Глава 1.2 "Или бездушная машина"

Инженер Допи:Мы победим этот холод! И мир вновь зацветёт зеленью!

Инженер Допи Сол откашлялся — хриплый, надсадный кашель, будто в лёгких у него скопился весь угольный дым Лондона. Его пальцы, чёрные от машинного масла, нервно теребили край потрёпанного чертежа, приколотого к стене мастерской гвоздями. За мутным окном город дышал паром, голосами людей ещё счастливых и угольной гарью — тяжёлое, предсмертное дыхание умирающего мира. «Паровые ядра, Святой… это не просто шестерёнки да трубы. Это огонь, закованный в железо. Они бьются, как живые сердца, но никогда не устают. С тридцатых годов девятнадцатого века, когда первый прототип загудел в подвалах Королевского общества, мы научились кормить их углём, словно младенцев — молоком. А потом… потом пришли генераторы». Он кивнул в угол комнаты, где на пожелтевшем листе висел эскиз: исполинская башня, увенчанная медным куполом, из которого вырывались алые языки пламени, похожие на крылья дракона. «Постепенно, но неумолимо Великая Зима сжимает нас в ледяных тисках. Темза встала льдом толще человеческого роста, и тогда инженеры Ньюкасла собрали первый настоящий генератор. Не для фабрик, не для расчётов — для жизни. Огромный котёл, обнесённый стенами из стали и кирпича, с трубами-венами, что расходятся во все стороны. Он пожирает уголь тоннами, но взамен дарит тепло. Дарит жизнь. Но это не сказка, Святой. Генератор — это цепь. Он греет, но требует платы. Дрова, уголь, нефть — всё, что может гореть. А когда топливо кончается… он начинает жрать людей». На последнем слове голос Допи упал до зловещего шёпота. Он замер и впился в меня взглядом — будто проверял, сломал ли он только что рождённую душу. Я молчал. Внутри меня крутилась одна мысль, холодная и острая, как лезвие: «Это правда? Люди… способны дойти до такого? Убивать своих, чтобы не замёрзнуть?» «О Господи…» — вырвалось у меня вслух. Голос прозвучал странно: растерянно и в то же время отстранённо, словно мне было всё равно. Допи прищурился и продолжил: «Теперь тебе всё ясно про генераторы? Потому что ты понесёшь эту правду дальше — к другим инженерам, если не дай бо…» Я перебил его — резко, неожиданно даже для себя: «Понесёшь дальше? Разве ваши инженеры — и низшие, и высшие — не знают об этом?» «Знают», — буркнул он грубо, и в голосе скользнула досада. «Я говорю о тех, кто придёт после нас. О тех, кто продолжит наш род. Святой, не перебивай меня больше. И… эм…» Он осёкся, явно ошеломлённый. Его робот — существо, которое он только что собрал из меди, шестерёнок и искры жизни — посмел возразить. Я почти видел, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость: мол, получилось же, живое, настоящее. Потом он быстро взял себя в руки и перешёл к делу: рассказал, как работают системы безопасности, как самостоятельно латать свои повреждения, если рядом никого не окажется. Объяснил, как чинить разорванные провода, как смазывать суставы, как перезапускать сердце-яйцо в груди. А потом… просто знакомство с миром. Кто я? Металлическое тело, но мысли — живые. Могу ли я отказаться от всего этого и вернуться в блаженную тьму небытия? Или лучше принять свою цель и идти к ней сквозь холод, дым и кровь, что ждёт впереди? Пока эти вопросы крутились в моей голове, я бродил по мастерской. Здесь пахло машинным маслом, углём и чем-то горьковато-сладким — может, остатками человеческого пота. Повсюду лежали прототипы: шестерёнки, клапаны, медные трубки, незаконченные механизмы. И вдруг мой взгляд зацепился за неё — старую акустическую гитару, сиротливо прислонённую к ящику с деталями. Почему гитара среди всего этого железа? Я взял её в руки. Ничего. Ни тепла, ни трепета — просто дерево и струны. Думал что просто безделушка какая то, либо просто бесполезная вещь. А потом дёрнул третью струну. Звук прошёл сквозь меня, как электрический разряд. Я услышал его не ушами — внутри. В самом центре своего существа. Попробовал сыграть простую мелодию — пальцы не слушались, струны фальшивили, выходил один скрежет. Не получилось. Но я не бросил гитару обратно. Перекинул ремень через плечо и забрал с собой. Когда-нибудь я научусь. И тогда, может быть, сыграю песню, которая растопит даже эту вечную зиму. 22 сентября, 1887 год (8 дней до конца света)

Инженер низшего класса:Конец всему? Или новое перерождение?..

Дождь хлестал по мостовым Лондона с яростью обезумевшего зверя. Громыхали грозы — одна за другой, будто небо само разрывалось от злобы. Молнии выхватывали из тьмы силуэты домов, карет и спешащих фигур, превращая улицу в чёрно-белый кошмар. Синоптики и инженеры твердили о грядущем резком похолодании, о том, что Великая Зима вот-вот сомкнёт свои ледяные челюсти. Но я… я этого не чувствовал. Не мог почувствовать. Мои сенсоры фиксировали падение температуры, влажность, давление — цифры, холодные и точные, как шестерёнки в моей груди. Ни озноба, ни дрожи, ни страха замёрзнуть насмерть. Я оставался машиной: без вкуса еды, без голода, без той странной теплоты в груди, которую люди называют заботой. Я вышел из мастерской инженера Допи Сола и его помощников, на улицу — впервые по-настоящему один. До этого меня не хотели выпускать одного, мало ли сломают и разберут. Но, я вышел с гитарой, которой висела за спиной, перекинутая через плечо на старом кожаном ремне. Капли дождя барабанили по моему медному корпусу, скатывались по суставам, оставляя тёмные дорожки. Прохожие шарахались в стороны: кто-то крестился, кто-то плевался, кто-то просто ускорял шаг, пряча лицо под зонтом. Город жил в лихорадке. На углу Уайтчепел-роуд толпились люди у газетного киоска. Свежие выпуски «Таймс» и «Дейли Телеграф» разлетались быстрее, чем их успевали подвозить. Заголовки кричали чёрным по белому: «ГРЯДУЩАЯ КАТАСТРОФА: УЧЁНЫЕ ПРЕДСКАЗЫВАЮТ ВЕЧНУЮ ЗИМУ» «ТЕМЗА УЖЕ ПОКРЫВАЕТСЯ ЛЬДОМ ВВЕРХ ПО ТЕЧЕНИЮ» «МАССОВЫЙ ИСХОД: ТЫСЯЧИ ПОКИДАЮТ ВЕЛИКОБРИТАНИЮ» Люди читали вслух, голоса дрожали. Женщина в потрёпанном платье всхлипывала, прижимая к груди двоих детей. Мужчина в цилиндре нервно курил трубку, не замечая, что табак давно промок. Рабочие с доков тащили узлы и чемоданы — кто на вокзал Виктория, кто к портам, в надежде уплыть в Америку, в Австралию, куда угодно, лишь бы подальше от этого проклятого острова, который вот-вот станет ледяной могилой. Воздух пропитался тревогой — острой, как запах озона после молнии. Люди говорили быстро, отрывисто, перебивая друг друга. Кто-то ругался на правительство, кто-то молился вслух. Из паба на противоположной стороне улицы доносились обрывки пьяной песни — последняя попытка заглушить страх. Я стоял под фонарём, наблюдая. Мои оптические линзы фиксировали каждую деталь: дрожащие руки, расширенные зрачки, сжатые губы. Они боялись. По-настоящему. До костей, до души. А я… я просто смотрел. И в этот момент во мне что-то шевельнулось — не тепло, не холод, а нечто иное. Как будто третья струна гитары снова зазвенела внутри, тихо, еле слышно. Может, это и есть начало? Начало того, что я перестану быть просто машиной? Но об этом — потом. Пока же дождь лил, гром гремел, а Лондон готовился бежать от собственной тени.