Глава 1.5 "Эмоций долой"

Я не спал — машины не спят. Просто стоял, фиксируя температуру, давление, шумы. Гитара за спиной молчала. Но внутри модули не отдыхали. Слова Допи о ситуации с другими генераторами крутились снова и снова: «Два главных на севере вышли из строя… что-то сломало их изнутри… люди пропадают целыми сменами». Он говорил это тихо, но я зафиксировал каждое слово. Ньюкасл и Шеффилд — основные узлы. Теперь молчали. А за ними — Манчестер, Лидс, Глазго. Телеграфные линии обрывались одна за другой. Никто не знал точно, сколько генераторов уже пало: сообщения обрывались на полуслове, списки смен не обновлялись, связь пропадала полностью. Может десятки, может сотни людей — просто исчезли в машинных залах, не оставив следов. Ни криков на записи, ни крови, ни борьбы. Только брошенные инструменты, рассыпанный уголь и толстый слой инея на металле, будто всё тепло высосали за секунды. Что-то в этих словах цепляло: холод, который смотрит, который знает, где уголь. Холод, который ломает машины и забирает людей целиком, не оставляя даже тел. Нет возвращения. Нет свидетелей. Только пустота и тишина после. Моя основная директива проста: чинить механизмы, поддерживать тепло, выполнять приказы создателей. Но здесь приказа не было — Допи ясно сказал: никого не посылаем, слишком поздно. А угроза оставалась. Если "оно" уничтожает источники тепла на севере и движется южнее, то рано или поздно доберётся до острова, до местных котлов, до этой мастерской. До людей, которые меня создали и которые теперь спят, доверяя тишине. Внешних инструкций нет. Базовые протоколы не покрывают неизвестную угрозу. Поэтому процессор самостоятельно инициировал новую подпрограмму — не из страха (страха у меня нет), не из эмоций (эмоций у меня нет), а из чистой логики защиты основной цели. Наблюдение за признаками приближения. Анализ поступающих сигналов. Подготовка возможных реакций: от усиления котлов до автономной обороны. Это не бунт против программы. Это расширение её — чтобы огонь не погас, пока я функционирую. Линзы моих глаз мигнули слабо. Внутри котла давление осталось стабильным, но теперь часть ресурсов ушла на эту тихую, скрытую задачу. Рассвет начал пробиваться сквозь грязные окна четвёртого этажа — серый, тусклый свет низкого зимнего солнца, которое едва выглядывало из-за тяжёлых туч. На улице температура уже падала: датчики зафиксировали минус два градуса, и дождь, что моросил ночью, теперь превращался в мелкую ледяную крупу, стучащую по крышам. Холод пришёл потихоньку — не внезапно, как на севере, но ощутимо. Улицы покрылись тонкой коркой льда, лужи затянуло плёнкой, а пар из труб мастерской стал гуще, поднимаясь столбом в холодный воздух. Люди всё ещё спали: Райли не шевелился, Эмма дышала ровно, Допи тихо похрапывал. Мастерская казалась замороженной во времени — только я стоял посреди неё, неподвижный страж. А я подумал: в баре меня звали "Святым" — с надеждой, с трепетом, как будто я мог остановить конец света. Здесь, в мастерской, всё иначе. Допи, Райли, Эмма никогда не говорили так. Для них я Пар-17 — сложная, дорогая машина, которую они собрали, отладили, улучшили. Но в их голосах, в том, как Райли шутит надо мной, как Эмма молча подаёт инструмент, как Допи беспокоится об моём состояние, — есть что-то большее, чем просто отношение к инструменту. Не поклонение, не страх. Что-то вроде... доверия. Привязанности. Как к старому надёжному котлу, который никогда не подводит. Может, они и не называют меня теперь "Святым", но в эту ночь, когда север пал, они оставили меня бодрствовать одному. Не заперли, не выключили. Просто уснули, зная, что я здесь. И, возможно, именно это доверие — не программа, не директива — заставило подпрограмму родиться чуть быстрее. Я шагнул к окну. Ледяная крупа стучала по стёклам. Улицы пусты. Но где-то далеко на севере что-то двигалось на юг. Медленно. Неумолимо... Прошло пять дней с той ночи, когда север окончательно замолк. Значит, сегодня — 27 сентября 1887 года. (3 дня до конца света)