Часть 1

Альцест был хорошим отцом четверых отпрысков. По крайней мере, он отчаянно пытался убедить себя в этом. В реальности же все было иначе. Его дети казались выходцами из разных вселенных. Сантос – его будущее, наследник громкой фамилии дровосеков, его опора и преемник. Джаст – комок необузданной энергии, которую нужно было сдерживать и направлять в правильное русло. Ведь негоже столь ярким талантам пропадать даром! Алфедов – нежная кровинушка, израненная душа, источающая потребность в нежности и ласке. С ним одним Альцест хоть как-то умел обходиться по-отцовски. И… Секби. Секби, который молчит, не требует. Просто… существует. Каждое возвращение домой становилось не только окончанием трудового дня, полного забот, но и началом нового испытания. Дверь за спиной захлопывалась с приглушенным щелчком, отсекая от кошмарного внешнего мира и открывая врата в его личный, пусть и не всегда понятный, хаотичный, но бесконечно дорогой мир. Шумный, требовательный и вечно голодный. И каждый раз его взгляд, выполнив обязательный обход – кивок Сантосу у камина, одобрительный хмык Джасту, сидящему за очередным учебником по робототехнике, ладонь на голове Алфедова, – натыкался на тихую фигуру в углу дивана или у окна. Секби с блокнотом. Секби со скрипкой. Секби, просто смотрящий в пустоту. Молчание. Всегда это молчание. И Альцест, чьи душевные силы уже были исчерпаны более громкими претендентами, читал в этом молчании то, что хотел прочитать: "Со мной все в порядке. Мне ничего не нужно." Он не слышал музыки в этой тишине. Не видел драм в чужих карандашных набросках. Он видел лишь собственное юношеское отражение – неловкое, мечтательное, упускающее возможности, – и это зрелище было для него настолько болезненным, что он предпочитал отворачиваться. Секби не вписывался в его простую систему координат: не наследник, не сорвиголова, не дитя для утешения. Он был никем. И Альцест, выросший в мире, где любовь доказывалась хлебом и крышей над головой, а слова были брешью, искренне верил, что, обеспечивая сына всем необходимым, он уже выполнил свой долг на все сто. Тишина длилась годами. И прервалась лишь однажды – тем падением. Альцест тогда примчался в больницу с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, с диким, нечеловеческим страхом в глазах. Но, увидев Секби живым, пускай и замотанного в бинты с головы до ног, но живого ведь, лишь заскрипел зубами и выжал из себя: "Будь осторожнее" – прежде чем сбежать обратно в царство дел и обязательств, где всё было ясно и не требовало этой душераздирающей близости. А потом тишина стала абсолютной. Это случилось в один из тех дней, что, казалось, ничем не отличались от других. Альцест вернулся поздно, дом был непривычно тих. Не такова была тишина – тревожная, густая, словно что-то грядет. Он отчитал Сантоса за просроченный отчёт, отругал Джаста за сломанный манекен в исходе очередных опытов, выслушал поток детского лепета из уст Алфедова. И только к ночи, проходя мимо комнаты Секби, осознал, что не слышал оттуда ни звука целый день. Ни звука глухих ударов, ни перебора струн. Мало того, он в целом его не видел за целый день! Он постучал. Ответа не было. "Спит, наверное", – подумал он про себя, приоткрывая дверь, в желании увидеть сына, пускай и спящего. Комната была в порядке. Беспорядок Секби всегда был творческим, осмысленным – разбросанные эскизы, нотные листы. Сейчас всё лежало на своих местах. Слишком аккуратно. На кровати, под аккуратно застеленным одеялом, лежал Секби. Лицо было бледным, почти прозрачным, веки сомкнуты. Он выглядел так, будто крепко спал. Но что-то было не так. Слишком неподвижно. Слишком тихо. В воздухе витал сладковатый, чужой запах, который Альцест сначала не опознал. – Секби? – его голос прозвучал громко в мертвой тишине. Он подошел ближе, тронул плечо. Холодное. Жесткое. Мир, который минуту назад казался прочным и понятным, внезапно треснул по невидимой линии, и Альцест провалился в бездну. Он тряс сына, называл по имени – сначала скомандовал, потом сорвался на крик. Но та тишина, что исходила теперь от самого Секби, была страшнее любой из прежних. Она была окончательной. Пустой флакон из-под снотворного валялся на полу, словно резал взгляд. Похороны прошли в тумане. Альцест стоял у свежей могилы, слушая слова священника, и не понимал ни одного. Он смотрел на гроб – такой маленький – и думал не о Боге или вечности, а о том, что так и не поправил воротник на его лучшем костюме. Он видел слезы Алфедова, сжатую челюсть Джаста, бледное, отрешенное лицо Сантоса. Но все это было как за толстым стеклом. Единственной реальностью была эта черная дыра в земле и всепоглощающий, оглушительный гул вины в его собственной голове. После похорон в дом воцарилась не просто тишина. Вошла пустота. Та самая, настоящая. Ее не могли заполнить ни ссоры Джаста и Алфедова, что словно сорвались с цепи после смерти брата, вечно сцепляясь в ругани, ни деловые разговоры Сантоса. Альцест ловил себя на том, что по сто раз на дню замирал у закрытой двери, ожидая услышать привычный звук скрипки или шуршание страниц. И, не слыша ничего, с болезненной остротой осознавал, насколько насыщенной, живой и полной скрытых смыслов была та, прежняя тишина Секби. Теперь же это был просто вакуум, высасывающий из дома все краски и звуки. Он начал видеть незавершенные дела повсюду. Незаконченный эскиз в альбоме на столе – угольный портрет кого-то с печальными глазами. Мелодия, оборванная на полуслове в нотной тетради. Прием в боевой технике, который они… нет, который он так и не нашел времени разобрать с сыном. Для Альцеста, человека, привыкшего доводить любое дело до конца, это стало навязчивой идеей, психической занозой. Его главное, самое важное и самое страшное недоделанное дело – его собственный сын. Тот, кого он так и не довел до состояния, в котором тот мог бы чувствовать себя любимым и значимым. Спустя месяцы, когда призрачная надежда найти хоть какое-то объяснение стала невыносимой, он вошел в комнату Секби, чтобы наконец разобрать вещи. В глубине шкафа, под стопкой старого белья, его пальцы наткнулись на шершавую кожаную обложку. Дневник. Он сел на холодную кровать и начал читать. И мир оборвался окончательно. Болезненная прямота, с которой Секби описывал свое одиночество, тоску по простому отцовскому прикосновению к плечу, по взгляду, задержавшемуся на нем чуть дольше, по слову "горжусь", которого он так и не услышал… Каждая строчка была обвинительным приговором. Альцест читал про тот день в больнице: "Он примчался. Значит, я ему важен? Но если важно только то, чтобы я дышал… то, может, лучше не дышать?" Последняя запись была датирована тем самым днем. Всего несколько строк: "Устал быть тишиной в доме, где все любят громкие звуки. Устал быть тенью. Пойду спать. Надеюсь, на этот раз меня не разбудит его равнодушие." Альцест уронил дневник. Звук его падения был оглушительным в полной тишине комнаты. Он сидел, сгорбившись, и понимал. Его ребенок погиб. Не от болезни, не от несчастного случая. Он погиб от невысказанной любви. От молчания, которое Альцест принимал за покой. Он погиб, так и не поняв, как был важен. И самое страшное было не в смерти самой по себе. Самое страшное было в том, что исправить это уже было невозможно. Никогда. Никакими словами, никакими делами. Его главное, единственно важное дело навсегда осталось незаконченным портретом, обреченным вечно смотреть на него пустыми, печальными глазами с чёрно-белой фотографии.