Часть 15

Игорь ждал её в коридоре, беседуя вполголоса с адвокатом. Увидев её, он прервался и сделал широкий, гостеприимный жест. — Вот и отлично. Поедем домой. Там уже всё готово. И тебе, и… нашему малышу, — он произнёс это с лёгким, подчёркнутым ударением, бросая на неё взгляд, полный скрытой угрозы. Они шли по длинным больничным коридорам, и Аврора чувствовала, как на неё смотрят медсёстры и санитарки. В их взглядах было любопытство, сочувствие, а у некоторых — холодное равнодушие. Ещё одна пациентка, которую забирают родственники. Обычное дело. У выхода, укрываясь от мокрого снега под козырьком, стояла Галина Константиновна. Врач молча протянула Авроре сложенный вдвое листок. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Савельевой была не просто профессиональная озабоченность, а тревога и что-то ещё — предостережение. — Рекомендации. Обязательно соблюдайте режим, — сказала она громко, для протокола. Аврора взяла листок, сунула его в карман платья, не глядя. У тротуара, распугивая птиц, стояла длинная чёрная «Волга» — не милицейская, а новая, глянцевая, с тонированными стёклами. Шофёр в кепке уже держал дверцу открытой. Игорь пропустил Аврору вперёд, его рука легла ей на спину — жест собственника, который вернул своё имущество. Дверца захлопнулась, отрезав последний кусочек больничного двора. В салоне пахло кожей, дорогим табаком и автомобильной химией. Тишина была густой, давящей. Игорь откинулся на заднем сиденье рядом с ней, не глядя, достал сигарету. — Ну вот, — выдохнул он кольцо дыма. — Все дома. Концы в воду. Ты, я и наше будущее. — Он повернулся к ней, и его лицо в полумраке салона было похоже на маску. — Ты молодец, что не стала устраивать истерик. Умная. Поняла, что сопротивление бесполезно. Так будет проще всем. Особенно… — его взгляд скользнул вниз, к её животу. Аврора смотрела в окно на мелькающие улицы, на спешащих по своим делам людей. Они казались ей жителями другой планеты. Она ничего не ответила. Внутри не было ни страха, ни злости, только огромная, всепоглощающая усталость. Аврора молчала всю дорогу. Игорь что-то говорил о новом враче, о подготовленной комнате, о спокойствии, которое теперь настанет. Его слова текли мимо, как городской пейзаж за тонированным стеклом. Всё её внимание было сосредоточено на листке из кармана, который она сжимала в руке, и на том крошечном, стучащем сердце внутри. Эта мысль была единственной точкой опоры. Машина свернула в знакомый двор. Подъезд, где прошло столько лет, показался ей чужим и враждебным. Игорь снова взял её под локоть, его пальцы впивались в её руку чуть сильнее, чем было необходимо. В квартире пахло свежей краской и химической чисткой. Всё сверкало неестественной стерильностью. — Переклеили обои в твоей комнате, — бросил Игорь, указывая на дверь в бывший её кабинет. — Сделали всё по-современному. И детскую рядом начали готовить. Он говорил это так, будто это был подарок. Но Аврора чувствовала только холод. Детская рядом. Под полным контролем. В её новой-старой комнате действительно всё было переделано. Исчезли книги, её старый стол, фотографии. Вместо них — новая лакированная мебель, гладкие стены, безличные шторы. Комната походила на хороший гостиничный номер, лишённый памяти. На кровати лежала стопка новой одежды — просторные платья, халаты. Все размером чуть больше её нынешнего. Он всё предусмотрел. — Отдыхай, — сказал Игорь, оставаясь на пороге. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. — Ужин принесут. Пока — абсолютный покой. Никаких телефонных звонков, никаких визитов. Ты должна прийти в себя. Он вышел, и Аврора услышала лязг нового, массивного замка на двери снаружи. Не просто щелчок, а металлический, окончательный звук. Она была под домашним арестом. Теперь официально. Дни потянулись в новом, жёстком ритме. Её мир сжался до комнаты с запертой дверью, до получасовых прогулок под присмотром сиделки — молчаливой, крепкой женщины, явно нанятой Игорем за верность и неразговорчивость. Еду приносили на подносе. Никаких газет, радио, телевизора. Полная изоляция. Игорь приходил каждый вечер. Он не пытался её трогать, но его визиты были ещё более мучительными, чем в больнице. Он рассказывал о своих планах: перевести её в загородный дом к весне, найти лучшего акушера, переоформить на её имя (а по сути, под свой контроль) часть акций, «чтобы у ребёнка было будущее». Он строил вокруг неё идеальную клетку, обшитую бархатом, и постоянно, ненавязчиво, напоминал о цене сопротивления. — Ты только представь, — говорил он, глядя, как она безвкусно ковыряет ложкой в тарелке, — наш сын будет учиться в лучшей школе. У него будет всё. Имя, положение, состояние. А если ты будешь вести себя неправильно… — он делал паузу, давая ей домыслить, — то лишимся всех иллюзий. Тебя признают невменяемой, и ребёнка передадут отцу. Единственному адекватному родителю. По закону. Она молчала. Молчание было её единственным оружием. Внутри копилась холодная, безжалостная ярость. Но показывать её было нельзя. Она думала о Косте. Его записка лежала где-то на помойке, но слова «я знаю, что ты беременна от этого урода» жгли её изнутри. Он поверил в худшее. Самый простой для мужчины вывод. Эта мысль причиняла боль острее, чем угрозы Игоря. Но она злилась на эту боль, выжигала её. Ей было некогда страдать от недоверия. Некогда ждать спасения. Спасать себя и ребёнка предстояло ей самой. Прошла неделя. По утрам всё ещё мутило, но Аврора научилась справляться. Она заставляла себя есть всё, что приносили, копя силы. Она делала тихие упражнения у кровати, пока сиделка дремала в кресле, — растяжку, чтобы не атрофировались мышцы. Она тренировала память, вспоминая каждую деталь квартиры, каждый звук за дверью. Готовилась. Однажды вечером Игорь пришёл не один. С ним была пожилая, строгая женщина с медицинским саквояжем — частный гинеколог, доктор Лебедева. — Осмотр, моя дорогая, — объявил Игорь. — Надо убедиться, что с наследником всё в порядке. Аврора внутренне напряглась. Доктор Лебедева оказалась не такой, как ожидала Аврора. Её движения были точными и профессиональными, но взгляд — холодным, оценивающим, лишённым капли сочувствия. Она больше походила на аудитора, проверяющего ценный актив, чем на врача. — Разденьтесь и ложитесь, — коротко сказала она, раскладывая инструменты на принесённом с собой стерильном полотенце. Игорь стоял у окна спиной к ним, курил, но Аврора чувствовала спиной — он весь был внимание. Каждое её движение, каждый вздох фиксировался. Осмотр был безболезненным, но предельно унизительным. Холодные пальцы, металл, бесстрастный голос, отдающий команды: «Разведите колени шире. Расслабьтесь». Расслабиться было невозможно. Она лежала, уставившись в потолок, стиснув зубы, стараясь отключить сознание, улететь подальше от этого места, от этого тела. — Состояние удовлетворительное для срока, — наконец произнесла Лебедева, снимая перчатки. — Угрозы явной нет. Но нервное напряжение зашкаливает. Это вредно. Необходимы седативные препараты. Я выпишу. — Нет, — тихо, но четко сказала Аврора. Врач обернулась к ней, подняв бровь. Игорь медленно повернулся. — Что «нет»? — спросил он мягко, слишком мягко. — Я не буду их принимать. Они вредны для ребёнка на ранних сроках. Я читала, — соврала Аврора, глядя в пространство. Это была игра ва-банк. Ссылка на благополучие ребёнка — единственная карта, которая могла сработать против его контроля. Игорь помолчал, изучая её. Потом кивнул Лебедевой. — Хорошо. Пока обойдёмся без химии. Но если нервы сдадут… — Он не договорил. — Я выпишу лёгкие растительные сборы, — безразлично сказала врач, делая записи в блокноте. — И рекомендую полный покой. Никаких волнений. — Она бросила многозначительный взгляд на Игоря, как будто говорила: «Ваша задача их не создавать». После её ухода Игорь остался. Он подошел к кровати, сел на краешек. — Видишь, я иду навстречу? — сказал он. — Никаких таблеток. Только твоё спокойствие и здоровье малыша. Но это работает в обе стороны, Аврора. Ты должна соответствовать. Перестать делать этот каменный вид. Улыбаться. Говорить со мной. Показать, что ты… приходишь в себя. Иначе доктор передумает, и седативные станут необходимостью. Ради ребёнка, конечно. Это была новая ловушка, более изощренная. От неё требовалось не просто покорность, а игра в счастливую семью. Она кивнула. — Хорошо, — прошептала она. — Я постараюсь. С этого дня она начала «стараться». За ужином она поднимала глаза и отвечала на его односложные вопросы о самочувствии. Один раз даже спросила, как идут дела на работе. Он оживился, стал рассказывать что-то о новых контрактах, его голос звучал удовлетворенно. *** Аврора лежала в чистой полутемной комнате частного загородного дома, куда её перевезли за месяц до срока. Дом Игоря, его крепость, но сейчас это не имело значения. В её изможденных руках, прижатый к груди, спал крошечный сверток. Сын. Он родился на рассвете, после долгих, изматывающих часов. Не крикливый, а тихий, будто уставший от пути. Доктор Лебедева, та самая, что осматривала её в заточении, на этот раз была просто врачом — жёсткой, эффективной, спасшей их обоих, когда силы казались на исходе. «Мальчик. Три килограмма двести. Жив. Здоров». Эти слова Аврора слушала сквозь пелену боли и облегчения, не веря. Игорь вошёл в комнату, когда всё уже было кончено. Он остановился у кровати, и его лицо, обычно такое контролируемое, выражало странную смесь торжества и растерянности. Он смотрел на ребёнка не как на живого человека, а как на свершившийся факт, на конечную цель долгого плана. — Наш наследник, — произнёс он голосом, лишённым интонаций. — Станислав. Станислав Игоревич. Аврора не стала спорить об имени. Это было пустое. В её сердце он уже был другим — маленьким, хрупким якорем, единственной причиной, по которой она ещё дышала. Её ладонь нежно прикрывала его влажную от пота головку, чувствуя под пальцами пульсацию родничка. — Слава, — прошептала она ему, не глядя на Игоря. Не Станислав. Слава. Как свет. Как то, что она едва не утратила навсегда. Игорь услышал. Его губы сжались в тонкую ниточку, но он промолчал. На первый раз. Он наклонился, словно желая прикоснуться, но рука замерла в воздухе. Казалось, он боялся этой хрупкой, настоящей жизни. — Теперь всё будет по-другому, — сказал он скорее себе, чем ей. — Всё наладится. Он вышел, оставив её наедине с сыном. Аврора прижала малыша к себе, вдыхая его запах, она вспомнила, как разрыдалась, когда впервые увидела его, но, конечно, не поняла, почему так себя чувствовала, и просто двумя руками обнимала сына, который только всхлипывал. Слава был спокоен, когда оказывался на груди матери и слушал её сердцебиение, даже засыпал. С ним тоже было не просто: бессонные ночи, колики, малышу постоянно что-то не нравилось, и он начинал кричать и плакать. Хоть это и был её родной ребенок, которого она любила и о котором заботилась, иногда она была готова просто придушить его, а когда он успокаивался после своих воплей, то Аврора просто спокойно выдыхала и целовала малыша в лоб. Сама Аврора стала выглядеть куда хуже после рождения ребенка, Игорь ей не помогал. Слава рос. Из красного, сморщенного комочка он превратился в кареглазого, серьезного младенца, который мало улыбался, но затихал, прижавшись ухом к материнской груди, слушая стук её сердца. Это было их тайное убежище — мир, состоящий из тепла, запаха молока и тихого посапывания. В глазах сына Аврора находила силы, которых, казалось, уже не осталось. В них был Костя — тот же разрез, та же тень упрямства на крошечном лбу, когда он отказывался от соски. Игорь признал факт отцовства со странной, ледяной формальностью. Он никогда не брал Славу на руки просто так, для утешения. Его взаимодействие с сыном напоминало инспекцию: проверка чистоты, веса, выполнения графика кормлений. Он нанял няню — пожилую, молчаливую женщину из дальнего села, Агафью, чья преданность измерялась толщиной конверта с деньгами. Агафья следила не только за ребёнком, но и за Авророй, её глаза цвета мутной воды видели всё, но ничего не отражали. Аврора играла свою роль безупречно. Она была усталой, сосредоточенной на ребёнке матерью, чьи эмоции, казалось, полностью ушли в сына. С Игорем она говорила мало, но без прежней ледяной ненависти. Она научилась кивать на его монологи о будущем — частная школа, занятия теннисом, юридический факультет МГУ для Станислава. Она даже позволила ему выбрать это имя — официальное, для документов. Внутри же он всегда был Славой. Её Светом. Иллюзия покорности была столь убедительна, что бдительность Игоря, хоть и не исчезла, но притупилась. Он разрешил ей иногда, под присмотром Агафьи, гулять с коляской за пределы высоченного кирпичного заусадебного забора — по проселочной дороге, ведущей к старой сосновой роще. Это была её отдушина и её тайное поле битвы. Во время этих прогулок Аврора, казалось, просто дышала воздухом, но на самом деле она считала шаги, запоминала каждую рытвину, каждый поворот, изучала расписание редких грузовиков, везущих лес. Она знала, что Игорь не оставил попыток разобраться с Костей и Глуховым. Обрывки телефонных разговоров, долетавшие из его кабинета, говорили о каком-то давлении, о «проверках». Но, судя по его сдержанной злости, ничего серьёзного пока сделать не удавалось. Папка, о которой говорил Глухов, видимо, всё ещё была в игре. Это давало слабую, отдалённую надежду. Главной её задачей было выжить и сохранить сына здоровым. Она тайком делала гимнастику, когда оставалась одна, ела через силу, даже когда не хотелось, пила пресные травяные чаи, которые заменяли ей лекарства. Её тело, измученное беременностью и родами, медленно возвращало силу. Силу для одного, единственного шанса, который она чувствовала кожей, — он должен был наступить. И этот шанс пришёл с неожиданной стороны. В один из хмурых октябрьских дней, когда холодный ветер гнал по небу рваные тучи, а сосны гудели, как органы, в доме появился отец Игоря, Семёнов Виктор. Он приехал впервые с момента рождения внука. Его визит был похож на визит государственного лица: чёрная «Волга» с шофёром, плотно сжатые губы, проницательный, лишённый тепла взгляд, скользивший по всему, включая Аврору, будто оценивая сохранность имущества. После формальных поздравлений и осмотра младенца Виктор кивнул, произнеся: — Крепкий. Будет толк. — он удалился с Игорем в кабинет. Дверь закрылась плотно, но старый дом имел свои секреты — система вентиляции и тонкие стены. Аврора, укачивая Славу в соседней гостиной, затаив дыхание, ловила обрывки. Сначала звучали неразборчивые низкие голоса. Потом голос Семёнова старшего, жёсткий и властный, прорвался яснее: — …этот проклятый папкокопатель Глухов не унимается. Передал материалы выше. Начинают копать под «Спецстроймонтаж». Игорь, это уже не шутки. Там могут быть последствия не только для тебя… Голос Игоря в ответ был сдавленным, яростным: — Я всё улажу. У меня есть рычаги… — Рычаги? Твои рычаги — это эта женщина и её щенок! — в голосе старого Петровича прозвучало презрение. — Ты думал, что, привязав её ребёнком, решишь все проблемы? Ты создал себе дополнительную уязвимость! Если они начнут раскручивать дело об изнасиловании, о принуждении… — Она ничего не докажет! Она была невменяема, её выписали… — Её выписали, потому что мы давили! А теперь этот капитан собирает показания. От той мамки Авроры, от соседей по посёлку. Он не отступит. Ему уже нечего терять. В груди у Авроры заколотилось сердце так сильно, что Слава нахмурился и завозился. Она прижала его ближе, шепча успокаивающие слова, но её мысли мчались. Глухов действует. Костя… Костя помогает? Или тоже отступил? Нет, Глухов не стал бы ввязываться один. Значит, Костя там. — Все хорошо, — прошептала Аврора в макушку Славы, который беспокойно заерзал. Рука матери легла на спинку младенца, который беспокойно теперь ерзал. Аврора водила ладонью по спине ребенка, надеясь, что это его успокоит. Тишина в гостиной стала звенящей. Аврора замерла, каждый нерв натянут, как струна. Слава, почувствовав её напряжение, начал хныкать. Она автоматически покачала его, прижав к плечу, но её слух был прикован к щели под дверью в кабинет. Голос Игоря, уже без попыток скрыть раздражение: — Что ты предлагаешь? Сдать всё? Отказаться от всего, что построено? — Я предлагаю думать головой, а не эмоциями! — отрезал старший Семёнов. — Надо срочно снизить накал. Убрать все возможные поводы. На время. — Убрать? — в голосе Игоря прозвучала ледяная усмешка. — Как? Уничтожить доказательства? Или их носителей? — Не будь идиотом, — шипяще прошипел Виктор. — Начни с малого. Эта твоя… ситуация с женой. Она как громоотвод. Пока она здесь, под замком, с ребёнком — это провокация. Для Глухова. Для того… Константина. Они будут лезть на рожон. Отпусти её. — Что?! — Игорь явно не ожидал такого. — Ты с ума сошёл? После всего, что было? Она… — Она — твоя законная жена и мать твоего признанного сына, — жёстко вставил Виктор. — Юридически ты чист. Добровольно выпусти её из-под «домашнего присмотра». Разреши видеться с матерью. Создай видимость нормальной семьи. Сними этим самым главный козырь с Глухова — тему насилия и принуждения. Пусть она гуляет, ходит в магазин. Под присмотром, конечно. Но не в четырех стенах. Когда угроза миновала — какое может быть дело об изнасиловании? Семейная ссора, не более. А ты сосредоточься на главном — на «Спецстроймонтаже». Там нужно замести следы, а не плодить новые проблемы. За дверью наступила пауза. Аврора почти не дышала. Сердце стучало так громко, что она боялась, его услышат. «Отпусти её». Эти слова отзывались в ней не надеждой, а новой, острой опасностью. Это не было милосердием. Это был тактический ход. — И если она попытается сбежать? С ребёнком? — медленно спросил Игорь. — Куда она сбежит? К матери и отцу-должнику? К милиционеру, который сам под колпаком? — Виктор фыркнул. — У неё нет денег, документы ты держишь. Да и ребёнок… Ребёнок её привяжет сильнее любых замков. Она не рискнёт тащить младенца в неизвестность зимой. А если рискнёт… — он сделал многозначительную паузу, — …то это уже будет похищение ребёнка. И тогда мы действуем по всей строгости. И общественное мнение, и милиция — всё будет на нашей стороне. Это, Игорь, называется контролируемая свобода. Она выгоднее тотального заточения. Пойми. Ещё одна пауза, затем негромкий, согласный стук по столу — вероятно, Игорь поставил стакан. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе появилось привычное холодное равновесие. — Попробуем по-твоему. Но контроль будет абсолютным. Шаги приблизились к двери. Аврора мгновенно отпрыгнула от неё, уткнувшись лицом в плечо Славы, делая вид, что полностью поглощена ребёнком. Дверь открылась. Первым вышел Виктор. Его взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по ней, оценивая. Он кивнул ей чисто формально: — Поздравляю с сыном ещё раз. Растите здоровым. — Спасибо, — тихо ответила Аврора, не поднимая глаз. Игорь вышел следом. Он выглядел спокойнее, собраннее. Подошёл к ней, неестественно нежно потрогал пальцем щёчку Славы. — Папа прав, — сказал он, и его голос звучал почти тепло. — Тебе тяжело взаперти. Нужно чаще бывать на воздухе. Завтра Агафья пойдёт с тобой на прогулку в рощу. Можешь сходить в сельпо, купить что нужно для себя, для сына. Он делал это заявление как милость. Аврора подняла на него глаза, в которых искусственно зажгла искру благодарности. — Правда? Спасибо, Игорь. — Да, — он улыбнулся, но глаза оставались холодными. — Мы же семья. Должны доверять друг другу. Она натянула ответную улыбку, чувствуя, как сводит скулы. Но внутри всё ликовало. Это был шанс. Маленький, контролируемый, но шаг наружу. Первая щель в стене её тюрьмы. Следующие дни прошли в нервном ожидании. Агафья, получившая новые инструкции, теперь не просто шла рядом с коляской, а наблюдала за каждым её движением, каждым взглядом. Но само присутствие за пределами забора было глотком свободы. Аврора вдыхала морозный воздух полной грудью, запоминала каждую деталь: где дорога делает поворот и скрывается из виду, где стоит покосившийся сарай, где лес подходит почти вплотную. В сельском магазине — темноватой комнатке с прилавком и скудным ассортиментом — она купила пачку печенья, детский крем и моток шерстяных ниток. Просто так, для видимости. Продавщица, пожилая женщина, смотрела на неё с нескрываемым любопытством: новая жена богатого дачника, о которой ходили слухи. — Мальчик-то на кого больше похож? — спросила она, разглядывая Славу, завёрнутого в меховой конверт. Аврора почувствовала, как Агафья насторожилась у двери. — На биологического отца, — ответила Аврора, разглядывая пряжу и спицы. Пряжа была колючей, дешёвой, но Аврора выбрала самый тёмный, незаметный цвет — тёмно-серый, почти чёрный. Она расплатилась, стараясь не смотреть продавщице в глаза, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Агафьи. — На биологического отца, говоришь? — продавщица качнула головой, её взгляд стал прищуренным, испытующим. — А он здесь, отец-то? Видать, нечасто в деревне бывает, раз не знаю. — Потому что отец не местный, — спокойно ответила Аврора. У прилавка повисла тягостная, густая пауза. Продавщица перестала считать сдачу и уставилась на Аврору. Даже Агафья у двери, обычно непроницаемая, сделала шаг вперёд. — Не местный? — медленно повторила продавщица. — А кто ж тогда, спрашивается, Игорь Станиславович? Муж твой, чай. Или… — в её глазах мелькнуло понимание, смешанное с осуждением и жадным любопытством. Аврора, казалось, даже и не пыталась скрывать, что ребенок от другого мужчины, пусть знают, что таить? Все равно все бы узнали. Над её последними словами, вырвавшимися тихим, сдавленным шипением, повисло тяжёлое молчание. Продавщица замерла, бледнея, её пальцы разжались, и монеты звякнули о прилавок. Агафья резко шагнула вперёд, её лицо, обычно бесстрастное, исказила гримаса гнева и страха. — Ты что несёшь? — прохрипела она, хватая Аврору за локоть с такой силой, что та вскрикнула. — Заткнись! Сейчас же заткнись! Но Аврора уже не могла остановиться. Давно копившаяся ярость, обида и отчаяние вырвались наружу, как лава из кратера. Она вырвала руку, её глаза сверкали ледяным безумием и абсолютной свободой от последствий. — А что? Правду? Он не его сын! Понимаешь? Не его! И пусть вся эта гнилая деревня, весь ваш сплетничий мир это знает! Мне плевать! Плевать на вас, на него, на всё это! — её голос сорвался на крик, эхом отозвавшийся в тесной лавке. Слава в коляске испуганно захныкал. — Мы уходим! — рявкнула Агафья, силой разворачивая коляску и толкая Аврору к выходу. — Иди, тварь бесстыжая! Иди! Дверь с силой захлопнулась за ними, отрезая ошеломлённое лицо продавщицы. Аврора взяла Славу из коляски и прижала ребенка к своей груди, чтобы успокоить его, что всё в порядке. Агафья почти бежала по проселочной дороге обратно к дому, толкая пустую коляску перед собой, её спина была напряжена, словно под ударами. Аврора шла следом, неся на руках успокаивающегося Славу, и чувствовала странное, ледяное спокойствие. Сделанного не воротишь. И она не жалела. Пусть знают. Пусть этот слух, как рой ос, жалит Игоря в его самое уязвимое место — его гордыню, его репутацию хозяина и контролёра. Вернувшись, Агафья молча, с ненавистью в глазах, заперла Аврору в её комнате и, судя по торопливым шагам, отправилась звонить Игорю. Он приехал через час. Его появление в дверях было подобно взрыву — тихому, сдерживаемому, но оттого ещё более опасному. Он вошел, закрыл дверь и какое-то время просто смотрел на неё. Она сидела в кресле, кормила Славу грудью, и не подняла на него глаз. — Что ты наделала? — спросил он, наконец. Голос был ровным, почти бесстрастным, но в нём стояла сталь. — Я сказала правду, — спокойно ответила Аврора, глядя на сына. — Одна правда за все годы лжи. И это только начало. Он быстро подошёл, его рука взметнулась для удара, но замерла в воздухе. Он не мог ударить её при ребёнке. Не сейчас. Не после «оттепели», устроенной отцом. Сдержавшись, он опустил руку, пальцы сжались в белый кулак. — Ты обрекла себя, — прошипел он. — И его. Контролируемая свобода? Забудь. Ты отсюда не выйдешь ни на шаг. Никогда. Ни с ним, ни без него. Ты будешь сидеть здесь, пока не сгниёшь. А он… — Игорь бросил взгляд на Славу, — он вырастет в интернате. Без матери. С клеймом сына сумасшедшей шлюхи. Я позабочусь. — Ты уже ничего не можешь сделать, — сказала Аврора, поднимая на него взгляд. В её глазах не было страха, только усталая, непробиваемая уверенность. — Папаша тебе объяснил. Теперь любое твоё движение против меня — только подтверждение для Глухова. Для всех. Убьешь — будет труп. Запрёшь — будет узник. А слух уже пошёл.