Часть 25. День перед

Она ненавидела бегать больше, чем что-либо другое, и Глок, поняв это, уже не давал ей спуску. Порой ей начинало казаться, что он ненавидел её, но в его скупом на эмоции лице не мелькало ничего личного. Нет, ему просто дали задачу, и он выполнял её. Хотя о каком результате за четыре дня могла идти речь — Долли не понимала. Наверняка, это был очередной способ Гвоздики давить на неё, изматывая. Только эта мысль и заставляла её держать темп. Было всего пять утра — а Глок уже вытащил её на пробежку в лес. Земля, усыпанная хвоей, проминалась под каждым шагом. Глок ждал её в машине — он высадил её с одного конца тропы и, объехав лес, остановился с другого, предупредив девушку, что если она решит остановиться или идти шагом — он уедет, не дождавшись. Долли не сомневалась в том, что это правда. Лучи скользили по её коже, но не грели — солнце ещё не успело подняться. Утренний лес сначала напугал её. Она боялась услышать крики птиц, так часто будивших её по ночам, когда она жила в доме отца. Но было тихо. Ей даже нравилось это утро. Глок… Она сразу узнала его. Та фотография, которую Гвоздика показывал ей перед свадьбой, превратившейся в пожар, въелась ей в память. Его лицо было таким… слишком обычным. Не блёклое, а просто то лицо, которое вспомнишь первым, а описать не сможешь — никаких специфических черт. Прямой нос, симметричный овал, челюсть средняя, цвет глаз тоже неопределённый. Только волосы слегка растрёпанные и отросшие. — Глок, — представил его Гвоздика. Это было на следующий день после первого визита Долли в центр. Она только пришла к нему в кабинет — он лично определял, куда её направлять. Нужно было свести количество людей, знавших о её присутствии, до минимума, иначе всё рисковало сорваться. Поэтому её забирал один и тот же водитель, по любым вопросам с ней связывалась только Юлия, а всю точную информацию и указания она получала уже от Гвоздики. Встречи с ним были неминуемы, но каждое их пересечение проходило одинаково. Долли вела себя так, словно не замечала Гвоздику вовсе — смотрела в пол и не задавала никаких вопросов. Он делал так же, но замечал всё — даже то, что она почему-то снова выбрала именно это место за столом. И то, что приходила вовремя — не раньше, не позже, а так, как сказали сделать. Не к чему придраться, не за что ухватиться — сама исполнительность и безразличие. Нет, она не пыталась так загладить промах, была так терпелива не потому, что чувствовала вину за предательство. Она была всё так же горда — девчонка просто привыкла к особому отношению. И ничего кроме этого. Гвоздика не смотрел на неё прямо. Он считывал всё, что было рядом, а на неё смотреть не мог. Глок стоял у двери. Долли ждала объяснений, но их, конечно, не последовало. Она чуть прокрутилась на кресле, не зная, что предпринять. Смотреть на Гвоздику — выдавая смятение? Повернуться к Глоку, будто она видит его впервые? Что-то сказать? Глок — даже та свадьба была с самого начала игрой. Тот Глок, которого она искала, никуда не пропадал — он был ближе некуда. Долли опустила глаза в пол. Если Гвоздика забыл об этом — то и она не покажет, что помнит. — Есть несколько дней для подготовки. Юлия уже ввела её в курс дела, за тобой — подтянуть что успеешь, — Гвоздика сидел за столом, Глок не проходил дальше, Долли оставалась между ними. Словно её, как собачку, отдавали на выходные в другие руки, и это была краткая сводка с рекомендациями по уходу. Гвоздика медленно перевёл взгляд с одного на другую, проверяя, всем ли всё понятно. Он ждал её реакции. Ждал, что это хотя бы будет раздражать её, что она обвинит его в том обмане, а он скажет ей, что она тоже не чиста, и она признается. Но ей было всё равно. Может, не вспомнила — хотя это вряд ли. Скорее, не придала значения. Рядовая путаница, не играющая в её жизни роли. Где эта, её жизнь? Если не здесь, то где? На экране перед Гвоздикой был план базы доктора Фиделя. За то время, пока мужчина изучал его, он успел ему осточертеть. Дело было не в доме. А в том, что в этих линиях и черточках была её жизнь. И теперь он отчётливо видел, что ничего в ней не смыслит. Её мотивы казались простыми, но ходы, которые она делала, вдруг оказались слишком запутанными. Гвоздика не заметил, задумавшись, как Глок увёл Долли. Они вышли, не попрощавшись. Он знал — его теперь особенно боятся трогать, будто каждая его мысль была ценной, и эти мысли нельзя было позволить вспугнуть. Поэтому все ходили на цыпочках, и вокруг стояла тишина. На самом деле его мысли перетекали из одной в другую, и все они были не тем, о чём следовало думать. Но он уже устал их замыкать, и они плыли неподконтрольно его воле. Он почему-то многое вспоминал в последние дни. Словно ему предстояло участвовать в операции с рисками погибнуть. Нет, для него шансы умереть никак не увеличились за последние дни. Разве что после завершения операции он станет менее выгодным для Энгельса и, следовательно, для миротворцев. А ещё перестанет быть нужным Георгу, потому что расходы на клонов перейдут в официальную статью госбюджета. И, конечно, Помпея… если она узнает, придёт конец его защите на севере. Он сам себе напоминал смертника, прокручивающего в голове уже бесполезные картинки. Энгельс приехал тогда лично. Без охраны, без свидетелей — только он и водитель. Он не входил в этот дом уже несколько лет. Не потому что боялся — просто брезговал. Гвоздика считывал это в каждом его взгляде, в каждой паузе. А теперь Энгельс пришёл. И очень быстро. Достаточно было назвать одно имя: — Долли. И он уже был на месте. Плечо в тот день болело сильнее обычного для такого пореза. Марк говорил, что это из-за недостатка сна, но Гвоздикe казалось, что тот не дал анальгетика вовсе, вливая физраствор. Это был день после смерти Брауни. Было жарко, и всё, чего хотелось, — чтобы этого дня не было. Взамен чего угодно. Но день был. И в нём больше не было никого. Брауни, Долли, гарантии мира — всё рухнуло куда-то моментально, словно под ногами открылся люк в подвал. Не впервые. Но сложнее с каждым разом. Потому что каждый виток давал опыт, власть, силы, но забирал запал на то, чтобы выбраться из следующего. Он устал. Очень давно и очень сильно. Он и не помнил себя отдохнувшим. Может быть, только в тот день, когда он был ребёнком, и в заставленную бутылками квартиру пришла молодая женщина. Ему было тогда лет пять. Она пришла один раз — а он запомнил это так, словно она была с ним долго. Она была какой-то… чистой. Это было не сложно — в окружении грязных комнат почти всё, что было извне, казалось сверкающим чистотой — но дело было не в этом. От неё приятно пахло. И она казалась никуда не спешащей. Наверное, это и было тем, что он ощутил как чистоту. Эта плавность. Она была похожа на пушинку, летящую по ветру — лёгкая, тихая, свободная. Недостижимая. Ему так хотелось ей понравиться. Конечно, он не думал, что она его заберёт. И потом, когда она ушла и не вернулась — он её не ждал. Но она показала ему что-то важное, чего он не видел до этого и поэтому не мог дать имени. Она просто смотрела на него, смеялась и гладила по голове, а он думал только: «Ещё». И всё. Странная, смазанная история, которую нельзя было бы даже пересказать. И отчего она теперь вспомнилась ему — тоже не объяснить. Ни в доме Помпеи, ни в доме Георга Гвоздика не искал ей замены. Знал, что не будет, и не ждал. Но не любил Энгельса он не поэтому, не потому что считал, что ему чего-то не дали. Нет, это было инстинктивное отвращение. И оно было взаимным. Его старший брат не вызывал таких чувств у Гвоздики. Он его даже уважал. А с Энгельсом всё было иначе. Возможно, потому что им было что делить — место в тени. Старший брат должен был стать наследником Георга, а для Энгельса были открыты дороги куда угодно — только не на первое место. Потому что меньше всего Георг был готов дробить свою власть. Даже ради сыновей. На экране перед Гвоздикой был план базы доктора Фиделя. За то время, пока мужчина изучал его, он успел ему осточертеть. Дело было не в доме. А в том, что в этих линиях и чёрточках была её жизнь. И теперь он отчётливо видел, что ничего в ней не смыслит. Её мотивы казались простыми, но ходы, которые она делала, вдруг оказались слишком запутанными. Гвоздика не заметил, задумавшись, как Глок увёл Долли. Они вышли, не попрощавшись. Он знал — его теперь особенно боятся трогать, будто каждая его мысль была ценной, и эти мысли нельзя было позволить вспугнуть. Поэтому все ходили на цыпочках, и вокруг стояла тишина. На самом деле его мысли перетекали из одной в другую, и все они были не тем, о чём следовало думать. Но он уже устал их замыкать, и они плыли неподконтрольно его воле. Он почему-то многое вспоминал в последние дни. Словно ему предстояло участвовать в операции с рисками погибнуть. Нет, для него шансы умереть никак не увеличились за последние дни. Разве что после завершения операции он станет менее выгодным для Энгельса и, следовательно, для миротворцев. А ещё перестанет быть нужным Георгу, потому что расходы на клонов перейдут в официальную статью госбюджета. И, конечно, Помпея… придёт конец его защите на севере. Он сам себе напоминал смертника, прокручивающего в голове уже бесполезные картинки. Энгельс приехал тогда лично. Без охраны, без свидетелей — только он и водитель. Он не входил в этот дом уже несколько лет. Не потому что боялся — просто брезговал. Гвоздика считывал это в каждом его взгляде, в каждой паузе. А теперь Энгельс пришёл. И очень быстро. Достаточно было назвать одно имя: — Долли. И он уже был на месте. Плечо в тот день болело сильнее обычного для такого пореза. Марк говорил, что это из-за недостатка сна, но Гвоздикe казалось, что тот не дал анальгетика вовсе, вливая физраствор. Это был день после смерти Брауни. Было жарко, и всё, чего хотелось, — чтобы этого дня не было. Взамен чего угодно. Но день был. И в нём больше не было никого. Брауни, Долли, гарантии мира — всё рухнуло куда-то моментально, словно под ногами открылся люк в подвал. Не впервые. Но сложнее с каждым разом. Потому что каждый виток давал опыт, власть, силы, но забирал запал на то, чтобы выбраться из следующего. Он устал. Очень давно и очень сильно. Он и не помнил себя отдохнувшим. Может быть, только в тот день, когда он был ребёнком, и в заставленную бутылками квартиру пришла молодая женщина. Ему было тогда лет пять. Она пришла один раз — а он запомнил это так, словно она была с ним долго. Она была какой-то… чистой. Это было не сложно — в окружении грязных комнат почти всё, что было извне, казалось сверкающим чистотой — но дело было не в этом. От неё приятно пахло. И она казалась никуда не спешащей. Наверное, это и было тем, что он ощутил как чистоту. Эта плавность. Она была похожа на пушинку, летящую по ветру — лёгкая, тихая, свободная. Недостижимая. Ему так хотелось ей понравиться. Конечно, он не думал, что она его заберёт. И потом, когда она ушла и не вернулась — он её не ждал. Но она показала ему что-то важное, чего он не видел до этого и поэтому не мог дать имени. Она просто смотрела на него, смеялась и гладила по голове, а он думал только: «Ещё». И всё. Странная, смазанная история, которую нельзя было бы даже пересказать. И отчего она теперь вспомнилась ему — тоже не объяснить. Ни в доме Помпеи, ни в доме Георга Гвоздика не искал ей замены. Знал, что не будет, и не ждал. Но не любил Энгельса он не поэтому, не потому что считал, что ему чего-то не дали. Нет, это было инстинктивное отвращение. И оно было взаимным. Его старший брат не вызывал таких чувств у Гвоздики. Он его даже уважал. А с Энгельсом всё было иначе. Возможно, потому что им было что делить — место в тени. Старший брат должен был стать наследником Георга, а для Энгельса были открыты дороги куда угодно — только не на первое место. Потому что меньше всего Георг был готов дробить свою власть. Даже ради сыновей. Как только Энгельс вошёл в кабинет, плечо разболелось ещё сильнее. Гвоздике вдруг пришло в голову, что телефон Долли, лежащий в столе, мог зазвонить в любую минуту, и Энгельс мог бы узнать звонок. А достань он его теперь, чтобы выключить звук — Энгельс мог бы узнать его внешне. И ещё черт знает что он мог бы узнать, потому что Гвоздика до сих пор не мог предположить, что их связывало. Вернее, предполагал он достаточно точно… — Выйдем, — Гвоздика, поморщившись, встал из-за стола. Больше всего в тот день ему хотелось просто лежать, чувствуя рядом дыхание Долли, и думать о том, что случилось с Брауни. Его удивляло теперь, что чувства как-то перевернулись. Он собирался хотеть возмездия для первой и скорбеть по второму. А случилось наоборот. Они вышли на улицу через чёрный ход — окна Камилы выходили на противоположную сторону, Долли была с ней, а значит не могла бы теперь увидеть гостя. Гвоздика остановился в тени — гулять с Энгельсом ему вовсе не хотелось. Тот начал сам: — Так что? — Ты обо всём договорился с Георгом? Какая у тебя роль? — Это то, что ты хотел обсудить? — А… Нет, я думал, это то, что ты хотел обсудить. — Нет, не хотел, — кто угодно произнёс бы это раздражённо, спеша, но не Энгельс. Он всегда был насмешлив, словно это шла его запасная жизнь. А та, что истинно интересовала его, оставалась для окружающих тайной. — Тогда чего хотел? Единственное, что тебя интересует, это твоя роль в том, что разыгрывается, и… поразительно — я упоминаю Долли, и ты появляешься здесь. Так как она влияет на то, что ты делаешь? — По-моему, ты сам знаешь. Или ты забыл обо всём? — Я не знаю. Это дела твоей семьи. — И Фиделя. Точно. Гвоздика начинал чувствовать, как сказывался недосып. Он совсем забыл о том, что Фиделя больше не было. И о том, что об этом почему-то никто не говорил. — И Фиделя… — Так что за предложение? — безмятежность начинала спадать с Энгельса. Не то, чтобы он переживал за время, которое терял — скорее ему не были интересны игры Гвоздики. Он уже знал, чего хочет и как к этому придёт. Всё остальное — шум, и от него хотелось отмахнуться как от назойливой мухи. Но приходилось слушать на случай, если мухе довелось по случайности побывать где-то кроме помойки и раздобыть хоть что-то важное. Гвоздика опустился на ступени — теперь он был значительно ниже Энгельса, но от этого тот только почувствовал себя неловко. Он отвернулся, опёрся спиной на стену, и стал глядеть вдаль — линия леса шла неровной полосой. Этим летом всё было иссушено зноем, но трава вдоль аллеи и деревья оставались сочно зелёными. Энгельс не удивился бы, если бы узнал, что их поливают по приказу Гвоздики. — Я готов ответить на твой вопрос, если ты ответишь на мой. Энгельс молчал. Он не задавал Гвоздике вопросов. — Ты не задал его ещё, потому что не знаешь, о том, что я знаю ответ. Тебе интересно, что будет дальше делать отец. Ты же… никогда не собирался следовать его плану, верно? Гвоздика слегка улыбнулся. Он, кажется, первый раз так прямо говорил с «братом». — Хочешь преимущество — я тебе его дам. Но в обмен на один ответ, — он прикрыл глаза, — кто дал тебе наводку? Воздух трещал от жары. Скоро тень уйдёт от ступеней, и сидеть здесь станет невыносимо. Как будто могло быть ещё невыносимее. — Долли. Да, невыносимее быть могло. И в то же время стало легче. Теперь он точно знал. И теперь мог предложить Энгельсу куда больше, чем его отец. — Хочешь получить две тысячи клонов? — ни голос, ни лицо не изменились, словно то, что только что сказал Энгельс, не было важным. Энгельс, конечно, не отказался. Гвоздика ждал, что Долли вернётся к Энгельсу в тот же вечер, но она этого не сделала. Она уехала в дом Лео. Он ждал, что она получит что-то взамен на слитую миротворцам информацию. Но этого не произошло. Он ждал, что Долли признается ему сама, ждал, что хотя бы покажет раскаяние — этого не было. И теперь он не получил того, чего ждал. Она даже не удивилась, увидев Глока. Потому что ей было всё равно. И сейчас, и до этого. Она была частью системы. Холодной, избалованной одиночеством принцессой, слишком отличной от него. Зато похожей на Энгельса. Такая же королевская кровь. И всё же эта королевская кровь теперь терпела муштру от Глока. Глок когда-то занимался и его подготовкой, так что характер тренировок Гвоздики он мог представить. Он не лез — Долли не проявлялась. Никаких жалоб, вопросов, просьб. Или они были адресованы не ему. Он открыл карту. Пять утра — маячок уже двигался вдоль участка, отмеченного зелёным пятном. Лес за городом. Погода стояла редкая для этого лета — не удушающий, прохладный воздух и солнце. Эта квартира не слишком нравилась Гвоздике — это был первый день, когда она не казалась ему такой уж тоскливой. Утро каким-то образом сумело просочиться сюда, хотя казалось, что ночь будет вечной. Возможно, стоило дать понять Глоку, кого тот гонял. Он поднял трубку, пропустив пару гудков, голос был сонный, он кашлянул, возвращая чёткость. Лёгкость настроения Гвоздики упала, прибитая тяжестью к полу. Глок спал. Пока безопасность Долли была под его личной ответственностью. Вместо приветствия Гвоздика отстранённо проговорил: — Сколько тебе лет, Глок? — Тридцать семь, — он ответил без промедления, ещё не уловив тон разговора. Молчание. Будто Гвоздика и правда взвешивал что-то. — Думаешь, тебе пора на покой? Мужчина без спешки ожидания вслушивался в тишину на том конце трубки. Эта тишина уже и была ответом. Наконец Глок произнёс уже совсем другим голосом: — Нет, простите. Я стараюсь исполнять свою работу качественно. Если бы маяк остановился, я бы об этом узнал. — Но он мог бы и не остановиться, верно? — уже без иллюзорного равнодушия ответил Гвоздика. Были тысячи вариантов, где Долли не добиралась до нужного места — исчезнет она, и рухнет весь план по эвакуации клонов. Он объяснял себе вспыхнувшую злость именно этим. Страхом за план. Так он договорился с собой: пока она нужна для эвакуации клонов — всё это важно. Её жизнь, безопасность сейчас были важны как никогда. А ещё ему не нравилась мысль о том, что она может исчезнуть до того, как он услышит от неё правду. Ждать этой правды можно было бесконечно долго. Это начинало надоедать. Глок успел повторить извинения — Гвоздика их прослушал, не уловив ни одного слова. Нужно было искать способ «замотивировать» Долли раскрыться быстрее. Девушка пробежала тропу быстрее, чем в прошлый раз, но Глок отчего-то всё равно был недоволен. До этого он подробно расспрашивал её о том, чем она занималась на острове, в чем имела опыт и к чему склонности. Но вместо того чтобы использовать это как-то в этот день, он просто отпустил её домой. Было всего семь утра, когда она вошла обратно в дом. У других людей утро ещё не началось, а её было закончено. Она поднялась на этаж и выглянула из окна — машина Глока, неприметный чёрный седан, всё ещё стояла у дома. На всю улицу — только он. Долли подождала ещё пару минут — он не двинулся. Это было странно: до этого за ним такой бдительности она не замечала, но сделать с этим тоже ничего было нельзя, так что девушка только раздражённо цокнула и поднялась на свой этаж. Если Гвоздика подозревает её в чём-то — пускай развлекается. Камила куда-то пропала. Первым делом Долли хотелось принять душ — и только потом всё остальное. Душ занял не так много времени, как ей хотелось бы. Она вышла — квартира всё ещё была пустой. Девушка прошла медленно по всем комнатам, остановившись в спальне. Под матрасом так и лежали листы дневника. Она выучила их уже наизусть, но не нашла ответов на дыры, которые он оставлял. И теперь пытаться было бессмысленно — новых данных не прибавилось… Где была Камила — она не знала. Вечером девушка не сообщала ей ни о каких своих планах. Камиле открыл Марк — у неё не было ключей от этой квартиры. Узнай это кто-нибудь, решил бы, что это странно — Камила всё ещё числилась в качестве невесты Гвоздики, хотя едва ли это кого-то волновало. Теперь у прессы было куда больше интересных новостей, чем очередной возможный брак наследницы Помпеи. Марк открыл дверь, потому что Гвоздика явно не собирался выходить к ней навстречу. Сам бы он предпочёл не пересекаться с ней, но и оставить её за дверью тоже было нельзя. Она была одета во всё чёрное — чёрные юбка, туфли, сумка без ручки, кофта, чёрным было даже хрустальное колье на открытой груди. Лицо без макияжа — но не уставшее, не пустое — просто голое. Марк скользнул по ней взглядом и тут же отвернулся, уходя: — Он в кабинете, — махнул парень рукой и, не задержавшись больше ни на секунду, ушёл. Камиле особое приглашение и не было нужно — она постучала в дверь, на которую указал Марк, и, не дожидаясь ответа, вошла внутрь. Кабинет был просторным, обставленным в одном стиле — было видно, что каждый предмет подобран специально для картинки, во всём чувствовалась выверенность профессионала, а не рука обустраивающего свой дом человека. И всё же тёмные цвета и простые, без вычурности, предметы мебели подходили владельцу квартиры. Видно было, что дизайнер ухватил суть — ту маску, изучать которую Камила перестала, осознав тщетность поиска за ней истины. Мебель отражала хозяина, но хозяин не выражался в мебели. Камила остановилась в центре комнаты и обвела помещение оценивающим взглядом ещё раз. Она не знала, зачем Гвоздика её позвал. Было слишком рано — всего шесть утра. Он поднял её, прислав сразу к двери человека. Бедный парень ждал на кнопку звонка десять минут без перерыва, прежде чем девушка смогла заставить себя встать. На телефонный звонок она, конечно, не ответила бы. Долли в это время была уже с Глоком, и Камиле пришлось идти к двери самой. Теперь она стояла в незнакомой квартире и не думала наперёд ни о чём, потому что уже догадывалась — то, что предложит Гвоздика, необычно, не поддается предсказаниям. Гвоздика сидел спиной к окну — поэтому лицо его плохо было видно, но оно и не интересовало девушку. — Доброе утро, — коротко вздохнув, начал Гвоздика, нарушив тишину. Камила всё же бросила на него взгляд — не было похоже, чтобы он спал. Отвечать ему «добрым утром» она не считала нужным. Тем более недобрым оно было именно из-за него. Она планировала встать к возвращению Долли, собраться и встретить её с тренировки, чтобы вместе пойти обедать в какое-нибудь открытое кафе ближе к морю. То есть для неё это был бы обед, а для Долли… — Как добралась? — вопрос задан даже не механически, с ноткой искреннего участия. — Всё в порядке, спасибо, — она не спешила проходить дальше. Её не смущало то, что она стояла у него на виду и разглядывала его же дом. — Ты знаешь, пойдут слухи, что мы поссорились, раз ты ночуешь не дома, — вот теперь уже больше равнодушия и скуки в голосе. — С каких пор тебя волнуют слухи? — она не повернула к нему головы, а вместо этого прошла к стеллажу и стала разглядывать книги. Все новые. — Ты же знаешь, что давно уже не выполняешь своей задачи? Ни для меня, ни для матери. — Может быть, но разве это моя вина? — она пожала плечами, показывая, как мало её беспокоил его вопрос, и достала с полки книгу наугад. Гвоздика следил за её движениями с какой-то болезненной внимательностью, словно она теперь напоминала ему что-то. Её это не заботило. Она развернула книгу — та, как она и думала, хрустнула. Её ни разу не открывали. Как и все остальные. Камила попробовала запихнуть книгу обратно, но они стояли плотным рядом, и когда она выдвинула эту, остальные вдохнули, заполнив собой пространство. Теперь переплёт не влезал. Камила прошла к дивану, стоявшему боком к столу Гвоздики, и, швырнув книгу на чёрный журнальный столик, села, закинув ногу на ногу. Гвоздика в противоположность её подвижности так и сидел за столом, не шелохнувшись. — Нет, мне всё равно, кто виноват. — Тогда в чём дело? — Камила раскачивала ногой. Она понимала, что это не игра, но он раздражал её сильнее, чем пугал. Во всяком случае, она хотела, чтобы это так выглядело. — Может, мне просто неприятно, что ты остановилась жить у неё, а не у меня. Разве мы не старые друзья? — Та квартира тоже твоя, — фыркнула Камила. — Да, разница в том, что в этой живу я, а в той она. — И чего ты хочешь? Я не понимаю, к чему ты клонишь. — Тебе не кажется, что тебе на многое закрыли глаза? — То что ты покрывала её в том убийстве, — он говорил без напора, просто перечислял, — тот налёт спланированный твоей матерью по твоей наводке. Тот клон на свадьбе, одетый также как она — она ведь могла погибнуть. — Я не знала этого, — прозвучало неожиданно жёстко для Камилы. — Ты не удосужилась узнать. Просто позволила всему течь своим ходом, — он увидел, что она попалась и продолжил раскручивать, добавляя обороты. — Я делала то, что была должна. — И сейчас ты должна сделать кое-что ещё. Достань у Долли признание в том, что это она дала наводку Энгельсу. Пауза. — Я не буду. Не обязана. Разбирайся сам. Он проигнорировал её отказ и продолжил в прежнем едва ли не меланхоличном тоне: — Так вот я всё думаю… Тогда ты прикрыла её после убийства. Конечно, потому что нужно было дотянуть её до того, как её забрала бы твоя мать. Но ты сделала куда больше, чем требовала эта задача, верно? И потом этот браслет — зачем? Ради чего? — Какая разница? Не нужно впутывать меня в это. Она колебалась. — Ты сама уже впуталась. Ты ведь привязалась к ней? Она тебе очень нравится, верно? Как все те декоративные собачки на выставках. Достань признание, и я подарю тебе её. — Я не работаю на тебя. — Ты нет. Она да. И если ты хочешь, чтобы она получила свободу — полную, сделай так, чтобы она призналась. Что ж, теперь было ясно, почему ей было позволено приехать к Долли. Это именно так и называлось. Ей позволили. Никто и слова не сказал, но всё было под контролем этого человека, рассказывающего ей теперь, какова её роль. — Пока я не разберусь в этой истории, пока будут тянуться хвосты — она не получит свободы. Мне нужно найти каждого, кто предал или пробовал предать. — И что ты сделаешь после? Он ничего не ответил, только повёл плечом. Камила повторила вопрос. Гвоздика ответил: — Отпущу. Он сказал это не громко, но Камила отчётливо услышала в первый раз, как звучит его ложь. Он всегда врал умело, не вычурно, но масштабно, а сейчас в одном тихом слове так бездарно не сумел сыграть. Камила всмотрелась в него внимательнее. Тот же Гвоздика, что и двадцать лет назад. Она знала точно, что слово он сдержит. Камила молчала. Она знала уже, что приняла решение, но не могла оформить его в озвученное согласие. — Просто слова? Просто пусть скажет, что это была она? Он кивнул. Камила посидела ещё немного — он не торопил её. В негостеприимстве она и правда не могла бы его обвинить — его дом, любой из его домов, всегда был открыт для неё, чтобы она ни натворила. Даже в школьные годы — лучше было обратиться за помощью к нему, чем к матери. И теперь она же понимала это — он защищал её. Прикрывал от Помпеи, подыгрывая в том, что от неё есть какая-то польза. Камила поднялась с дивана, но на полпути к двери остановилась и обернулась: — А если это была не она? Гвоздика посмотрел на неё так, словно она произнесла запретное. Он вдруг перестал быть уставшим, вместо этого проступила разбитость, оголённая и острая. Он выпрямился, резко встал, нависнув над столом. — А кто? — он встал из-за стола и, пройдя мимо Камилы, вышел из кабинета. — Марк, может, это был ты? — в его голосе сквозила издёвка. Марк сначала растерянно обернулся на голос мужчины, а затем встал с дивана и выключил телевизор, сосредоточенно, но всё ещё не понимая, следя за Гвоздикой. Он переводил взгляд с Камилы на Гвоздику, ожидая, что кто-нибудь повторит вопрос. — Может, это ты сдал Энгельсу адрес, м? — Нет. — Он говорит нет, — лихорадочно улыбнулся Гвоздика, обращаясь к девушке, — может, это была ты? Она стояла, скрестив руки. Этот спектакль не доставлял ей никакого удовольствия. Она сжала губы и покачала головой. Это и правда была не она. И не он. Когда Гвоздика с Долли уехали в тот день, они ругались всё время — она видела, он не брал телефон в руки. Он считал, что она изменила ему, она считала, что до измены нужно дорасти. Она не воспринимала его всерьёз. Он назвал её грязной. Они не разговаривали с того времени, но предателем он не был. И плевать, кто был. Ей нужно было только получить признание — и всё. Телефон Камилы зазвонил. Пока она была здесь — Долли уже вернулась домой. — Мать хотела, чтобы я встретила знакомого из аэропорта, — не задумавшись ни на секунду соврала Камила. Марк недовольно цокнул и отвернулся к телевизору. Гвоздику талант девушки к сочинительству не удивлял. Он был не низкого мнения о её навыках. Через полчаса девушка уже вернулась к Долли. Она села на диван, хотела включить телевизор, но тут же отбросила пульт, встала, закинула руки за шею, сделала пару шагов — на ноге у неё болталась цепочка — развернулась к Долли с широкой улыбкой: — Мы же не будем торчать здесь весь день? Камила обхватила её лицо обеими ладонями — сначала бережно, а затем вдруг ущипнула за щёки и рассмеялась, избегая смотреть в глаза. При других обстоятельствах Долли, может быть, и попыталась сопротивляться планам Камилы, но теперь она была рада чему угодно, кроме изнуряющих тренировок или изоляции в доме. Поэтому, когда девушка обещала ей, что изменит её внешность так, что никто не узнает в ней девушку из новостных программ, Долли отдала себя в её руки. Теперь, стоя у зеркала в ванной, она наблюдала за тем, как Камила, крутясь вокруг неё, играла со своей куклой. Одежда, которую девушка привезла с собой, по её мнению, не подходила для Долли. Поэтому она начала с другого: сначала долго сушила волосы, расчёсывая, потом, держа невидимки во рту, закрепляла локоны так, как считала нужным. Долли хотела спросить у неё что-то, но сначала шумел фен, а потом Камила была явно не настроена к разговору — её сосредоточенное лицо со сведёнными бровями и сжатые губы были противоположными тому, что считается приглашением к диалогу. Наконец она закончила с волосами, оглядела лицо девушки и, будто бы не очень довольная тем, что вышло, спросила: — Где твой телефон? — Где-то в спальне. А что? — Я принесу? Включим что-нибудь на фон. Долли была не против — ей по большому счёту было всё равно. Зато на Камилу музыка подействовала сразу — она стала разговорчивее. Даже когда дело дошло до губ Долли, она продолжала задавать ей вопросы: — Так ты совсем не боишься? Она отвернулась от зеркала к стиральной машине, по которой теперь были разбросаны её кисти и палетки. Долли обернулась к ней: — Боюсь чего? Камила продолжала стоять к ней спиной, перебирая что-то в одной из косметичек. Косметика могла бы поместиться и на столешнице перед зеркалом. Долли не придала этому значения. — Ну не знаю, на твоём месте я бы до жути боялась. Если, конечно, у тебя нет секрета. Долли тихо рассмеялась: — Какого секрета? Камила пожала плечами и принялась наносить пудру. В конце концов ей не показалось, чтобы Долли стала достаточно неузнаваемой, и она дала той свои солнцезащитные очки. — Это временно, — решительно заявила Камила, оценив, что очки не слишком шли девушке. Она изначально знала, что без парика не обойтись. И ей бы он тоже не помешал. Она накинула капюшон, выходя на улицу — такси уже ждало их у подъезда. Она знала, где найти парик, где достать платье, идеально подходящее именно Долли, но не знала, как задать ей всего один вопрос. И всё, что доставляло бы ей удовольствие раньше, теперь не имело того вкуса. Длинные локоны желтоватого парика касались голых плеч Долли. Выглядело дёшево, словно девушка красила волосы дома сама — именно так, как и хотела Камила. Но даже когда Долли вышла из примерочной в платье, которое выбрала девушка, она осталась сосредоточенной и хмурой. Она улыбалась и даже зааплодировала Долли, но думала только об одном. Долли прокрутилась вокруг себя. Для человека, отправляющегося через сутки на бойню, она была слишком спокойна. Кажется, у неё даже было повышенное настроение. Платье с рваным краем облегало её, но плотный материал не казался душным — ткани было мало. Камила выглядела теперь ей под стать — открытый топ и юбка, которую можно было бы даже назвать приличной, если бы она не разлеталась от каждого движения. Именно так, как было нужно — беззаботно, но так, будто они были готовы попасть в проблемы. Когда они окончательно собрались, был уже вечер. Камила завела Долли в ресторан на набережной — им обеим уже жутко хотелось есть. Однако как только принесли еду, аппетит у Камилы пропал. Долли отложила вилку и с подозрением оглядела подругу: — В чём дело? — Да ни в чем. Поссорилась с Марком, — она погладила себя по плечу. Долли прищурилась. — И что? — Неуютно себя чувствую. Словно сделала что-то, чего не должна была, хотя вполне могла. Вроде все в порядке, но не спокойно. Знаешь, как бывает, когда сам не очень понимаешь, чего хотел добиться? Долли неопределенно кивнула. Проблемы девушки вовсе не казались ей ничтожными по сравнению с тем, что ждало её саму. Наоборот, ей нравилось, что Камила считала её достаточно нормальной, обычной, чтобы поделиться этим. В ресторане вместо окон были раздвижные створки — чтобы открывать их в хорошую погоду. Но теперь на набережную слетелись чайки, и стекла закрыли. Долли покачала ногой: — Знаю. — И что ты сделала, когда так почувствовала себя? — Смотря по тому, что именно у вас случилось. — Нет, — Камила мотнула головой и рассмеялась, — мне нужно жизненное кредо от лидера мнений молодежи. От великой и неповторимой… Долли зашипела на неё, пнув в добавок ногой под столом. Камила перестала ёрничать и произнесла выжидающе: — Так что? — Ничего, Камила, ничего. Делай что считаешь нужным, — она снова взялась за вилку. — Да? — Камила потянулась к ней, чтобы поправить парик. Жёсткие синтетические волосы совсем не напоминали волосы Долли. Но со стороны всё было в порядке. Долли кивнула уверенно: — Да. — Твой телефон не нужно поставить на зарядку? Долли включила экран, чтобы проверить. Он был и так заряжен. — Отлично, тогда будем пользоваться твоим — мой почти сел. К удивлению Камилы, Долли умела пить. Они сменяли одно заведение на другое, продвигаясь по набережной, а девушка всё ещё уверенно стояла на ногах. Каждый раз, когда они выходили на улицу, от чёрной воды тянуло прохладой и тиной, воздух пах дымом, пролитым пивом и чем-то сладким, тянущимся из кальянных — они словно опустились в аквариум, полный мутной воды и разноцветных огней. Коктейли, которые заказывала для девушки Камила, оставляли во рту терпкий привкус, но даже за ним её мысли всё равно возвращались к предстоящему утру, к тому, что от неё потребуют, и к тому, кто будет требовать. Камила, проводя её сквозь плотную толпу, тянула за запястье так, что пальцы сжимались почти болезненно — будто она не отпустила бы даже если Долли стала вырваться. А Долли не собиралась. Камила смеялась слишком звонко, кидалась к барной стойке, ловила взгляды мужчин — всё ради того, чтобы утопить в этом шуме собственный расчёт. Но с каждым бокалом, выпитым Долли, ей становилось яснее: слова, за которыми она охотилась, не появятся. На выходе из каждого заведения Камила ловила её лицо, освещающееся неоном вывесок, но Долли была слишком открыта и одновременно пуста, будто уже всё сказала и ничего не оставила под поверхностью. На каждую шутку она отвечала лишь безобидной шуткой, на каждый вопрос, становящийся всё прямее с каждым повторением, — прямо и коротко, так что копать было некуда, и Камила снова брала её за руку, и они спускались в новый думный полуподвал, где Долли пила заказанные подругой напитки, не замечая среди танцев, что та трезва и как-то неестественно серьёзна. Камила сама только теперь заметила, что помада у неё стёрлась, а губы искусаны. Отыскав Долли в толпе, она увела её за собой в туалет. Стоя у зеркала, хотела спросить девушку в последний раз, но вдруг передумала. Камила отодвинула сумочку с телефоном к дальней раковине и подошла к Долли, ждавшей её, облокотившись на столешницу. Для женского туалета ночного клуба здесь было слишком пусто. И в этой пустоте особенно отчётливо проглядывалась грязь. — Долли? — М? Камила заговорила шёпотом, так что Долли пришлось приблизить к ней ухо: — Я прошу, ты можешь ответить просто «да» на вопрос, который я задам? — На какой, — она не успела договорить, потому что Камила закрыла ей рот рукой. Долли говорила слишком громко — словно они были не в уборной, а в центре танцпола. Кабинка туалета открылась, вышла девушка с плохо одёрнутой юбкой. На внутренней стороне дверцы был начерчен какой‑то символ, вписанный в круг. Долли не успела рассмотреть его — Камила, увидев, сразу же схватила сумочку, резким движением поправила Долли парик и вывела её на улицу, ничего не объяснив. На улице пахло влажным асфальтом и выхлопами, неон дрожал в лужах. Долли скинула туфли и пошла босиком по асфальту. В отдалении курило несколько групп, но когда какой‑то мужчина сделал попытку приблизиться, Камила остановила его, покачав головой. Долли всё равно не могла бы уже ответить ему ничего дельного. А кроме того, когда азарт спал и Камила поняла, что проиграла, ей вдруг стало страшно, что Долли узнают. Она поняла, что не справилась. Это была опасная и глупая затея, но виновата была не только она, но и Гвоздика, допустивший её ошибку. Камила оглянулась ещё раз в сторону, откуда к Долли пытался подойти незнакомец. К его компании уже подошло трое схожих между собой мужчин — сходство было не внешнее, оно было в том, как они двигались и вели себя: они не спорили громко, не жестикулировали, но сказали что‑то, и компания ушла, а мужчины остались. Людей Гвоздики Камила отличала хорошо, по особой выправке, и сейчас их присутствие не вызвало в ней раздражения. Она догнала Долли, когда та остановилась и села на ступеньки лестницы спуска к воде. Девушка устало опустилась рядом. Те трое мужчин так и стояли у фасада здания. Камила отвернулась. Она выдохнула, расслабляя плечи. Платье липло к коже из‑за влажности. Плечи девушек соприкасались, и очень скоро Камила почувствовала, что Долли бьёт мелкая дрожь. — В чём дело? — Камила наклонилась вперёд, чтобы разглядеть её лицо. Но Долли улыбалась, глядя куда‑то вдаль изгибающегося берега. — Ни в чём, — она помотала головой и тут же пожалела об этом — всё раскрутилось перед глазами, огни слились в разноцветные полоски, — просто я думаю иногда. Всё, что я делаю, — постоянно предаю кого‑то. Мне так… противно от себя. Будто мне вообще нет места. Кто‑то другой должен быть вместо меня. Это ведь не может быть правдой, да? Чтобы я ни делала — кто‑то оказывается предан. Как же мне тогда жить? И я подумала: ладно. Я предам. По‑настоящему. Камила сжала сумочку, в которой лежал телефон Долли. Девушка, не обращая внимания на серьёзность трезвой подруги, продолжила: — Я решила предать впервые… И этим человеком стала я. — Каким человеком? — Камила запуталась. — Тем, кого я предам.