Часть 2

      Черная кофта с черной футболкой, черные джинсы и челка у сына теперь тоже черная. Это что-то новенькое.       — По какому поводу траур? — спрашиваю я Саву за завтраком. — Химичку хоронят?       — Если бы, — ухмыляется он. — Вот был бы праздник!       Рот дергается влево и вниз — будто судорога. Но я и такому рад, не презрительная гримаса, и то хлеб. У этого ежика всюду иголки, со всех сторон, и если он хоть иногда не фырчит и не огрызается — я танцую. В глубине души.       — Носки белые, — констатирую я, заглянув под стол. — Вроде не в масть?       Сава закатывает глаза. Не «усталое раздражение», но и не «обреченное равнодушие» — что-то между. Значит, контакт еще не потерян.       — Готы, кажется, уже не в тренде. Эмо — тоже. Что-то новенькое?       — Готы… — ухмыляется сын. — Вспомнила бабка, как девкой была!       Глаза не закатывает, и правильно — это еще не хамство, но шутка на грани. Субординация явно покачнулась. Сава и сам это понимает и прижимает уши. Не хочет первым начинать конфликт.       — Ну, ни готов, ни эмо я не застал, — отвечаю я миролюбиво. — В мое время их еще не было. Так, панковали слегка… Мейнстриму не подыгрывали.       — И че там? — спрашивает он.       — Не «че», а «что», — мягко ставлю я на место потерявшего контроль недоросля. — Слушали Киш, Хэви-метал. Носили рванье. Презирали устои. Все как обычно. Сенкевича помнишь? Дядю Жору? Полголовы себе сбрил в девятом классе, а оставшуюся покрасил в зеленый. Был скандал и резонанс, родителей в школу вызвали. Я в знак протеста губу булавкой проткнул, а она, зараза, воспалилась, ходил две недели как Квазимодо, слюни капали…       — Фу! — отзывается Милана. Она уже доела кашу.       — А потом? — смеется Сава.       — Потом прошла. И волосы у дяди Жоры отрасли, и в зеленый он их больше не красил — в медицинский с зелеными не брали.       Сава доедает завтрак, пряча глаза. Явно на что-то решается. Потом выдает:       — Это дрейн. Такой стиль.       — И че там? — уточняю я.       — Ну, музыка такая. Мрачное все, — объясняет сын. — Бунт против… — Он делает неопределенный жест рукой, пожимает плечами.       — Бунт — это понятно, — киваю я. — Это само собой. Резать себя надо?       — Не…       — А колоть?       — Да зачем!       — Вот и хорошо. И слава богу. Имей в виду: никаких татуировок! И насчет пирсинга…       — Я и не собирался! — надувается Сава.       А вот тут ты, папаша, поторопился, — корю я себя. Надо было помягче. Теперь он, чего доброго, нарочно сделает.       — Я просто уточняю. Шрамы останутся, дырки тоже. Это ведь глупо, понимаешь? Согласен?       — Булавку в губу — точно глупо. — Сава встает. Завтрак окончен.       Быть отцом пятнадцатилетнего подростка — это не радость. Это испытание. Тяжелая работа, с которой я не справляюсь. Как в той старой игре, где волк ловит яйца, а те падают все быстрее и быстрее, и ты мечешься как сумасшедший, но все равно проигрываешь. Только на кону не веселье, а твой ребенок. Ладно, метафора неудачная…       Вечером, после работы, я покупаю тортик. Маленький, по акции — как раз на троих. Должны же быть в жизни праздники, даже если нечего отмечать. Спешу домой, как всегда застреваю в пробке. Думаю о том, как начать разговор про репетитора — нашел Саве студента физмата, чтобы успеваемость подтянуть. Пора ему выбираться из троек.       Поставить перед фактом? Предложить сделку? Уговорить? Заставить? Кнут или пряник? А может быть, обратиться напрямую к его здравомыслию? Не читать нотации, не заискивать, а для разнообразия поговорить с ним, как со взрослым человеком? Надежды мало, но вдруг выгорит. Я строю в голове воздушные замки, а реальность как всегда меня обламывает: Савы дома нет. Милка одна, на кухне послушно делает уроки и жует крекеры из пакета.       — Вы обедали? — спрашиваю я, отбирая печенье.       — Конечно, — честно отвечает она.       — И чем?       Дочка прикусывает карандаш и задумчиво рассматривает шторы на окне.       — Супом. Еще кашей. И еще чем-то полезным. Кажется, яблоками, — придумывает она наконец.       Я со вздохом достаю из холодильника кастрюлю с нетронутым борщом, ставлю на плиту. Тортик отменяется.       — И давно твой брат ушел?       — Понимаешь, папочка, — Милка складывает на груди руки и смотрит на меня таким серьезным взглядом, что бегут по спине мурашки, — у Савы сейчас непростой период. Ему трудно. Он открывает для себя эту… взрослую жизнь! Тебе нужно проявить терпение и такт, а ты только какаешь ему на мозги. Он чувствует себя ненужным.       Минуту я стою пораженный ее откровением, а потом меня озаряет догадка:       — Милая, ты опять смотрела «Секс в большом городе»? Мы же договорились.       — Сава разрешил. Между прочим, со мной он никогда не спорит!       — Ну, еще бы.       — Если ты хочешь, чтобы кто-то открыл тебе сердце, сперва нужно открыть свое.       — Это было в «Русалочке»? — улыбаюсь я.       — Нет, — признается Милана. — Это было в «Клане Сопрано».       К ужину сын не приходит. Его нет в восемь, нет в девять, нет в половине десятого. В десять я не выдерживаю и звоню сам. Сава лениво отвечает: «Ну?». Я спрашиваю, когда он явится. Он говорит: «Скоро». Я больше не звоню. Мне тоже нужно держать лицо.       Он приходит домой в одиннадцать, когда я уже готов взорваться. Алкоголем от него не пахнет, только опять сигаретами. А еще у него потерянный и измученный вид. Он совсем не ершится, под моим сердитым взглядом он сдувается и опадает, будто из него выпустили воздух.       Пока он скидывает обувь и куртку, я буравлю его глазами. Декадансная аура пораженчества и темная драма подростковых будней мне сейчас не интересна. Я зол, что он ушел гулять без спроса, даже не поставив меня в известность, еще и вернулся поздно. Мы так не договаривались. Это бунт и вызов, и без моей реакции это не останется.       — На часы смотрел?       — Смотрел, — кидает он.       — Рукава закатай, — требую я.       — Чего?       — Руки покажи!       Сын нехотя показывает. Следов на венах нет, он не кололся. Я всегда подозреваю самое страшное, но это нормально — я же бешеный.       — Что еще показать? — вскидывается он.       Я молчу. Сава протискивается мимо меня в свою комнату, хочет закрыть дверь, но я иду следом. Он фыркает, расстегивает штаны, спускает их на заднице и с обреченным видом ложится на кровать.       — На. Воспитывай.       Опять вызов.       — Давай только без болтовни, — просит сын. — Нет настроения.       Я молчу. Сажусь рядом и жду. Сава тоже ждет, повернувшись голой попой. Терпение — ключ к победе. Так говорит Милана. Наверное, она цитирует «Фиксиков», а может быть, и «Острые козырьки» — с нее станется.       — Ну, и как ее зовут? — спрашиваю я через минуту глухого молчания.       Он фыркает в подушку:       — Ты не знаешь.       — Новенькая? В колготках в сеточку? Или та, рыжая?       — Рыжая…       — А имя у нее есть?       Сава колеблется недолго. Устало вздыхает.       — Капитолина.       Уже другая. В том месяце была Вика. А до нее — Лера. Приходится признать: либо мой сын неотразимый сердцеед, либо — неудачник. Если пошел в меня, то скорее второе.       — Сказала, я скучный. Заурядный, — признается Сава с горечью.       Теперь мне надо его разубедить. Подбодрить, утешить. Я ведь отец. Но у меня другие планы.       — Так и есть, — строго говорю я и поясняю на его удивленный взгляд: — Ну а что ты хотел? Ты куришь, прогуливаешь школу, дерзишь, хамишь, плохо учишься, бунтуешь на ровном месте. Ты — такой же как все. Скучный, заурядный подросток. Она права.       От неожиданности у Савы падает челюсть, и он так и смотрит на меня с открытым ртом — как котенок, который хочет укусить, но побаивается.       — Сам посуди, — продолжаю я. — Вы же в классе друг с дружкой соревнуетесь, кто самый испорченный, мрачный и непослушный. А в итоге что? Все одинаковые! А женщин привлекает индивидуальность. Зарабатывай уважение, подтяни оценки — тупые никому не интересны. Займись спортом, научись играть на гитаре…       Рот он закрыл, но на лице сомнение. Мой педагогический экспромт вот-вот пойдет ко дну, как корабль, наскочивший на мель.       — Им нравятся крутые, — говорит Сава.       — И в чем крутость учиться на тройки и мотать отцу нервы на кулак? Ладно бы настоящим двоечником был, так ведь нет. А натужное бунтарство — это скучно.       Он кисло ухмыляется, но зерно сомнения я, кажется, заронил в его душу.       — Ну, вот что, — я встаю и кладу руку ему на спину. — По жопе ты всяко заслужил, тем более, раз сам нарываешься. А в следующий раз за такую выходку получишь ремнем. Я серьезно.       Я отпускаю ладонь ему на задницу — сильно, звонко, аж самому больно. Раз, второй, третий, четвертый… Он терпит смущенно и, кажется, пристыженно. Я останавливаюсь, когда руке становится горячо, а зад приобретает здоровый румянец. Унизительно, но терпимо. Доходчиво, но не обидно.       — Одевайся.       Хоть теперь он не спорит. Штаны натягивает на задницу быстро, без позерства. На лице — стыд, а не обида. Мне тоже совестно, насилие — не мой метод. Но что поделать.       — Я торт купил. Тебе два куска осталось. Пошли?       На кухне за столом на нас обоих наваливается атмосфера неловкости. Сава ест торт, пряча глаза и ерзая на стуле. Я молчу смущенно от неправильности содеянного. Мне хочется перед сыном извиниться и одновременно напомнить ему про ремень — я почти уверен, что в следующий раз, если он снова заставит меня волноваться из-за очередной подростковой ерунды, я таки выдеру его всерьез. Какая-то жуткая амбивалентность: я знаю, что это неправильно, но понимаю, что это самый доходчивый способ. Меня разрывает от противоречий.       — Сава, — начинаю я. — Послушай…       — Да ладно, — перебивает он. — Забей. Нормально.       — Не нормально. Вести себя так, как ты — не нормально. И реагировать, как я — тоже нифига не нормально. Пора нам с этим завязывать.       — И кто первый? — хмыкает он.       Я беру паузу на раздумье, тянусь ложечкой за тортом и отковыриваю немножко от Савиного куска. Торт вкусный.       — Может, вместе? — предлагаю я. — Синхронно?       Сын пожимает плечами. Пока он в сомнениях, я продавливаю свою повестку:       — Репетитора тебе нашел. Все хвалят, хороший парень… По четвергам вечером будешь заниматься, и это не обсуждается.       Сава поднимает на меня глаза, и я тут же добавляю:       — Ну я тебя прошу… Пожалуйста!       Он хмурится, но кивает. Все-таки педагог из меня, как из говна пуля. Все мои успехи — или совпадение, или естественный ход вещей. Мне просто повезло с детьми, вот и все.       Пока я обдумываю свою родительскую несостоятельность, сын хмурит брови. Неустойчивый консенсус вот-вот развалится. Сейчас он скажет: «Не хочу», — и что мне тогда делать? Грозить ремнем?       — Слушай, — обращается он. — А че там с гитарой? Правда, работает?