Паутина Забвения.

Вскоре Вера перестала притворяться даже перед немногочисленными гостями. А гости, надо признать, стали редкостью. Сначала приходили коллеги Арсения, его друзья, родственники. Вера встречала их с натянутой улыбкой, рассказывала о его "непростом состоянии", о том, как тяжело ей одной, но всегда находила повод сократить визит. «Он устал», «ему нужен покой», «сегодня ему особенно плохо» – эти фразы стали своеобразным барьером, ограждающим Арсения от внешнего мира. Постепенно визиты сошли на нет. Друзья, занятые своей жизнью, перестали звонить. Родственники, видя постоянное напряжение и усталость Веры, деликатно отстранились. Дом Арсения стал его тюрьмой, а Вера – его единственной надзирательницей. Одиночество стало его постоянным спутником. Арсений, когда-то душа компании, теперь был лишен даже возможности услышать чужой голос, кроме голоса Веры. Он проводил дни, глядя в окно, где некогда бушевал его сад, а теперь пробивались лишь сорняки. В его разуме проносились картины прошлого: их первое свидание под летним дождем, строительство этого дома, рождение их так и не появившегося ребенка – мечты, которые так и остались мечтами. Теперь эти воспоминания были для него пыткой, напоминанием о том, что он потерял. Вера всё больше погружалась в свои дела. Она стала часто уезжать, иногда на несколько дней, оставляя Арсения с минимальным запасом еды и воды. Он лежал, испытывая мучительную жажду, а иногда и голод, пытаясь привлечь внимание редких соседей, которые, если и проходили мимо, лишь пожимали плечами, видя закрытые окна и запущенный сад. Ведь Вера всем говорила, что Арсений "спит" или "не любит посторонних". В такие моменты его мозг, казалось, работал на износ. Он вспоминал каждую деталь их совместной жизни, пытаясь найти тот переломный момент, когда Вера, его Вера, превратилась в это равнодушное, а порой и жестокое существо. Была ли она такой всегда, и он просто не замечал? Или болезнь, их общее несчастье, сломала ее, сделав ее такой же беспомощной, но по-другому? Его тело болело. Пролежни воспалялись, но Вера редко удосуживалась их обработать. Иногда она делала это, но с такой грубостью, что Арсений не мог сдержать стона. "Что, больно? – ехидно спрашивала она, – А мне, по-твоему, не больно? Таскать тебя, кормить тебя, менять тебе подгузники? Думаешь, это приятно?" В ее голосе звучала не жалость, а чистая злоба и обида. Однажды, когда Вера была дома, к ним приехала медсестра из патронажной службы. Вера была предупреждена о визите. Она надела свою самую заботливую маску: на ее лице была написана усталость, но и безмерная любовь. Она нежно поправляла одеяло Арсения, говорила ласковые слова, рассказывала медсестре о "бессонных ночах" и "каждой минуте у постели мужа". Арсений, прикованный к кровати, мог лишь наблюдать. Он пытался, отчаянно пытался, подать хоть какой-то знак. Двигал пальцами, пытался сфокусировать взгляд на медсестре, но Вера всегда оказывалась между ним и внешним миром, перехватывая ее внимание. "Он сегодня очень слаб, – говорила Вера, – почти не реагирует". Медсестра, пожилая, уставшая женщина, сочувственно кивала, записывая показания давления и температуры. Она была слишком измотана рутиной, чтобы заметить тонкую грань между заботой и пренебрежением, между правдой и искусной ложью. Уходя, она лишь посоветовала Вере "не переутомляться" и "позаботиться о себе". Когда дверь за медсестрой захлопнулась, маска спала с лица Веры. Она бросила полотенце на пол, резко выдохнула и, поймав взгляд Арсения, презрительно усмехнулась. "Вот видишь, – сказала она, – никто тебе не поверит. Никто. Ты полностью в моих руках". Эти слова заставили Арсения ощутить леденящий ужас. Он был не просто болен, он был заложником.