Часть 1

В этот раз письмо пришло раньше. Гораздо раньше. Снега еще не сошли; реки были покрыты слоем льда. Нервно сжимая конверт, Марта прошла в свои покои. Благо, она не поехала с мужем на охоту, иначе послание нашло бы ее дай бог через неделю. Оно и без того наверняка шло дольше, чем обычно, из-за расположения поместья и занесенных снегом дорог. Нетерпеливо одернув подол домашнего платья, Марта уселась за стол и сломала печать. "Дорогая Марта!" - письмо, как обычно, начиналось с этих слов. Но в этот раз почерк Андреа был неровным, будто ее руки дрожали. Скорее всего, так оно и было. Поджав губы, женщина продолжила читать. "В этот раз Даррен вернулся гораздо раньше, и я не знаю, почему, и потому сразу пишу тебе. Я вышла во двор набрать воды из колодца - и увидела его. Он сидел, обнаженный, у самых дверей, обхватив колени руками. Сначала я подумала, что он просто не хотел заходить, хотя выглядел замерзшим. Как только я вышла, он посмотрел на меня - и, клянусь, я едва чувств не лишилась: его глаза были совершенно черными. Марта, дорогая, даже после возвращения они всегда оставались голубыми! Губы и ладони его были испачканы в чем-то буром. Думаю, это была кровь. Господь милостив, если животного. Даррен смотрел на меня, дрожа, и не шевелился, пока я не протянула ему руку. Он поднялся на ноги с трудом, и был холодный, как ледышка. Я завела его в дом, усадила у печи и поспешила за водой. Так странно чувствовать себя простой крестьянкой после стольких лет!" Усмехнувшись, Марта подумала про себя о том, что подруга сильно преувеличивает - Андреа никогда не приходилось вспахивать поле или разводить животных, старшая дочь постоянно присылала ей продукты и немного денег на проживание. Впрочем, это было неважно по сравнению с остальным. "Когда вернулась, он так и сидел в кресле, сгорбившись, опираясь локтями на колени, и смотрел вникуда, будто впал в кататонию. Я принесла ему одежду, пока вода нагревалась, и все же он не попытался одеться, даже не посмотрел в ее сторону. Пусть и слушался меня, когда я вела его за руку или усаживала в бадью, но не реагировал на собственное имя. Марта, я... Я думаю, он просто его забыл. С каждым разом это все хуже, а сейчас он даже одеться самостоятельно оказался не в состоянии. Но это не так страшно по сравнению с кровью на лице - неужели он кого-то убил? Мой родной сын? Думаю, когда он придет в себя, я смогу расспросить, но не уверена, что хочу знать правду. Марта, ты очень нужна мне. Пожалуйста, если услышишь этот зов моего отчаяния, приди! Умоляю! Всегда верная тебе, Андреа." На этом письмо заканчивалось - тягучая, жалобная нота. Чувствуя, как сердце колотится где-то в горле и не хватает воздуха, Марта понимала, что подруга права - она должна приехать. Невозможно проигнорировать ее мольбу, невозможно остаться в стороне от той, с кем они делили на двоих тайну. Страшную, смертельную тайну. Марта зажгла свечу, подержала над ней письмо, пока угол его не занялся пламенем, и бросила в вычурную пепельницу. Мысли ее были уже далеко. Ежегодные поездки совершались без малого пятнадцать лет, и вещи для очередного выезда у Марты всегда были собраны. Правда, обычно время наступало весной, в половодье, когда возвращались перелетные птицы - и Даррен. Сейчас же снег шел и шел, засыпая дороги, тая, образуя наледь, требуя изменить привычный набор вещей. С помощью горничной Марта управилась всего за несколько часов, и экипаж уже был готов к выезду. Оставив мужу записку, Марта, уже без помощи прислуги, облачилась в брючный костюм. Может, это было неправедно, недостойно аристократической семьи, зато это было удобно. Особенно в ситуации, когда следовало в первую очередь переживать о собственной жизни. Длинный меховой плащ скрывал женщину до пят, избавляя от лишних вопросов. Объемный саквояж, который дворецкий загрузил в карету, был достаточно увесистым, чтобы решить, что леди Кавендиш решила взять с собой полмешка камней. На деле там лежала Библия, немного одежды, туалетные принадлежности, а между ними таились завернутые в промасленную бумагу части двустволки и патроны, начиненные дробью. Дворецкий, впрочем, об этом знать не мог. Как и сам лорд Кавендиш. В тайну была посвящена только верная Марте горничная, женщина солидных лет, которая всегда готова была замолвить словечко за свою леди даже перед хозяином и не задавала лишних вопросов. Но даже она понятия не имела, для чего Марте может понадобиться оружие. Бывают такие секреты, которые нельзя доверить никому, кроме себя самого. По этой причине письма Андреа сжигались после прочтения, и для супруга леди Кавендиш ездила к подруге, чтобы помочь той "справиться с депрессией" и провести немного времени в культурном обществе. Этой "маленькой женской слабости" лорд сам потакал, тем более что его супруга и Андреа были подругами детства. Так и в этот раз Марта оставила лишь краткую записку, уверяя, что любит мужа всеми фибрами души, но состояние Андреа заставляет ее тревожиться, подозревать самое худшее, и именно поэтому она вынуждена так внезапно и торопливо отправиться в путь: баюкать на руках мертвое тело Андреа было бы слишком для ее рассудка. Слуг, кроме возничего, Марта тоже не брала с собой. Забравшись в карету, она задернула шторы, оказавшись в полутьме. Свет пробивался через щели между тканью, но зажигать лампу Марта пока не спешила. Сейчас она не смогла бы читать или сосредоточиться на чем-то, потому просто сложила руки, начиная молиться. Как ни странно, хотя она далеко не была отчаянно религиозной, но произносить про себя слова молитв одну за другой успокаивало ее. Разум, будто отделенный от телесной оболочки, начал собственный путь, погружая Марту в воспоминания. Они с Андреа встретились в приюте, после той эпидемии, что прошлась серпом смерти по всей стране. И сразу подружились. У них было много общего - обе происходили из дворянского рода, но остались сиротами, обеим было по семь лет, и обе были довольно непоседливыми. За годы, что они провели вместе, взрослея и воспитываясь наравне с остальными детьми, они стали куда больше, чем просто подругами - сестрами. Их приют был не для простолюдинов, и образование с манерами прививал достойное - с целью найти одиноким знатным девочкам мужей сразу после церемонии выпуска. Так и получилось: Марта вышла за Марко Кавендиша, мужчину, десятью годами старше ее самой, с кривым после перелома носом, но доброго и любящего. С ним она оставалась счастливой и по сей день, пусть детей у них и не появилось. Марко никогда не выказывал своего недовольства по этому поводу и не пытался завести ребенка на стороне, предпочитая оставить наследство родным племянникам. Марту он попросту обожал, и едва ли два раза за всю жизнь повысил на нее голос. У Андреа все складывалось иначе. Она всегда была симпатичнее Марты, потому претендентов на ее руку было больше, и она выбрала юного лорда Уильяма Брауна. Ему на ту пору едва сравнялось двадцать два года, и был он прекрасен ликом и добр нравом. Только долго не прожил - Андреа родила в первый же год их совместной жизни, и, когда малышке Лили сравнялось полгода, Уильям уже слег в постель, страдая не то от чахотки, не то от какой-то врождённой хвори. Он тихо зачах, и поместье его, выстроенное на берегу бурного залива, начало чахнуть следом за хозяином. Как оказалось, запаса денег у почившего не было, и пришлось сперва уволить прислугу, а затем и потихоньку распродавать ценные вещи. Подросшую Лили, как только смогла, Андреа отдала в интернат - девочку ждала судьба ее же родной матери, вырасти вдали от родителей и стать, если повезёт, женой дворянина. Ах, хотела бы Марта в ту пору протянуть руку дружеской помощи, но Марко тогда сам балансировал на грани, и свободных финансов у них не было. Утешало только то, что Лили нравилось в интернате, да и образование давалось ей легко. Андреа же в то время впервые впала в то меланхоличное настроение, в котором пребывала позже большую часть времени. Она не хотела покидать поместья, но и денег на его содержание не имела, обитая в медленно приходящем в запустение доме, будто призрак. Марта старалась навещать ее по мере возможности, и они часто обменивались письмами - от какой-либо финансовой помощи подруги Андреа упорно отказывалась - и все же походило на то, что скоро владелица поместья Браунов уйдет в небытие следом за супругом. А потом случилось нечто столь же необычное, сколь и неправедное, но вдохнувшее в Андреа жизнь. Она нашла себе любовника. Первым делом она сообщила об этом Марте в очередном письме - и тон его был столь легкомысленным и радостным, будто Андреа снова было семнадцать лет, а не двадцать шесть. Она рассказывала о безымянном мужчине с таким вдохновением, что Марта на мгновение усомнилась в здравости ее рассудка. Со слов Андреа, ее любовник был статен, высок, плечист, с хорошими зубами и потрясающими черными глазами. Встреча же их состоялась вечером, в бурный шторм, когда Андреа, терзаемая воспоминаниями, спустилась на берег, чтобы, дрожа от порывов ледяного ветра, наблюдать за тем, как неистовствуют волны. И там встретила его - он тоже прогуливался по берегу, закутанный в черный плащ с капюшоном, плотно облепивший фигуру. Андреа писала, что даже не испугалась тогда, а просто стояла, спокойно ожидая, когда незнакомец подойдет к ней. И он, действительно, подошел вплотную, остановился, глядя на нее сверху вниз. "И я пропала!" - гласила следующая строка письма. "Его глаза были такими... темными, как бездна, невероятно глубокими. Марта, дорогая! Мне будто снова стало шестнадцать и я впервые влюбилась!" После того Андреа пыталась с ним заговорить, но незнакомец жестами показал, что немой. Однако от приглашения в поместье не отказался. Его даже не смутило окружающее запустение. В тот момент, читая об этом, Марта ничуть не удивилась: она все еще думала, что мужчина - никто иной, как обычный мошенник, ищущий, чем поживиться на задворках знатного рода. В общем, дом Андреа стал пристанищем и для незнакомца, которого она стала называть Робом - хотя писать он, как оказалось, не умел, и как смог представиться - непонятно. В приличных кругах не принято говорить о постельных делах, потому Андреа оставила только краткий комментарий "и ночью со мной он показывает все мастерство", и этим ограничилась. Роб, кроме того, что спал с ней, рыбачил. Может, и еще чем-то занимался, но в письмах Андреа ни о чем таком не сообщала. В тот период Марта сильно переживала за подругу: неровен час, проходимец решит прирезать ее, забрав все ценное, что еще осталось в поместье. Но месяц шел за месяцем, и Андреа оставалась в порядке - и, кажется, искренне радовалась жизни. Марта все пыталась напроситься в гости, навестить подругу, но та мягко отклоняла все предложения. Вероятно, боялась за свое хрупкое, беззаконное счастье. Зная, сколько подруга выстрадала за молодость, Марта не настаивала. И мужу ничего не сообщала, даже если лорд Кавендиш допытывался, почему, мол, супруга так долго не навещает подругу. А после настал момент, когда Андреа позвала ее сама: просто сообщила, как обыденность, что уже почти восемь месяцев на сносях, обратиться к врачу не может, потому что платить нечем, да и незачем кому-то знать, что в одиноком штормовом поместье скоро родится бастард. А потому, стало быть, Марте нужно приехать и помочь ей с родами. Тогда она впервые солгала мужу, что у Андреа снова упадок сил, а может, и нервная лихорадка, и ей надо ехать - и сколько еще лжи последовало за этой, первой... Не счесть. Тогда была, как и сейчас, зима - но более теплая, влажная и сырая. Марта выбралась, как только смогла, и, к своему удивлению, застала подругу буквально цветущей. Это было невероятно. Хотя в юности Андреа была великолепна, обладала нежными чертами и золотистыми локонами, походила на юное, стройное деревце, после смерти мужа и переезда дочери она стала выглядеть изможденной, в волосах появилась седина, и соблазнительные округлости сменились неловко выпирающими костями. "Призрак штормового поместья", как ее прозвали в близлежащих деревнях, и этим все было сказано. Но, обретшая какого-никакого, а мужчину в доме, и новую жизнь под сердцем, она будто вернула большую часть своих жизненных сил. Расцвела тихим, спокойным счастьем. Пусть это и не напоминало невинность юности, но наполнило сердце Марты радостью за подругу. Даже поместье обрело более жилой вид - точнее сказать, несколько комнат, в которых и обитали Андреа с любовником. Они были обставлены скромно и уютно, но по сравнению с остальными помещениями казались просто царскими залами. Поместье понемногу умирало, на второй этаж никто не поднимался, потому что из-за прохудившейся крыши там постоянно было сыро, и пол кое-где проседал, рискуя провалиться. На первом этаже коридор и нежилые комнаты были заняты натянутыми веревками с развешенной на них рыбой - Андреа сказала, Роб ловит ее, сушит и после меняет в ближайших деревушках на другие продукты. "Рыбу он ловит, будто дьявол! В любой шторм, в любую бурю, да так много, что другие рыбаки диву даются!" - сразу вспомнились Марте восторженные строчки письма подруги, когда она оценила масштабы улова. Может, уже тогда в ее словах таился нужный им ответ: как дьявол. Дьявол. Карета дрогнула, останавливаясь. Марта подвинула шторы: уже совсем стемнело, светилось только несколько окошек в деревянных домиках. Эту деревню называли Западной, как ещё две или три поблизости, но в этой Марта всегда останавливалась по пути к Андреа: расположение было удобным, и семейство Коннолли всегда радушно принимало ее. Возница, спрыгнув на землю и едва не утонув в снегу по колено, проковылял до расчищенного участка двора, учтиво подал ей руку. Приняв его помощь, Марта спустилась, оглядываясь. Удивительно: она была уверена, что так быстро им не добраться и потребуется по крайней мере полтора дня. Лошади шумно дышали, от их боков вздымался пар, и такой же валил из ноздрей, растворяясь в темноте. Прищурившись, Марта пристальнее посмотрела на возницу. Молодой парень, кажется, Лиам - его все равно все звали Навозником за то, что он постоянно возился с лошадьми. - Поразительно, как быстро мы добрались! - не удержалась Марта от комплимента. - Я была уверена, что путь займет больше времени. - Вы сказали, дело срочное, - негромко произнес Лиам, сверкая карими глазами из-под неровно подстриженной челки. - Ну да, и все равно... Лошади будут в порядке? Взгляд парня тут же стал более хмурым, будто Марта лезла не в свое дело. Но он все равно кивнул, стараясь не выказывать раздражения. - Я о них позабочусь. Только занесу ваши вещи. Предоставив ему нести саквояж - парня едва пополам не сложило под его весом, - Марта зашла следом за ним в дом ошеломлённых Коннолли: они не ожидали гостей, тем более столь знатных, да и обычно она всегда предупреждала, прежде чем явиться. Внутри пахло репой и кашей, дети попрятались за лавки и выглядывали оттуда, а муж с женой, отвесив поклоны, засуетились, не зная, за что хвататься. Марта успокоила их несколькими фразами, и сообщила, что есть будет в отведенной ей комнате, не нуждаясь в компании. Она, в самом деле, едва смогла проглотить несколько ломтиков замороженного соленого мяса, нарезанного так тонко, что оно таяло во рту, и кусок уже не слишком свежего хлеба. И то только убеждая себя, что завтра ей могут потребоваться все силы. По этой же причине Марта заставила себя лечь, хотя сна не было ни в одном глазу. Закрыв глаза, она считала до тысячи и дальше, и молилась, невольно вспоминая. Андреа встретила ее тогда очень радушно, и столько умиротворения было в ее улыбчивым спокойствии, в том, как она опускала ладонь на округлившийся живот, что Марта даже позавидовала подруге. Тому, что самой ей не суждено было познать радость материнства. В первые дни приезда Роба она и не встречала; Андреа говорила, что ее любовник сейчас занят ловлей рыбы и обменом, так что порой не появляется по нескольку дней. Марта даже подумала было, что подруга просто обманывает ее, чтобы не говорить правды: мужчина ее оставил. Впрочем, и без Роба у них было полно дел. Они использовали несколько новых отрезов ткани, что были у Андреа, и перекроили несколько старых вещей, чтобы сделать немного детской одежды и пелёнок: негоже было принимать новую жизнь совсем с пустыми руками. Андреа переживала, что у нее не будет молока, и сказала, что в пору, когда ее живот ещё не был заметен, сама сходила в деревню, чтобы купить на крохи того, что ещё смогла найти в поместье, козочку. Назвала ее Бэллой, и привязала на колышек во дворе. Хищников поблизости не водилось, кроме, разве что, выдр, так что бояться было нечего. Но наутро Бэлла просто исчезла, и только колышек с оборванной веревкой показывал, что козочка здесь была. После Андреа вспомнила, что ночью просыпалась от чего-то леденящего душу воя, но решила, что это какая-то из приблудных собак. Но особого значения она этому не придала, потому что звери, даже если бы захотели перекусить Бэллой, оставили бы следы. А будь похитителем человек, веревка была бы отвязана или срезана, а никак не оборвана. Так что Андреа решила, что козочка сорвалась сама, а после, может, вернулась в деревню - или сгинула по пути. Во всяком случае, больше покупать животных она не пробовала, да и то, что она на сносях, уже стало заметно - так что путь в деревню ей пока что был заказан. Марта успокаивала подругу, насколько это было возможно, но куда лучше с этой задачей управился Роб. Когда он вернулся, Андреа будто почувствовала это, бросилась навстречу - а сама Марта ещё ничего и не слышала. Связь подруги с ее любовником была какой-то невероятной, будто сверхъестественной. Но это она поняла позже; сперва она просто смотрела на необычно высокого мужчину, довольно худощавого, с густыми спутанными черными волосами. Красавцем он не был. По крайней мере, Марте так показалось поначалу. Он прижал Андреа к себе, а потом поднял взгляд, буквально впиваясь им в лицо леди Кавендиш. Глаза его были черны, будто ночь, и влажно блестели. Он слегка повел головой будто принюхивался. Андреа щебетала, рассказывая о приехавшей ее навестить подруге, а после подвела Роба к ней. Не сказать, чтобы Марта испугалась его взгляда, или того, какой он высокий. Но когда протянула руку мужчине - ощутила невольную дрожь. Его пальцы были длинными и довольно изящными, что казалось странным - ведь он работал физически. Роб поднес ее кисть к губам, коснулся ими обнаженной кожи легко, будто бабочка крыльями, а после выпустил ее руку и отступил на шаг. И Марта внезапно почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Она пошатнулась, и Андреа сразу поддержала ее. А сама Марта и слова не могла вымолвить. Потому что теперь она в полной мере увидела, что Роб не просто красив; он идеален. И как минуту назад она могла думать, что он высокий и тощий, с грубыми чертами лица... В ушах Марты зашумело, и она попросила Андреа проводить ее до комнаты. Это все казалось каким-то наваждением, и может, подруга испытывала что-то подобное, но тогда Марта не стала говорить с ней об этом. Не стоило нервировать беременную, да и это могло довести до ссоры, и не принесло бы никакого толку. Но с тех пор, если видела Роба, Марта держалась в стороне, настороженно наблюдая. Но мужчина оставался все столь же идеально красив... И только. Он ее будто игнорировал, не подходил и не обращался даже жестом. Только если рядом была Андреа, кивал в знак приветствия. Иначе будто и не видел. В целом, Марту это устраивало. Невольно в ее разуме крутились мысли о колдунах, но со временем она начала списывать это на обыкновенную женскую впечатлительность. Тем более, роды приближались с каждым днём, и думать о Робе уже не было времени. Андреа разрешилась от бремени глубокой ночью, когда за окнами бушевала буря и волны с грохотом и ревом разбивались о прибрежные камни. Андреа кричала, вторя шторму, и с моря ей отвечал долгий, протяжный вой, крик, который Марта тогда приняла за стоны ветра. Ей вообще было не до размышлений; все силы уходили на то, чтобы применить какие-никакие знания, частично данные ей во время обучения, частично почерпнутые из книг. Подруга страшно кричала, срывая голос, и простыни под ней пропитывались кровью, а маленький человечек все не думал явиться на свет. Роб ушел куда-то - то ли в море, то ли в деревню, и среди этого безумия Марта была единственной, обязанной соблюдать спокойствие. Она была уверена, что сойдёт с ума, и наверняка после той ночи ей прибавилось седых волос. Но все же она умудрилась вытащить синюшное, с багровым личиком существо, несмотря на крики Андреа. Просто в какой-то момент накатило отчаяние, и она решила, что так и останется сидеть здесь - с телом подруги на руках и нерожденным ребенком, умирающим в ее утробе. Следом ее пронзила ненависть к Робу, который заставил Андреа проходить через это, а затем ей удалось кончиками пальцев ухватиться за головку, помогая младенцу явиться на свет. Благо, ребенок сразу закричал, яростно молотя ножками и ручками, и не пришлось переживать ещё и за него. - Кто?.. Мальчик? Ах, я знала, что будет мальчик!.. - Андреа едва произнесла это слабым голосом и лишилась сознания; довершать остальное пришлось тоже Марте, в том числе и прикладывать ребенка к груди спящей (благо, грудь Андреа вздымалась - она дышала!). Мальчик сразу впился в сосок губами и довольно зачмокал, что принесло Марте ещё одно облегчение: молоко у подруги, всё-таки, появилось. Роб вернулся на следующий день, когда Марта пыталась отмочить и выстирать окровавленные простыни. Мужчина, как обычно, не обратил на нее внимания - просто сразу направился в комнату Андреа, откуда доносился только ее ласковый голос - кажется, младенец спал. Марта вообще не слышала, чтобы он плакал. Сдержав желание выругаться на мужчину, леди Кавендиш прошла следом за ним, остановившись в дверях. Андреа едва не рыдала от счастья, а Роб склонился над ребенком на руках у матери, и, кажется, прижался к нему лицом. Она вернулась к тазу, оставив любовников наедине. А потом мимо пронеслась черная тень - Марта видела ее краем глаза, с трудом осознав, что это был Роб, - и из комнаты донёсся тревожный зов ее подруги. Марта бросилась туда... От мыслей ее оторвал стук в окно. Встрепенувшись, она приподнялась на руках, к своему ужасу встречаясь взглядом с Робом; его черты искажала темнота, но Марта знала, что это он: по глазам, черным и непроницаемым. Мужчина прижал мертвенно-бледный палец к губам. Марта не могла отвести от него взгляд, но ее рука потянулась за саквояжем. А потом она проснулась от настойчивого: - Леди Кавендиш! Да, стук действительно был, но в дверь; до нее пытался достучаться Лиам. В окно пробивались первые лучи солнца. Сон сморил Марту только под утро, вот она и не смогла прийти в себя вовремя. Воспоминание о кошмаре, впрочем, рассеялись с рассветом. А вот кусок в горло так и не лез, так что пришлось ограничиться глинтвейном, который хозяева дома смогли сделать из слишком кислого домашнего вина. За это Марта была благодарна; она согрелась и немного расслабилась, достаточно, чтобы прийти в себя для быстрой езды. Мышцы после целого дня, проведенного сидя в трясущейся карете, ныли, но в пределах терпимого. Все ещё тяжело было осознавать, что возраст берет свое. Отбросив эти печальные мысли, Марта откинулась на спинку сидения, погружаясь в мысли. Избегая ими Роба, она невольно думала теперь о Даррене. После того, как они узнали правду, Марта сама готова была прикончить младенца. Только это убило бы и Андреа; она была беззаветно влюблена в свое дитя. И Марте пришлось смириться с этим. Мальчик рос довольно быстро, был ласковым непоседой, так что вскоре леди Кавендиш тоже сильно к нему привязалась. В конце-концов, дети невиновны в грехах отцов... Наверное. Она навещала Андреа с сыном по крайней мере два раза в год, и с каждым разом замечала, что Даррен растет настоящим красавцем. Изяществом черт и голубизной глаз он определенно пошел в мать, от отца ему достался только рост и густые черные волосы. Вел себя Даррен как обычный ребенок своего возраста, на самом деле, необычной оставалась только его немота. Он не хныкал, даже если плакал - просто слезы текли по скривившемуся личику. Смеялся он беззвучно, просто улыбаясь во весь рот. И, на радость Андреа, парень рос крепким здоровьем, несмотря на довольно скудный рацион, который могла предложить ему мать. Он полюбил лошадь-качалку, которую ему смогла привезти Марта, и обожал плавать. Позже Андреа даже осмелилась совершать с мальцом прогулки в ближайшие деревни. Там, зная, что ребенок - незаконный, на них сперва смотрели с неприязнью и опаской, но Даррен будто обладал харизмой отца, и быстро завоёвывал их расположение. Марта прочувствовала его на себе; просто глядя на мальчика, уже хотелось улыбаться. Даррен быстро научился читать, и еще до того, как освоил письмо, общался с матерью одним им понятным языком жестов. Марта как-то предлагала добыть и привезти им настоящую книгу с языком глухонемых, но Андреа отказалась, сказав, что лорд Кавендиш может заинтересоваться таким запросом жены и выяснить то, что ему знать не следовало. Марте, впрочем, казалось, что дело здесь в некой интимности, которую Андреа взрастила между собой и сыном; никто не мог быть близок с ним настолько, насколько была близка она. Марта замечала, что о замужней дочери подруга и вовсе не вспоминала, тогда как Даррен занимал все ее время и внимание. Ради него Андреа готова была рискнуть жизнью - а с ней и Марта. Та ночь, спустя семнадцать дней с того момента, когда мальчику исполнилось семь лет, была их кошмаром, который не хотелось вспоминать. И - в то же время - величайшим чудом. С тех пор напряжение спало, и постоянный страх, с которым приходилось жить Андера, отступил. До тех пор, пока Даррену не исполнилось двенадцать. По совпадению, Марта тогда приехала навестить подругу. Затяжная дождливая осень в том году заставила размокнуть все дороги, почти все время висел густой туман, и вместо золотисто-красного ковра листьев землю устилало неравномерное грязевое месиво. Андреа мерзла в своем полуразрушенном поместье, и постоянно топила печь - Марта в ту пору тоже заработала немало мозолей на ладонях, помогая подруге с заготовкой дров. Даррен, рослый для своих лет, был рад компании, но в основном играл, а не стремился помогать матери. Так как он не мог смеяться или кричать, то был тише большинства детей, и Андреа постоянно просила его оставаться на виду - ведь он, в случае чего, и на помощь позвать бы не смог. И Даррен ее слушался, хоть порой и явно неохотно. К вечеру небо потемнело от затянувших его туч, и волны стали гораздо выше - приближался шторм. Ветер пронизывал до костей, заставляя торопиться. Они убирали остатки дров, когда началась гроза. Дождь хлынул стеной, и они с Андреа бросились под крышу. Сперва даже не поняли, что Даррена нет рядом - а потом раздался дикий вопль. Звук, от которого у Марты подкосились ноги и бешено заколотилось сердце. Этот голос не мог принадлежать человеку; это был и стон боли, и вой бушующего моря, и вопль отчаяния. И вопль этот исходил от Даррена - обернувшись, Марта видела сквозь струи дождя тощую фигурку на берегу. Он стоял под волнами, не шевелясь, весь совершенно промокший, по колено в воде, и вопил. Немое существо, до этого не способное издать и звука. Неизвестно, чем бы это закончилось, но Андреа, спотыкаясь и крича что-то - ветер разрывал ее голос на клочки, уничтожая - бросилась к сыну, рванула его, прижимая к себе. Ужасающий вопль затих. Марта, наконец, овладела собой настолько, чтобы подбежать к подруге и помочь ей - Даррен не сопротивлялся, но сильно дрожал, и они без труда завели его внутрь. Переодели в сухое, дали выпить крепленого вина - как когда-то в его детстве. В ту ночь он спал спокойно, и на следующий день играл, будто ничего не случилось. Андреа не пускала сына к морю, а он, казалось, и не стремился. А еще через день Даррен просто исчез. Будто его и не было. Марта был уверена, что мальчик ушел в море. Но сходящая с ума от тревоги Андреа обыскивала поместье раз за разом - даже второй этаж, рискуя сломать себе что-нибудь, провалившись сквозь гнилой пол. Она готова была бежать в ближайшую деревню, будто думала, что Даррен может быть там один - а ведь он в жизни от матери не отходил. Марта едва смогла успокоить подругу - по иронии, тоже использовав вино - но это хотя бы заставило Андера сидеть смирно. Впрочем, после этого она разрыдалась, с трудом говоря сквозь всхлипы: это она виновата; и будто она не знала, что так будет; что море заберет ее мальчика. Порой Андреа сходила на болезненное бормотание, пока не забылась сном. Марта сидела с ней рядом всю ночь, и после оставалась так долго, пока это было возможно. Все-таки ее отсутствие вызывало тревогу у мужа, так что, убедившись, что Андреа пусть и печальна, но уже пришла в себя, Марта уехала, скрепя сердце. Зима прошла относительно спокойно, они периодически обменивались письмами, а весной леди Кавендиш получила послание, которое начиналось со строк: "Дорогая Марта! Все время я стенала и взывала к океану, и он услышал мои мольбы. Он вернулся сегодня!" После этого поездки к подруге каждую весну стали нормой. Она помогала Андреа, пока Даррен не приходил в себя - он всегда возвращался... Каким-то диким, будто не совсем понимал, что происходит вокруг. А после леди Кавендиш уезжала, чтобы вернуться на следующий год. До этого цикл ни разу не нарушался. Увидев за окнами знакомый пейзаж, Марта крикнула Лиаму остановиться. Позволить экипажу проехать дальше означало рисковать чужой тайной. Потому она, покопавшись в саквояже, привела двустволку в состояние готовности и выбралась наружу под удивленным взглядом парня. Он робко попытался что-то возразить, или предложить проводить ее до поместья - но Марта одним движением головы пресекла его попытки. - Лиам, ты умный парень. И ты мне нравишься. И если хочешь, чтобы так шло и дальше - и для меня, и для лорда Кавендиша - не будешь интересоваться тем, что тебе знать не следует. Вернись в дом Коннолли, и приезжай сюда каждый второй день на рассвете. Если я не появлюсь, уезжай. Лиам сосредоточенно кивнул и больше не сказал ни слова, только поцеловал Марте руку, а потом вскочил на козлы и пустил лошадей неспешной рысью обратно по той тропе, что они протоптали. Леди Каведиш же, вздохнув и понаблюдав, как пар от ее дыхания рассеивается в воздухе, двинулась к поместью. К тому, что от него оставалось. Впрочем, слой снега неплохо скрывал все недостатки. Дорогу здесь, само собой, никто не расчищал, и Марта пробиралась порой по колено в снегу. Добравшись до двора, который Андреа явно приводила в порядок, женщина выдохнула с облегчением. Бросила саквояж на крыльцо, чтобы освободить руки, и вошла, держа двустволку наготове. Внутри было тепло и слишком тихо. Остановившись у входа, Марта окликнула вполголоса: - Андреа? - и подруга отозвалась из зала - он ранее был нежилым, слишком много сил уходило на его обогрев, но он использовался по особым случаям. И уж, конечно, возвращение сына относилось к таковым. Голос Андреа не звучал испуганно, и Марта немного расслабилась, но все же опустила оружие, только когда вошла в комнату и увидела Андера, сидящую в кресле у камина, в полном порядке. Даррен же сидел на полу, опустив голову, у тяжелой кованной решетки. С нее свисала цепочка Андреа с ее нательным крестиком, обвивающая запястье левой руки молодого человека. Подруга радостно поднялась навстречу ей, и Марта обняла ее, отложив двустволку, слушая сбивчивую речь. - Он отказывается писать, что бы я ни говорила, и вообще, я не уверена, что он меня понимает... И он хотел уйти, и мне пришлось использовать серебро, ведь иначе... Андреа прикрыла рот рукой, и глаза ее наполнились слезами. Ну да, две разлуки за один год для нее были бы слишком. Коротко кивнув, Марта шагнула ближе к Даррену. Сейчас, когда ему было уже двадцать три, он стал настоящим красавцем; мешковатая рубашка не могла скрыть изящных очертаний торса, и белизне его кожи позавидовал бы любой аристократ. Как и густым волосам, волнами спадающим на плечи. Только все это время он сидел совсем неподвижно, будто неживой. Марта, конечно, знала, что серебро может на него влиять, но явно не в такой степени. Она негромко окликнула его по имени: - Даррен. И он поднял голову - сердце Марты снова бешено заколотилось. На нее смотрел Роб, его непроницаемые, черные глаза, будто две бездны. Запахло морем, гниющими водорослями, и она подумала, что без труда нашла бы в волосах Даррена веточку фенефоры - водоросли, что помогает отличить келпи от человека. Той самой водоросли, что обнаружила Андреа в волосах Роба. Воспоминания вспыхнули так ярко, что Марта не успела с ними справиться, снова погружаясь с головой, будто в бурное море. Тогда она забежала в комнату подруги так быстро, как смогла, и увидела Андреа с лицом, искаженным отчаянием, и с веточкой водоросли в руках - тонкий зеленый стебель, листья с алым кончиком, по форме напоминающие острие копья. Лишних слов здесь не требовалось; избранник Андреа оказался морским чудищем, мистической лошадью-людоедом. И поняла она это лишь сейчас, когда чары келпи спали с ее разума. Марта тогда не знала, что и думать, что и сказать. Ее тоже, как и подругу, била нервная дрожь. Одно дело - слушать рассказы о том, как глупых непослушных детей заманивает к себе на спину, а после утаскивает в море чудище, выглядящее как лошадь. Или истории о том, как молодые люди втираются в доверие к юным и тоже глупым девам, а после уволакивают в море, обращаясь все тем же чудищем. Совсем другое - столкнуться с этим вживую; Марта сразу припомнила нечеловеческие ночные вопли. Значит, это был Роб. Тварь праздновала рождение своего ребенка. В тишине прошло около пяти минут, когда младенец засучил ножками и ручками, зачмокал губами. Андреа подхватила его, приложила к груди и устремила вдаль полный ненависти, отчаянный взгляд. - Черта с два я отдам его! Черта с два эта тварь его получит. Решимость в голосе подруги помогла и Марте прийти в себя. Теперь у них была определенная цель - защитить ребенка. И они многое для этого сделали. Собирали легенды и истории о келпи и в ближайших деревнях, и - после, когда Марта уехала домой, - из библиотек и рассказов местных жителей. Выходило все так: узнать келпи можно было по веточкам фенефоры в волосах или гриве, которые там всегда оставались. Верным указанием на их происхождение также была полная немота - ни смеха, ни плача, ни единого слова. А коли уж понесла женщина от келпи, то явится он за своим отпрыском в ночь, когда ребенку исполнится семь лет. Прикончит мать и они вместе потрапезничают ею, после чего молодой келпи обретет способность превращаться в лошадь, и они с отцом вернутся в пучину морскую. Слабостями твари чего только не называли: и серебро, и святые символы, и красные ленты, и бубенцы. Только веры у женщин это не вызывало. Они остановились на том, в чем были уверены: серебро, огнестрельное оружие и святые символы. С тех пор Марта приезжала каждый год за три недели до дня рождения Даррена, и после него оставалась еще на три. Они с Андреа вовсе не были уверены, что тварь умеет считать как следует. В те ночи, когда они ожидали Роба, женщины поили малыша вином и запирали его с кроваткой в кладовой - самом надежном, и, следовательно, безопасном месте, что оставалось в поместье. Серебро было только у Марты, если не считать нательного крестика Андреа, оставшегося с лучших времён, так что леди Кавендиш привозила драгоценный металл с собой всякий раз. Заручившись помощью одного из егерей, она смогла получить немного серебряной освященной дроби, чтобы добавить в россыпь обыкновенной. А еще узнала, какие ловушки делают для того, чтобы узнать о приближении зверя. Каждую ночь они с Андреа проверяли заколоченные ставни и двери - а заколочено было все, кроме главного входа, - и окропляли их святой водой. Вход же с крыльца всегда оставался открытым. Над ним у потолка висела рыболовная сеть - самая прочная из тех, что они смогли найти - с вплетенными в нее собственноручно Мартой и Андреа крестами и серебряными украшениями. И даже так они не были уверены, что эта сеть удержит келпи, оставалось только надеяться. Огнестрельное оружие было только у леди Кавендиш, в деревне они приобрели несколько острог и больших ножей, которые закрепили на древках, создав самодельные копья. Довольно жалкий арсенал, но они всегда следили за его исправностью и приводили в порядок. Сеть и остроги ночью оставались во владении Андреа, тогда как Марта не выпускала двустволку из рук. Они спали посменно, по два-три часа... Если получалось заснуть. Порой они обе были так подавлены ужасом, что это не позволяло им смежить веки даже на минутку. Тем не менее, поперек дверного проема, на высоте человеческой лодыжки, они натянули нить, к свободному концу которой было привязано несколько жестянок; уж от их звона и мертвый бы проснулся. Марта также держала наготове булавку, чтобы уколоть себя, если предательская расслабленность захватит члены. Каждый раз напряжение возрастало по мере приближения дня рождения Даррена, а после спадало; так было и на седьмой год. Семнадцатый день - и Марта с Андреа смеялись днем, переглядывались и шутили. В этом было немало нервного веселья, но отчасти оно было искренним: вероятно, легенды все же врали; или, может, Роб попросту погиб где-то там, в море. Или просто не умел считать, забыл о ребенке... Тем не менее, к ночи они подготовились как обычно, устроившись, как за укрытием, за уложенным на бок столом. Там у каждой было подготовлено по кулю тряпья, чтобы было не так жестко сидеть: за ночь кости начинали ныть, а ягодицы потом весь день давали о себе знать. Ночь была спокойная, тихая, и серебристый свет луны проникал сквозь щели между досок, и в приоткрытую входную дверь. Они переговаривались полушепотом, а потом Андреа сморил сон, и Марта не стала ее трогать, решив, что разбудит часа через три. Бедняжка и так настрадалась за эти недели. Когда Марта задремала сама, она не помнила. Знала, что смотрела на собственные руки, едва различимые в темноте; что гладила стволы оружия, пытаясь развлечься, читала про себя молитву. Потом, кажется, уколола себя в кончик пальца, сунула его в рот, ощущая металлический привкус крови. А потом - ничего. Она открыла глаза внезапно; вокруг было тихо и темно; свет луны серебрился бликами на полу. Марта покосилась на подругу. Андреа спала, склонив голову себе на плечо. Все было спокойно. У входа не было никого. Тем не менее, Марта проснулась с четким ощущением, что что-то не так. Но как понять, что? Тишина была обыкновенной; жестянки не гремели - проснулась бы Андреа. Где-то капля разбилась о доски. Наверное, снова протек потолок. Но ведь дождя не было; сухая неделя. Ещё одна капля упала на пол, и сердце Марты бешено заколотилось. Потому что в сухую ночь капать может только с чего-то мокрого. С чего-то, что недавно покинуло океан. Она едва шевельнулась, чтобы сжать лодыжку Андреа. Та проснулась мгновенно, беззвучно - но Марта видела, как блеснули в темноте белки ее глаз. Сама леди Кавендиш сейчас смотрела вперёд, пытаясь найти место, где ничего не движется. И, заметив его, чуть двинула подбородком, показывая Андреа. С трудом различимое в тенях и неверном свете луны, у одной из стен стояло нечто. Из темноты едва показывались очертания вытянутой морды. Может, обычно она и походила на лошадиную, но только не сейчас. Вытянутая, как крокодилья пасть, с напряжёнными, оттянутыми назад губами, обнажающими зубы. Глаза келпи светились слабым серебряным светом, будто отражали луну. С длинной, сбитой космами гривы капала вода, та самая, что разбудила Марту. Келпи повел головой - сердце ее пропустило удар - но, кажется, не заметил их. И тихо-тихо застонал. Будто рассмеялась гиена - если бы Марта хоть раз в жизни видела одну. От этого звука мороз пробрал их по коже. Плохо было то, что келпи стоял совсем не там, где должен был; лис проник в курятник, и теперь им с Андреа мог помочь только бог. Келпи стоял в стороне от сети, и медленно двигался вперёд - копыта его со слабым влажным чавканьем касались пола. Он принюхивался, опуская нос к доскам, и морда его искажалась складками шкуры, напоминая оскал зверя. Марта медленно поднимала стволы оружия, понимая, что другого выбора нет. Придерживая верёвку, Андреа медленно потянулась за острогой. А потом морда лошади повернулась к ним - Марта не знала, что он услышал или почувствовал, но определенно теперь келпи смотрел прямо на них. Вскинув двустволку, Марта вжала спусковые крючки. Времени предупредить подругу у нее не было, потому зажмуриться, чтобы не ослепнуть от вспышки огня, успела только сама леди Кавендиш. Грохот оглушил ее, несмотря на приоткрытый рот. Конечно, она несколько раз пробовала стрелять, но не в замкнутых помещениях. Марта яростно делала глотательные движения, пока все звуки доносились до нее, будто сквозь толщу воды, даже заполнивший весь холл отчаянный визг. Хотелось думать, что она попала куда нужно - но времени разбираться не было. Андреа в момент выстрела перерезала верёвку, сбрасывая сеть, но едва ли достигла нужного результата: полотно рухнуло на пол, не задев келпи. Так как подруга была ещё слепа, Марта вглядывалась в темноту, пытаясь перезарядить двустволку наощупь. Пальцы дрожали, и патрон выпал из рук, удалось зарядить только один. Сгусток ослепленной ярости метался по холлу - благословение Господу, не задевая их укрытие - а потом, видимо, несколько прозрев, метнулся к выходу. И влетел в сеть всеми четырьмя копытами, споткнулся, рухнул на пол. Вопль ярости снова ударил по ушам, и Марта будто окаменела на мгновение. Андреа же успела зажать уши руками, и сразу, ухватив одну из острог, бросилась вперед. С диким воплем, будто вторя чудовищу, она с разбегу воткнула острия, куда пришлось, и была отброшена в сторону, - Марта не успела понять, чем именно, но подруга отлетела, будто тряпичная кукла. Вскочив на ноги, леди Кавендиш двинулась полукругом, держась на расстоянии от твари. Мысли об Андреа заставляли ее сердце сжиматься от ужаса, но времени переживать не было. Она не должна была тратить единственный патрон впустую. На перезарядку уходило слишком много времени. - Эй, Роб! - заорала она, обращаясь к твари, которая медленно поднималась на ноги. Марте казалось, что ее уши почти пришли в норму. Она слышала, как из живота келпи - куда, видимо, и пришелся выстрел, хлещет что-то жидкое, чёрное в неверном свете луны. Холл наполняла вонь гниющих водорослей. Тени заставляли очертания колебаться, и Марта четко видела только блестящие мертвые глаза, которые не отрывались от нее. Глаза, полные боли и мольбы... Леди Кавендиш опустила двустволку, сделала шаг навстречу лошади - ведь келпи - просто лошадь, зачем же они ударили его острогой, которая сейчас торчит из основания шеи? Стоит только протянуть руку и коснуться его лба, покрытого короткой черной шерстью... Келпи издал короткое, почти лошадиное просящее ржание. Она шла ему навстречу. - Марта! - крик Андреа не заставил ее остановиться, но заставил вздрогнуть и оглянуться в поисках подруги. В то же мгновение что-то ударило ее в плечо, в голову, заставляя вскрикнуть и упасть, выпуская оружие из рук. Воздух наполнился запахом крови. Позже Марта поняла, что ее собственной, но тогда она только и могла, сидя на пятой точке, сучить руками и ногами, чтобы отползти от келпи, который бросился на нее и наверняка отхватил бы голову, если бы она не отвернулась. Только сеть, спутавшая ноги, помешала ему раздавить леди Кавендиш своей массой: он просто до нее не дотянулся. Сейчас, наблюдая за щелкающими зубами, оскаленной мордой в пене, мелькающими перед ее лицом копытами - приставленными задом-наперед, легенды не врали - Марта не понимала, как могла принять его за обычную лошадь. Чары спали. Время будто остановилось, и леди Кавендиш чувствовала, что попросту не успевает и конец ее близок, когда келпи внезапно завизжал, разворачиваясь. Андреа с воинственным кличем ткнула его ещё одной острогой в круп. Сил в руках у ее подруги не оставалось - потому что ребра Андреа было сломаны тем ударом, но отчаяние открыло второе дыхание. Марта как могла быстро повернулась на бок, встала на четвереньки, не обращая внимания на стекающую по руке кровь, и так и бросилась за двустволкой, скользя и спотыкаясь. Благо, оружие отлетело не далеко. Подхватив двустволку, Марта села, подставляя под длинные стволы колено - правую руку она почти не чувствовала, и управиться с отдачей без опоры было бы просто невозможно. - Огонь! - крикнула она, предупреждая Андреа, которую сейчас не было видно за келпи, и вжала курки, зажмурившись. Очередной удар по ушам заставил ее застонать от боли, но эти звуки перекрыл звучный хрип. Келпи осел на бок и лежал так, медленно перебирая ногами. Дробь, если и не достигла его сердца, явно повредила лёгкие. Нужно было заканчивать, и Марта, шатаясь, поднялась на ноги. Двустволка выпала из ослабевших пальцев, и она была уверена, что поднять ее снова уже не сможет. Медленно, обходя келпи подальше, Марта шла вперёд, к Андреа, которая стояла, прижавшись к стене, и держалась за грудь слева. Пальцы правой руки сжимали рукоять самодельного копья с навершием из ножа, но она едва ли была способна им воспользоваться. Одного взгляда в глаза Андреа было достаточно, чтобы они решили, что им делать. Это было подобно магии, которой обладал келпи, только иной природы. Не потребовалось ни единого слова, чтобы Андреа взялась за древко здоровой рукой, а после, поддерживая друг друга, они подошли к тому, что некогда звалось Робом, со спины, чтобы избежать смертоносных копыт, и вонзили острие ему в глаз, налегая всем весом и постанывая от усилий. Когда тварь затихла, а после с плеском обратилась в морскую воду, стекающую меж досок, женщины упали и какое-то время не могли подняться, от боли и от смеха облегчения. Остаток ночи они приводили друг друга в порядок. Марта туго перевязала подруге грудную клетку, чтобы ей проще было дышать, а Андреа накрепко перебинтовала разорванное едва не до кости плечо подруги. На следующий день им пришлось обратиться за помощью в деревню, чтобы зашить рану и лечить ее травяными настоями. Марте пришлось приложить много усилий, чтобы скрывать повреждение от мужа, пока оно не зажило. Ей повезло, что обошлось без заражения крови, хотя остался уродливый шрам. После она рассказала лорду Кавендишу, что неудачно упала с лошади и не хотела его тревожить. Причин сомневаться в ее словах у мужа не было. Он не знал ни про келпи, ни про Даррена, который, судя по всему, спокойно проспал явление родного отца в кладовке. Хотя Марте казалось, что вопли и выстрелы могли бы и мертвого разбудить. Но даже если и так, Даррен ни разу ни видом, ни жестом не показал, что что-то знает. Проблем с ним не было до того рокового дня, когда он ушел в море впервые. На этот вопрос ответ дать не смогли ни книги, ни легенды. Даррен просто исчезал осенью и возвращался зимой... Порой писал пару слов или набрасывал несколько рисунков, пытаясь рассказать, что видел, но получалось только "свобода" и "море". Марта про себя называла это "миграцией" - и вот теперь смотрела на молодого человека, скорчившегося у металлической решетки камина, и не могла найти слов. Она крепко обняла приблизившуюся к ней Андреа. Подруга ухватилась за нее, будто за последний якорь надежды. Но слов утешения у Марты не было. Она видела глаза Даррена; она испытала ужас, глядя в них, и теперь почти не сомневалась, что дух отца в нем пробудился и парень убил человека. А если так, то он признается в этом - и голова его познакомится с дробью в стволах. Марта отстранила Андреа от себя, удерживая за плечи. - Тебе нужно уйти, - Марта говорила это твердо, хотя внутри не чувствовала той уверенности. - Нет! - Андреа выглядела, как всполошенная птица, с широко раскрытыми глазами, полными тревоги. Она, конечно, поняла все без лишних слов. Сама наверняка, думала о том же самом все время, пока Марта добиралась сюда. - Да, - это слово горечью отозвалось во рту, но леди Кавендиш произнесла его так жёстко, как смогла. Она тоже любила этого мальчика; любила, как сына, которого у нее никогда не было. Но если оставить его так, то на свет родится ещё один Роб - и кто знает, сколько жертв за этим последует? Андреа вывернулась из ее хватки, прикрыла лицо руками. - Хотя бы узнай для начала правду... Обещай! - Клянусь, - и Марта не лгала. Если будет хотя бы шанс... Хотя бы маленький шанс, она не станет бездумно стрелять. Убивать того, кого они защищали ценой жизни. Андреа выбежала, хлопнув дверью, а Марта положила двустволку на пол вне досягаемости Даррена, но так, чтобы она могла дотянуться до нее без труда. Взяв со стола альбом и карандаш, Марта положила их между собой и молодым человеком, опустилась на колени напротив Даррена. Он все это время смотрел в одну точку, будто совсем не проявляя интереса к тому, что делала его названная тетка. Леди Кавендиш смотрела на Даррена, пытаясь заставить себя чувствовать угрозу. У нее не получалось. Она протянула руку и коротким, ласковым жестом провела по волнам волос молодого человека. За пальцы без усилий зацепилась веточка фенефоры. Марта едва слышно вздохнула, повертела ее в пальцах, прежде чем отложить в сторону. Как могли они позволить жить будущему чудовищу? Впрочем, взамен этого они прикончили другое. Даррен пошевелил рукой, и Марта мгновенно насторожилась, косясь на оружие. Но юноша только взял в пальцы карандаш. Держал он его неловко, неуверенно, попытался провести по листу линию, но карандаш выпал из его ненадёжной хватки. Тогда он показал на свой рот, а потом двумя руками изобразил четвероногое существо. Марта нахмурилась. В языке жестов она была не так хороша, как Андреа, но все же с маленьким Дарреном они играли довольно часто. - Корова? - он отрицательно покачал головой. - Коза? - Даррен потряс головой уже энергичнее, нетерпеливо, и подёргал прядь своих волос, накрутив их на палец. - Овца? - он активно закивал головой. - То есть, ты прикончил овцу? Не человека? - облегчение волной прокатилось от сердца до самых пяток Марты, несмотря на то, что Даррен мог солгать. Но до этого он не говорил им неправды, не выказывал агрессии... Как и сейчас. - Почему ты вернулся? - рука юноши потянулась к карандашу, но он остановился на полпути, обхватил себя за плечи, изображая дрожь. Холод?.. Нет. - Страх? Ты испугался? Он снова кивнул. Марта поджала губы. Наверное, раньше стоило говорить с мальчиком тщательнее. Теперь уже поздно. - До этого ты ведь не убивал никого, верно? Снова кивок. - А ты... Знаешь, кто твой отец? - слова царапали Марте горло; она с трудом могла выдержать взгляд названного сына. Даррен прикусил губу, неопределенно повел рукой в воздухе. Догадывался, конечно. Знал, что не обычный человек. Господи, надо было поговорить с ним, не делать вид, что все в порядке и идёт, как надо. Естественно, Даррену теперь страшно, и он не может разобраться в себе. Вообще, говорила ли ему Андреа, что обычные человеческие дети не уплывают в море на несколько месяцев? - Ты боишься... Того, что с тобой происходит? Себя? Даррен пожал плечами. Он взял карандаш обеими руками, чтобы покрепче зажать в свободной, и изобразил волнистую линию, дрожащую, со слишком сильным нажимом - в двух местах бумага прорвалась. Потом он начал писать по буквам: косолапо, едва понятно, будто ребенок. С В О Б О Д А. После этого Даррен замер, тяжело дыша, будто его пальцам требовался отдых. - Ты больше любишь море, - это был даже не вопрос; губы Марты произнесли фразу так тихо, что звуки едва сорвались с пересохших от внезапного осознания губ. Тем не менее, Даррен медленно кивнул, снова глядя ей в глаза. - Тогда почему ты возвращаешься каждый раз? Почему не останешься... Там? - горло Марты сперло; она ощутила, как подступают слезы. От того, что их мальчик предпочитал им свободу. И от того, что она уже начинала догадываться, в чем дело. - Андреа, верно? Ты не можешь завершить цикл. Не можешь стать собой. Марта сглотнула, собираясь с силами, и, отбросив сомнения, выпрямила спину. - Скажи мне, мальчик, знаешь ли ты, что сделаешь со своей матерью? Что хочешь сделать с ней? Ответом ей был только непроницаемый взгляд. Может, парень и не знал, но он поймет... Когда придет время. Протянув руку, Марта рванула цепочку. Крестик Андреа упал на пол. Сжимая тонкие звенья в ладонь до боли, леди Кавендиш произнесла громко и уверенно: - Иди, Даррен Браун. Иди и сделай то, что тебе необходимо. Он метнулся прочь, словно тень, а Марта прикрыла уши ладонями, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Могла ли она назвать себя старой дурой? Предательницей? Или околдованной келпи? Может, и так. Только тогда околдованы были они обе - с самого момента рождения Даррена. Хватило бы Марте духу воспользоваться оружием? Может, да, до того момента, как она начала говорить с мальчиком. Одно только могло служить слабым утешением: ради счастья Даррена Андреа без сомнения отдала бы свою жизнь, только сын никогда не смог бы ей этого сказать. Может, он и не понимал. Леди Кавендиш досчитала до двух тысяч, прежде чем осмелилась опустить руки. Помедлив, она поднялась на ноги. Марта чувствовала себя опустошенной. Мертвой внутри. Эмоций не осталось, и глаза стали сухими. Она прошлась по поместью. Андреа нигде не было, только ветер хлопал открытой нараспашку дверью. Сыплющийся снег скрывал оставленные следы, но Марта и не пошла бы их искать. Ей не нужно было видеть, чтобы знать, что произошло. До конца дня она сидела неподвижно, только топила печь и выпила вина на ночь. На следующий день леди Кавендиш долго гуляла по берегу ледяного моря, глядя на волны, и в голове ее вовсе не было мыслей. Только одна: прострелить собственное сердце, чтобы отправиться следом за Андреа. Но этот порыв быстро прошел. Вина и боль с ней навсегда - и это то, от чего нельзя просто убежать. Ночью Марта слышала крики келпи - а может, просто грохот грозы. Утром стало немного теплее, и в воздухе висел плотный туман. Собрав вещи, Марта спустилась к морю. Вдалеке, ей показалось, мелькнуло что-то большое, качаясь на волнах. Не в силах противостоять желанию, она подошла ближе. Из моря по берегу и обратно полукругом вела цепочка следов - копыт, повернутых задом-наперед. Чувствуя, как начинают слезиться глаза, Марта прищурилась, всматриваясь в мерно катящиеся седые волны. - В добрый путь, сынок, - негромко произнесла она. И - может, ей показалось - среди шума волн до нее долетел жалобный, плачущий вопль. Будто прощание. Прикрыв на мгновение глаза, Марта повернулась спиной к морю и направилась туда, где ее ждал Лиам с повозкой. Она возвращалась в мир, которому принадлежала.