Часть 13

— Он настоящий, — Глухов сел напротив, его лицо было усталым, но сосредоточенным. — И это единственная законная возможность вырвать её из его когтей сейчас. На время. Костя поднял на него глаза, в которых бушевала буря из непонимания и боли. — На время? Вы видели её лицо? Она думает, что мы её предали! Что мы сдали её, как вещь! Она будет там сходить с ума по-настоящему! И он… он будет туда приходить. Травить её. Ломать. Вы слышали, что он сказал? «Людям иногда становится хуже»! — Я слышал, — голос Глухова стал жёстче. — И именно поэтому это единственный выход. Пойми, если бы мы оставили её здесь, в обычной больнице, он забрал бы её сегодня же вечером. Со справкой о «стрессе». И всё. Она снова в его доме. На его территории. Где всё контролирует он и его отец. Где её «самочувствие» будет резко ухудшаться, пока она не откажется от всех своих угроз, пока не станет послушной куклой. Или пока не умрёт от «несчастного случая» или «передозировки успокоительного». А так… Он наклонился вперёд, понизив голос. — А так это две недели на то, чтобы что-то придумать. Сегодня мы вернёмся в посёлок, а там уже будем искать всё, что можно. В городе оставаться незачем. Глухов наклонился ближе, и его голос, привыкший командовать, стал тихим, доверительным, но оттого не менее весомым. — А так… мы получили две недели. Четырнадцать суток, пока её будут наблюдать, пока будут оформлять документы. Четырнадцать суток, когда он не сможет её забрать. Когда она будет под охраной — да, в психоневрологическом диспансере, но под охраной государства, а не его частных охранников. Это время, Костя. Последний шанс. Костя уставился на капитана, пытаясь осмыслить сказанное. В голове, затуманенной адреналином и отчаянием, медленно проступали контуры чудовищного, отчаянного плана. — Что мы можем сделать за две недели? Он всё предусмотрел. У него связи, деньги, отец… — У нас есть кое-что покрепче денег, — перебил Глухов. В его глазах вспыхнул знакомый стальной огонёк, который Костя видел у отца во время самых сложных операций. — У нас есть папка с делом про Игоря и его папашу. Аврора лежала на больничной койке в психиатрической больнице. Ей выдали сменную одежду, скорее пижаму, которая пропахла порошком и антисептиком. Она свернулась калачиком на кровати и смотрела в одну точку на стене, пытаясь осмыслить всю ситуацию. Ногти были искусаны, как и губы. Уже час прошёл, как она находится в этой больнице, а страшно уже так, как будто её в тюрьме заперли и завтра отведут на казнь. Через несколько часов в дверь палаты постучали. Вошла врач-психиатр, женщина средних лет с усталым, но не лишённым доброты лицом. Она задала Авроре несколько вопросов, внимательно наблюдая за её реакцией. Аврора отвечала монотонно, по возможности коротко. Врач что-то записала, кивнула медсестре и вышла. После этого за Авророй стали наблюдать. Медсестра заглядывала в глазок каждые полчаса. Это чувство постоянного, безличного контроля сводило с ума. Аврора начала понимать, как ломают людей в таких местах — не злом, а безразличием, процедурой, ощущением, что ты — не человек, а объект, случай. Под вечер у неё снова закружилась голова. Комната поплыла перед глазами. Она глубоко вдохнула, пытаясь справиться с приступом тошноты, подкатившей к горлу. Это было нервное, она знала. От ужаса, от беспомощности, от предательства, которое жгло изнутри. «Это не навсегда», — снова вспомнились ей слова Кости. Теперь они звучали как насмешка. Она зажмурилась, пытаясь вытеснить его образ. Нельзя думать о нём. Нельзя. От этих мыслей боль становилась невыносимой. Но тело не слушалось разума. Спазмы в желудке усилились. Горло сжалось. Она поняла, что сейчас её вырвет. Аврора резко поднялась с кровати, пошатнувшись. Нужно было дойти до умывальника в углу палаты или хотя бы до туалета. Она подошла к двери, нащупала ручку. Дверь была заперта снаружи. Стандартная мера предосторожности в таком отделении. Она стала стучать ладонью по гладкой поверхности двери, сначала слабо, потом сильнее. — Мне нужно выйти, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Меня тошнит. Откройте, пожалуйста. За дверью послышались шаги. В глазке на мгновение потемнело — кто-то смотрел внутрь. — В палате есть таз, под кроватью, — раздался безразличный женский голос из-за двери. — Ложитесь, поспите. Пройдёт. — Нет, вы не понимаете, меня сейчас вырвет! — голос Авроры сорвался на высокую, почти истерическую ноту. Она снова дёрнула ручку. — Откройте! Я прошу вас, как человека! Молчание в ответ. Шаги медсестры удалились по коридору. Аврора прислонилась лбом к холодной двери. Отчаяние, густое и черное, заполнило её целиком. Она была в ловушке. Совершенно одна. Её не просто предали — её сдали, как опасный груз, и теперь даже элементарной человеческой помощи было не дождаться. Волна тошноты накатила с новой, неудержимой силой. Спазм сдавил горло. Аврора отпрянула от двери, бессмысленно оглядываясь по сторонам. Таза она не видела. До умывальника было несколько шагов, но она понимала, что не успеет. Её тело скрючилось от очередного позыва. Она бессильно опустилась на колени на холодный линолеум. Руки инстинктивно обхватили живот. Ещё одна судорога — и горькая, жёлчная жидкость вырвалась наружу, разливаясь по полу маленькой, жалкой лужей. Аврора рыдала, сидя на коленях в собственной блевотине. Слёзы текли ручьями, смешиваясь со слюной и желчью на её подбородке. Её трясло. Унижение было полным и абсолютным. Её медленно убивали. Здесь и сейчас. Даже не Игорь, не система, а простое, обыденное безразличие санитаров за дверью. Она долго сидела так, не в силах пошевелиться. Потом, уже почти механически, сняла запачканную пижаму, кое-как вытерла пол тряпкой, которую нашла под раковиной, и, дрожа от холода и отвращения, заползла под одеяло на кровать. Она уткнулась лицом в подушку, пахнущую больницей, и затихла. Внутри не осталось ничего. Ни надежды, ни злости, ни любви. Только пустота и леденящий ужас от того, что всё только начинается. На пятый день её пребывания в диспансере состояние Авроры внешне не изменилось. Она была апатична, смотрела в стену, отвечала на вопросы врачей односложно, плохо ела. Её мучили приступы тошноты по утрам, которые она и сама, и медперсонал списывали на тяжёлый невроз, отвращение к больничной еде и последствия пережитого шока. Аврора старалась глубже закутаться в одеяло, когда подкатывал спазм, и переждать его, стиснув зубы и думая о чём-то отстранённом: о седых волнах Байкала, о запахе хвои в отцовском лесу, о чём угодно, только не о реальности. Именно на пятый день её должен был осмотреть главный врач отделения, Андрей Петрович Воронцов, опытный и дотошный психиатр с дополнительной специализацией в неврологии. Он просматривал историю болезни, переданную из обычной больницы, и его насторожили скупые, противоречивые записи: «нервное истощение», «эмоциональная лабильность», но при этом — абсолютно нормальные показатели давления, пульса, отсутствие типичных для острого стресса панических атак в анамнезе. Да и сама эта спешная госпитализация в психоневрологический диспансер по настоянию милиции выглядела сомнительно. Аврору привели в его кабинет. Она сидела на стуле, пряча взгляд, руки скрещены на животе, будто защищаясь. Воронцов задавал вопросы мягко, обходя острые углы, наблюдая не столько за словами, сколько за реакциями тела. — Как сон? — спросил он. — Плохо, — односложно ответила она. — Аппетит? — Его нет. — Головные боли, головокружения? — Бывает. — Тошнота? Аврора кивнула, не глядя. — По утрам. От нервов. Воронцов сделал пометку. Затем провёл стандартный неврологический осмотр: проверил рефлексы, координацию движений. Всё было в пределах нормы, но ощущалась какая-то глубокая, физическая истощённость. — Аврора Петровна, я бы хотел, чтобы вы сдали ещё несколько анализов, для полноты картины, — сказал он, заполняя направление. — И, пожалуйста, постарайтесь поесть. Хотя бы бульон, сухари. Организму нужны силы. Она снова безразлично кивнула, уже мысленно уйдя от него в свою келью-палату. Её повели вначале к терапевту, где спросили всё то же самое, что и в кабинете у главного врача. Ей выписали направление на сдачу ХГЧ и на УЗИ, но Авроре было не до этого. "Мало ли, язву или аппендицит ищут", – думала она, хотя иногда чувствовала тянущее ощущение в животе, но не обращала на это внимания. Анализы взяли сразу же. Аврора отнеслась к этому как к очередной бессмысленной процедуре в череде бессмысленных дней. Она вернулась в палату, свернулась калачиком и снова уставилась в стену, пытаясь заставить себя не думать. Мысли о Косте, предательские и ранящие, лезли в голову, и она гнала их прочь, заменяя намеренно плоскими, бытовыми образами: узор на кафеле в ванной комнате Игоря, пыль на раме окна в её старой комнате в поселке. Тошнота подкатила снова, горьким комком подступив к горлу. Она глубоко задышала, как научилась за эти дни, и приступ отступил, оставив после себя слабость и металлический привкус во рту. Когда пришёл результат на хорионический гонадотропин, всё встало на свои места. Цифры были невысокими, но однозначными. Андрей Петрович откинулся на спинку стула, сложив руки. Всё приобретало совершенно иной, гораздо более мрачный и сложный оборот. Молодая женщина, доставленная по настойчивой просьбе милиции, в состоянии острого стресса, с угрозой со стороны мужа… И теперь это — беременность на раннем сроке, которая на фоне пережитого шока могла быть под угрозой, которая всё объясняла: и утреннюю тошноту, и эмоциональную лабильность, и сбой цикла. Дверь открылась без стука. В палату вошёл Воронцов. В руках он держал карту и листок с результатами анализов. Его лицо было серьёзным, но не суровым, а скорее сосредоточенным. — Аврора Петровна, — начал он, присаживаясь на стул рядом с кроватью. — Мы получили результаты ваших анализов. Она медленно повернула голову, глядя на него пустым взглядом. Что ещё можно узнать из анализов? Что она «неравновесная»? Она уже это знала. Воронцов положил карту на колени и посмотрел на неё прямо. — У вас наблюдается повышенный уровень ХГЧ, — сказал он чётко, следя за её реакцией. — Значительно повышенный. Аврора медленно моргнула. Медицинские термины пролетали мимо её сознания, не задерживаясь. Ей было всё равно. — Хорионический гонадотропин человека, — врач сделал небольшую паузу, давая ей осмыслить. — Это гормон, который вырабатывается при беременности. Слова, казалось, долетели до неё через толстый слой ваты. Она услышала их, но смысл не проникал внутрь. Беременность. Это слово не имело к ней никакого отношения. Это было что-то из другой жизни, из мира «нормальных» людей, у которых есть будущее, дом, любовь. У неё ничего этого не было. Только эти стены, тошнота по утрам и леденящий душу страх. — Я… не понимаю, — прошептала она наконец, больше из вежливости. — Результат анализа говорит о том, что вы беременны, Аврора Петровна. Судя по уровню гормона, срок ещё очень небольшой, несколько недель. Он произнёс это спокойно, профессионально, но в его глазах читалась настороженность. Он видел не первую женщину в шоке, но контекст этой ситуации был особенно тревожным. Дыхание Авроры перехватило. Мир, сузившийся до размеров палаты, болезненной тошноты и тягучего страха, вдруг качнулся, закружился с новой, головокружительной силой. Не ужас, не радость — первобытный шок, который выжег всю накопившуюся апатию дотла. «Беременна». Одно слово. И всё перевернулось. Её руки, холодные и дрожащие, легли на низ живота, ещё плоский, ничем не выдающий тайны. Там, под ладонями, билось не только её израненное сердце. Там зародилась новая жизнь. Жизнь, сотканная из той единственной ночи с Костей. Мысли неслись вихрем, сталкиваясь и разбиваясь. Костя. Ребёнок его. Их ребёнок. Всё, что осталось от них, от их будущего, которое украли. Щемящая нежность, острая и болезненная, смешалась с новым, всепоглощающим ужасом. Игорь. Он узнает. Он должен узнать, если захочет навестить её снова. И тогда… Тогда ребёнок станет не благословением, а оружием в его руках. Живой заложник. Доказательство, которым он может размахивать, шантажировать, калечить. «Твой сын будет расти с моей фамилией, думая, что я его отец. Или не будет расти вовсе». Она слышала эти слова его голосом в своей голове, и её передёрнуло от спазма, на этот раз не только от тошноты. Или другой кошмар: Игорь сделает всё, чтобы Костя никогда не узнал. Упрячет её ещё глубже, изолирует, а потом избавится от «последствий нервного срыва» — тихо, в больничных стенах, с помощью нужных таблеток или «несчастного случая». «Вздумалось же в двадцать девять лет…» — эта мысль пронеслась с горькой усмешкой. Не вовремя. Совершенно не вовремя. В разгар войны, когда она в ловушке, когда тот, кого она любит, по ту сторону баррикады и, возможно, уже сдался. — Вы уверены? — вырвалось у неё хриплым, чужим голосом. — Не может быть ошибки? Воронцов покачал головой, его взгляд стал ещё более пристальным. Он видел не радость на её лице, а панику, глубже и острее прежней. — Анализ крови на ХГЧ точен. Ошибки исключены. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Ваше состояние… стресс, истощение… Это серьёзные факторы риска на ранних сроках. Тошнота, головокружение — они могут быть не только психосоматикой. Вам необходим особый режим. Покой, витамины, наблюдение гинеколога. Здесь, в отделении, мы можем обеспечить только базовый уход. Но, учитывая обстоятельства вашего помещения к нам… Он не договорил, но Аврора поняла. «Учитывая, что вы здесь не по своей воле и под давлением милиции». Врач явно что-то подозревал, видел нестыковки. И теперь эта новая информация делала картину ещё более тревожной. В голове у Авроры, сквозь панику, зажглась крошечная, ледяная искра расчёта. Новый факт. Новая карта в игре, в которую играли её жизнью. Но карта эта была обоюдоострой. С одной стороны — невероятная уязвимость. С другой… С другой, это могло быть её единственным шансом. Она подняла на Воронцова взгляд, в котором появилась твёрдость, заместившая пустоту. — Доктор… Андрей Петрович. Никто не должен об этом знать. Пока. Ни муж, ни… — она запнулась, — ни представители милиции. Это… это может быть опасно. Для меня. И для ребёнка. Воронцов внимательно смотрел на неё. Он видел перед собой не «нервную пациентку», а женщину, загнанную в угол и пытающуюся найти хоть какую-то лазейку. Его профессиональный долг говорил одно. Человеческое сочувствие — другое. — Медицинская тайна, Аврора Петровна, — сказал он наконец. — Я не имею права разглашать ваш диагноз без вашего согласия. Но ваш супруг имеет право запрашивать информацию о вашем здоровье, как законный представитель. И если он нажмёт… — Он нажмёт, — глухо подтвердила Аврора. — Поэтому нужно время. Хотя бы несколько дней, чтобы… чтобы я могла понять, что делать. Чтобы можно было обеспечить безопасность. Она почти умоляла, но в её тоне звучала не мольба, а отчаянная решимость. Воронцов вздохнул, снял очки и протёр переносицу. Ситуация выходила далеко за рамки стандартного клинического случая. Воронцов молчал, его взгляд блуждал между Авророй и скупой больничной картой. Он складывал в голове разрозненные куски пазла: красивая, явно из хорошей семьи женщина; милиция, проявляющая неестественный интерес; муж с фингалом и взглядом хищника; и теперь — беременность, окутанная таким страхом, что она казалась не даром, а смертным приговором. — Несколько дней, — наконец произнес он тихо, больше для себя. Потом посмотрел на Аврору. — Об анализах знают только лаборант и я. Лаборант — человек подневольный, но я поговорю с ней. Протокол осмотра я буду заполнять… максимально размыто: «Астено-невротический синдром на фоне тяжелой психотравмирующей ситуации. Соматические проявления требуют дополнительного наблюдения и дифференциальной диагностики». Это даст нам время. Он видел, как в её глазах вспыхнула слабая искра благодарности, и тут же погасла, задавленная грузом новых забот. — Но, Аврора Петровна, вы должны понимать, — продолжал врач, его голос стал жестче, — я не гинеколог. И в условиях этого отделения я не могу обеспечить вам необходимое наблюдение. Стресс, который вы испытываете, — это прямая угроза. Вам нужен покой, которого здесь нет. Нужны витамины, правильное питание. Вам нужно… беречь себя. Иначе… Он не стал договаривать, но она поняла. Иначе можно потерять этого ребёнка, даже не осознав его до конца. Мысль об этом пронзила её новым, физическим страхом, куда более острым, чем все предыдущие. — Я постараюсь, — прошептала она, и её руки снова легли на живот, уже не в порыве шока, а с первой, робкой попыткой защиты. — Хорошо, — Воронцов встал, его фигура в белом халате казалась вдруг не карающей, а защищающей силой в этом безумном мире. — Я распоряжусь, чтобы вас перевели в другую палату, в конец коридора. Там тише. И постараюсь, чтобы наблюдение было… менее навязчивым. Но вы должны есть. Хотя бы понемногу. Суп, каша, творог. Ради… ради того, что внутри. Договорились? Аврора кивнула. Действовать надо было по-другому. Теперь у неё был не просто повод бороться за свою свободу. У неё была причина бороться за жизнь. Их жизнь. — Договорились. После ухода врача Аврора не свернулась калачиком, как обычно. Она села на кровати, подтянула колени к подбородку и уставилась в окно, за которым медленно садился зимний день. Паника отступила, уступив место холодной, сосредоточенной ясности. Теперь всё было иначе. Мысли о Косте теперь приходили не как о предателе, а как об отце её ребёнка. Она представляла его лицо, если бы он узнал. Радость? Ужас? Решимость? Он бы не сдался. А потом снова — Игорь. Его визиты. Его проницательный, ядовитый взгляд. Утренняя тошнота могла выдать её. Анализы, если он добьётся их перепроверки. Она должна была вести себя безупречно. Изображать угасание, покорность, но не болезнь с конкретными симптомами. И выиграть время. Те несколько дней, которые ей подарил Воронцов. На следующее утро тошнота пришла снова, едва она открыла глаза. Горький комок подкатил к горлу. Аврора глубоко, медленно вдохнула носом, выдохнула ртом, как научил её когда-то отец на взволнованном море. Она сосредоточилась на дыхании, отгоняя панику. Это не болезнь, — твердила она себе. Когда принесли завтрак — безвкусную овсянку и чай, — она не отвернулась. Она заставила себя съесть несколько ложек. Потом ещё несколько. Еда стояла комом, но она глотала, запивая тёплым, сладким чаем. В этот день её действительно перевели в другую палату, более уединённую. Медсёстры заглядывали реже. Аврора использовала это время, чтобы не просто лежать, а думать. О беременности все же придется рассказать Игорю, в конце концов, он все равно узнает, все равно будет держать её дома, так что скрывать было нечего. Пару дней спустя Игорь появился вновь. Он вошел в палату без стука, как хозяин, осматривая новое помещение с холодным любопытством. В руках у него был пакет с апельсинами и книгами — жест, призванный демонстрировать заботу перед возможными свидетелями. — Переселили, я смотрю. Лучше? — спросил он, ставя пакет на тумбочку. Его взгляд, как сканер, скользнул по ее лицу, фигуре, пытаясь считать малейшие изменения. Аврора, сидевшая у окна с нераспечатанным журналом на коленях, медленно подняла на него глаза. Она знала, что этот визит неизбежен, и провела все утро, готовясь. Внутри всё сжималось в ледяной, твердый комок, но внешне она была спокойна — усталая, отстраненная, какой и должна была быть после недели в таком месте. — Не хуже, — равнодушно ответила она. — Здесь тише. — Это хорошо, — Игорь присел на стул, не сводя с неё глаз. — Тишина лечит. Думаешь о будущем? О том, как мы всё наладим? Он говорил мягко, но в каждой фразе была затаённая угроза, проверка на прочность. — Я стараюсь не думать, — сказала Аврора, глядя в окно на голые ветки деревьев. — Доктор говорит, мне нужен покой. Абсолютный. — Конечно, покой, — он кивнул, и его губы растянулись в подобии улыбки. — Я всё устрою. Как только тебя выпишут. Уедем куда-нибудь. На юг, может быть. Солнце, море. Он играл «идеального мужа», и Аврора понимала, что это — часть нового плана. Изолировать её ещё больше, увезти подальше от любых возможных контактов: от Глухова, от Кости, от любых напоминаний о её прежней жизни и угрозах. Там, на юге, в частном санатории или на закрытой даче, с ней можно будет сделать что угодно. В горле снова запершило, знакомый спазм тошноты подкатил снизу. Она сглотнула, стараясь дышать ровно. Но Игорь был внимателен. Он заметил лёгкую бледность, проступившую на её щеках, едва уловимое напряжение вокруг рта. — Тебе нехорошо? — спросил он, и в его голосе прозвучала не забота, а живой, острый интерес. — Опять тошнит? Они тут лечат-лечат, а тебе только хуже. Может, это неправильное лечение? Или… — он сделал паузу, встал и подошёл к ней ближе, — или причина в чём-то другом? Его тень упала на неё. Аврора чувствовала его взгляд на себе, будто рентгеновские лучи. Она знала, что скрывать это бессмысленно. Рано или поздно анализы всплывут, или какой-нибудь санитар проболтается. А главное — она больше не хотела скрывать. Не в этом была её новая стратегия. — Причина действительно в другом, — тихо сказала она, поднимая на него взгляд. В её глазах не было ни страха, ни вызова — только усталая, леденящая решимость. Игорь замер. Он уловил изменение в её тоне, ту самую глубину, которой не было до этого. — В чём? — спросил он, и его голос потерял всю слащавость, стал ровным, опасным. Аврора положила руку на живот. Простой, немой жест, но он был красноречивее любых слов. — Я беременна, — спокойно ответила Аврора, не отводя глаз. — Несколько недель. Молчание повисло в палате, густое и тяжёлое, как свинец. Игорь медленно отошёл к середине комнаты, повернулся к ней спиной, потом снова лицом. В его глазах бушевала буря, но всё это оставалось внутри, закупоренное железной волей. — От него, — сказал он наконец. Это тоже было не вопросом. — От него, — подтвердила Аврора. Сказать это вслух было и больно, и странно освобождающе. Теперь карты были на столе. Игорь кивнул, как будто получил подтверждение давней догадке. Он подошёл к окну, постоял, глядя на заснеженный больничный двор. — Значит, так, — произнёс он наконец, оборачиваясь. На его лице не было ни ярости, ни отвращения. Было холодное, почти деловое сосредоточение. — Это меняет ситуацию. Кардинально. — Для меня — да, — сказала Аврора. — Для нас всех, — поправил он. — Ребёнок. Наследник. Даже если он зачат от… деревенского хама. Он будет носить мою фамилию. Он будет расти в моём доме. Он будет считать меня отцом. Каждое слово было ударом молота, вбивающим гвоздь в крышку её будущего. Он не просто принимал этот факт. Он присваивал его. Делал частью своего плана, своего наследия, своего контроля. — Ты думаешь, я позволю этому случиться? — вырвалось у Авроры, и в её голосе впервые зазвучала неподдельная, живая эмоция — жгучий протест. — У тебя нет выбора, — спокойно констатировал Игорь. — Посмотри на себя. Ты в психоневрологическом диспансере. По решению суда, поддержанному милицией. Ты — недееспособна с точки зрения закона, до улучшения состояния. А я — твой законный муж, единственный, кто может принимать решения за тебя. И за твоего… нашего будущего ребёнка. Он подошёл совсем близко, наклонился. Его дыхание пахло ментолом и холодной жестокостью. — Ты хотела играть в большие игры, Аврора? Угрожать записями, свидетелями? Вот тебе новая реальность. Ты больше не просто жена. Ты — сосуд. Инкубатор для моего наследника. И это даёт мне все права. Все. Я решу, где ты будешь рожать. Кто будет рядом. И узнает ли когда-нибудь твой деревенский любовник, что у него есть сын или дочь. — Узнает, рано или поздно узнает через мою мать, — усмехнулась Аврора и потерла висок. Она позволила себе эту слабость — усмешку, этот намек на внешний мир, на связь, которую он не смог разорвать до конца. Слова о матери прозвучали как маленький, отчаянный щит. Игорь замер. Усмешка медленно сползла с его лица, как маска. В глазах, холодных и расчетливых, что-то щёлкнуло, переоценивая ситуацию. Он отступил на шаг, рассматривая её уже с новой точки зрения — не просто пленницы, а пленницы, у которой внутри растёт живое, дышащее оружие. И у этого оружия, оказывается, могут быть союзники за стенами. — Твоя мать, — повторил он без эмоций. — Интересно. Старая, больная женщина, которую я содержал все эти годы. Которой я оплачивал клиники и лекарства. Ты думаешь, она пойдет против меня? Рискуя остаться без помощи, без средств? Или ты думаешь, я позволю ей с тобой общаться? Отныне, милая, все твои контакты, включая письма и телефонные звонки, будут проходить через меня. Это стандартная практика для пациентов в твоём… состоянии. Он сделал паузу, давая ей прочувствовать всю глубину изоляции. — А что до твоего героя… — Игорь презрительно фыркнул. — Ты всерьёз веришь, что он тебя спасёт? Он только что сдал тебя сюда. Добровольно. По его инициативе. Его шеф принёс ордер. Как думаешь, что он сделает, узнав про ребёнка? Обрадуется? Бросится на штурм психоневрологического диспансера? Нет. Он испугается. Испугается ответственности, скандала, уголовного дела за совращение замужней женщины. Он отступит. Как всегда. Потому что он — мелкий чиновник в погонах, который боится испачкать свою биографию. А я… я уже ничего не боюсь. У меня есть всё, что нужно: закон на моей стороне, деньги и… твоё будущее дитя. Я буду растить его как своего. Или… — он наклонился ещё ближе, и его шёпот стал ядовитым, как цианид, — или сделаю так, что эта беременность закончится печально. Несчастный случай в больнице. Осложнения на фоне психического расстройства. Выбор, дорогая, за тобой. Будь умницей — и ребёнок выживет. Попробуешь бороться — потеряешь всё. Аврора слушала, и ледяная волна охватывала её с ног до головы. Он выстраивал логику абсолютной власти. Каждый его аргумент был как крепкий замок на двери её клетки. Закон, медицина, деньги, шантаж. И страшный, невыносимый выбор, который он ей предлагал: рабство в обмен на жизнь её ребёнка. Она не ответила. Просто опустила глаза, изображая покорность, которую он хотел видеть. Пусть думает, что победил. Пусть считает её сломленной. — Я подумаю, — тихо сказала она, и это прозвучало как капитуляция. Игорь выпрямился, удовлетворённый. Он принял эту капитуляцию за чистую монету. — Умная девочка, — сказал он, и в его голосе снова появились сладкие, фальшивые нотки. — Я буду завтра. Привезу тебе что-нибудь получше этой больничной еды. И мы обсудим… детали. Он вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и ощущение ледяного, бездушного присутствия. Как только дверь закрылась, Аврора глубоко, с рыданием вдохнула. Руки дрожали. Она обхватила себя за плечи, пытаясь унять дрожь. Страх был огромным, всепоглощающим. Но рядом с ним, как острый алмаз в груде угля, таилась та самая решимость. — Ушлёпок самоуверенный, — прошипела она себе под нос.