Часть 1

— Не за этим ли приходят в бар, господин Великий Инквизитор: чтобы поговорить? У Пьера от усталости кружится голова; от усталости и, может быть, от сигаретного дыма, который Джон вежливо выдыхает в потолок, но всё равно — не продохнуть. Тем лучше: последнее, чего ему хотелось бы, — дышать. Пьер, не оглядываясь — какая разница, есть ли кто в баре и что он подумает? — двигается к Джону, отбирает у него сигарету, делает глубокий вдох и тут же закашливается: сводит судорогой горло. Головная боль растекается от затылка, от висков, ото лба… — но Пьер и не хочет, чтобы полегчало, Пьер измученно утыкается лицом Джону в плечо, и какая разница, что подумают… Меховая безрукавка Джона махнет мокрой собачьей шерстью. Закрыв глаза, не чувствуя ничего, кроме этого запаха, Пьер говорит, наконец-то говорит то, что давно должен был сказать. *** Конечно, её можно было спасти. Многих можно было — чужих дочерей, сестёр, жён и невест. Проявить милосердие, найти в сердце сострадание… Но скверну выдирать нужно с корнем и подчистую, ни росточка не оставляя, ни намёка, ни шанса выжить. Неинициированных — держать под жёстким контролем, шаг влево, шаг вправо — расстрел; инициированных… Они ведь знали, на что шли, верно? Это был их выбор, их решение, и его последствия им теперь расхлёбывать, корчась в жарком пламени и воя от боли — всем, без исключения. Неинициированные пусть смотрят — пусть знают, что бывает с теми, кто выбирает неправильно. «Самый кровавый Великий Инквизитор» — так, Пьер знал, его называли за методы, которыми он боролся со скверной вот уже почти два года. Не в лицо, даже не за спиной, но шёпот струился по городу ветром, шуршал газетными страницами, шелестел листьями растущих во дворе тополей. Пьер знал — и ему льстило это прозвище. Может быть, остальные Инквизиторы были бы не против его отстранить и торопливо спрятать под ковёр трупы, по которым Пьер поднялся к власти; но не им принимать такие решения, и не им за последствия этих решений отвечать. И они, может быть, ещё скажут спасибо господину Великому Инквизитору за окровавленными руками выдранную скверну — раз и навсегда. Должен же кто-то замараться, чтобы остальные выгодно выделялись на его фоне в своих белых пальто? *** …Он зашёл тогда в бар — не по статусу, дешёвый, с кислым пивом; они сидели там — семеро, в безрукавках, пахнущие затхлой, нечеловеческой смертью; никого больше не было, стоило бы выйти — или нет, нет, наоборот, не показывать ни презрения, ни отвращения; в любом случае он остался, иррационально чувствуя себя в безопасности — наконец-то, впервые за неделю; он знал, что нужно делать, но не смел, только не теперь, когда страх уже оплёл и так стыдно было бы признаться… Не по статусу это, господин Великий Инквизитор. Молчите, господин Великий Инквизитор. …И только один из них, рыжий, с отвратительной щегольской бородой, смотрел не моргая — как он, инквизитор, смотрел на ведьм и видел насквозь. *** Конечно, её можно было спасти — если обратить внимание чуть раньше, поймать за руку до того, как она шагнула на кончик бесконечной шерстяной нити. Пьеру — самому кровавому Великому Инквизитору — не чужды ни милосердие, ни сострадание, и если бы он встретил Жанну пару недель назад… Но Пьер впервые увидел её в подвале допросной сквозь прорези капюшона — хрупкую, с широко распахнутыми глазами, по-человечески напуганную. Впрочем, в присутствии Великого Инквизитора все они боятся как люди. Почти все. Пьер сначала подумал: неужели ошиблись, неужели человек? Или, может, неинициированная, уж точно не виноватая ни в чуме, ни в войне, ни в падёже скота, и к чему колодки на запястьях и щиколотках… А потом рухнул в её «колодец» в попытке измерить уровень. И она заговорила — о том, что не выбирала этот путь и не желала проходить инициацию, но голоса, которые явились ей, эти голоса привели её на заброшенный склад, на кончик шерстяной нити из бесконечного клубка, на путь, то ли ведущий в мрачную бездну, то ли обещающий вечное блаженство; и она не желала ни того ни другого, и смертей, всех этих смертей она не желала тоже, но голоса сказали… Хрупкая, с широко распахнутыми глазами, по-человечески испуганная — она рассказывала о каждой смерти, свершившейся по её воле, в ужасающих подробностях, и голос её звучал смущённо, словно она совершила досадный промах, нарушила по незнанию странное, глупое даже правило, а не положила целую деревню. Пьер, самый кровавый Великий Инквизитор, чувствовал себя невинным ребёнком рядом с этой ведьмой. И — верил ей, и сочувствовал, как же он сочувствовал этой девушке с незамутнённым, детским разумом, и если бы он только мог провернуть колесо времени вспять и поймать её за руку на кончике нити… — Я не выбирала этот путь, — повторила она одними губами, когда её уводили из допросной. Как же Пьеру было её жаль. Как же ему было страшно. *** Как низко вы пали, господин Великий Инквизитор, о как низко вы пали! …Всё начиналось невинно — как и всегда, знакомая история, все они начинаются невинно; в тот вечер он выпил два бокала кислого пива и ушёл один, не смея оборачиваться, хотя чудились за спиной шаги; именно потому, что чудились; и на следующий вечер пришёл снова, но бар был пуст, холодный мёртвый ветер свистел под потолком; и так он ходил неделю, ища успокоения, и когда они снова оказались в баре, снова семеро, выдохнул с удивительным облегчением. Тот, рыжий, подсел к нему, улыбнулся: «Да погибнет скверна»; и Пьер, Великий Инквизитор, которому не по статусу пить кислое пиво и водиться с чугайстерами, улыбнулся в ответ; и в этот вечер чугайстер Джон проводил его домой; и ничьи шаги не чудились за спиной; и спустя пару недель он поднялся в квартиру — почуяв ли что-то, не желая ли расставаться — и остался на ночь; и они говорили, просто говорили полночи о всяких пустяках — исключительно о пустяках! — а потом Пьер уснул, свернувшись в клубок на диване, устроив голову на коленях у чугайстера; и впервые не просыпался до утра и даже не почувствовал, как чугайстер подложил ему под голову подушку, укрыл одеялом и ушёл… …готовить завтрак. Зато спать с чугайстером вам, значит, по статусу? Как низко вы пали, господин Великий Инквизитор! …И продолжалось всё так же невинно; Пьер, может быть, может быть, хотел бы большего, но рядом с чугайстером — Джоном — ему было слишком спокойно, чтобы не засыпать мгновенно, едва они оказываются на диване; и, привычно устроив голову на его коленях, чувствовать, как Джон поглаживает кончиками пальцев ухо, когда-то давно, много лет назад, надкушенное агрессивной ведьмой. …Он обо всём догадался, правда? Догадался сразу же, как пронзил взглядом насквозь. *** — Я думал о ней, — шепчет Пьер, уже не уткнувшийся в плечо Джона, а сидящий рядом и отпивающий из высокой изящной кружки чай с лимоном. — Не то чтобы сознательно, она просто не шла из мыслей: встрёпанные волосы, тонкие запястья, совсем ребёнок — и столько крови на её руках. Джон равнодушно делает глоток пива. Ему ли, погубившему стольких навок, ужасаться ведьме или сочувствовать ей?.. — Мне казалось: что, если я своими действиями пошатнул некое… равновесие, нарушил баланс, и пока я вычищаю скверну — скверна в ответ вычищает человеческий род? Что, если эта кровь и на моих руках? Мне не привыкать к крови ведьм — но к человеческой… «Ведьмы, значит, не люди?» — читается в коротком взгляде, брошенном Джоном поверх бокала. «Не забывайте, что я Инквизитор, — непроницаемым взглядом отвечает Пьер. — А значит, тоже не совсем человек». Ему неловко за молчаливую истерику, но в то же время — он так устал, и пускай последние несколько ночей он спит благодаря Джону, напряжение и тревога не отпускают и днём, и в звуке шагов за спиной, в скрипе половиц ему чудится скрежет когтей за окном (откуда, откуда у неё когти?!) и тихий, призрачный голос: «Я не выбирала этот путь». «Но что я мог сделать? Пощадить тебя — тебя, виновницу смерти стольких людей?!» «Я никогда не чувствовал себя настолько бессильным перед чужой волей, и мне страшно оступиться, самому оказаться на пути, который я не выбирал сознательно, но, получается, выбрал сердцем. Но человеческие смерти прекратились, и значит, я всё сделал правильно?» Отчего же не удаётся не думать про эту ведьму, про Жанну? Отчего же она… Давно стоило рассказать. — Я думал о ней слишком долго, слишком, наверное, громко. И теперь… Джон ловит его взгляд, замирает выученным псом, почуявшим добычу. «Давай, скажи это, ну!» — Она приходит ко мне каждую ночь. То есть не она, а… — Навка, — хищно оскаливается Джон. — И поэтому вы приглашали меня к себе: в присутствии чугайстера она не смеет появляться, она же не дура. В его голосе ни капли удивления, и Пьер, отставив пустую кружку, тихо спрашивает: — Как давно вы поняли? — Почти сразу. От человека, связанного с навкой, пахнет… не то чтобы смертью или виной, но чем-то похожим, смесью этих запахов. Ребята говорят, что ничего не чувствуют и я всё придумываю, но главное же, что это работает. — Поморщившись, Джон признаётся: — Нет, на самом деле сначала я подумал, что это потому, что вы Великий Инквизитор, а потом присмотрелся и… Считайте, интуиция подсказала. Великий Инквизитор должен пахнуть виной и смертью? Интересная точка зрения. — Что ж… — Джон одним глотком допивает пиво и поджигает сигарету. — Идите домой, господин Великий Инквизитор, идите, и бойтесь её, и думайте о ней. А мы с ребятами будем неподалёку и потанцуем с вашей навкой. «И если вы пожелаете, я снова останусь у вас», — говорит его взгляд. Пьер кивает. Ответ ли это на невысказанное предложение, пусть Джон решает сам.