Элизабет села в кресло. То самое, на которое смотрела. Подогнула ноги, обняла себя за плечи. И впервые за долгое время позволила себе закрыть глаза. Дом дышал. Тени шевелились. Где-то в глубине коридора снова скрипнула доска. Но теперь Элизабет не вздрогнула. Не обернулась. Потому что знала: если он и вернётся — то не через дверь. А изнутри.