Свидетели

      По обеим сторонам выходящего из зала коридора тянулись открытые двери и за каждой, как по одному и тому же чертежу, вырезанному из кошмарного сна, была комната два на два метра, не больше и не меньше. Из мебели там имелась лишь железная кровать, привинченная к полу, и унитаз без крышки. Самих дверей было немало – анфилада одинаковых проемов, уводящая в темноту. Все комнаты походили друг на друга без каких-либо отличий. Марк, обходя каждую, чувствовал, как где-то под рёбрами сворачивается холодный, липкий ком. Он слишком хорошо знал такие места. Знал, для чего они построены, знал, сколько людей прошло через эти двери и сколько из них уже никогда не увидит солнечного света.       Марк невольно представил, как пахло в этих комнатах застарелым потом и мочой; он представил, как лежат на этих матрасах пока-еще-люди, и смотрят в потолок, считая трещины, потому что здесь вообще ничего не было, кроме них самих и их медленно угасающего рассудка. От этой мысли захотелось вымыть руки. И лицо. И, пожалуй, содрать с себя кожу, под которой, кажется, тоже уже ничего живого не осталось.       В одной из комнат на бетонной стене, чуть выше железной койки, кто-то выцарапал дрожащим шрифтом: «Филипп + Лукас. Свидетели.» Слово свидетели было подчеркнуто два раза. Это было единственное отличие одной из комнат от сотен других.       Так они с Лу дошли до последней комнаты – разбив их на части и обходя каждую.       Он поднял бровь, оглядывая Рид, вышедшую из последней камеры – она не смотрела на него; стояла, отвернувшись к стене, и часто моргала, глядя в темноту. Когда обернулась – ресницы были мокрые, но подбородок горделиво вздернут. В выражении лица было столько упрямства, что Марк просто отвел взгляд. Иногда – ну, действительно, очень редко – он умел быть благодарным – и сейчас поблагодарил ее молчанием.       – Не нужно дальше ходить, – ровно произнёс он. – Фарук и мадемуазель Вейсс, возможно, уже ждут нас.       В комнате, которую он посетил ранее и в которую ему совершенно не хотелось возвращаться, на железной койке лежали скелеты – уже пожелтевшие, с провалившимися глазницами, все еще облаченные в истлевшие лохмотья, в каждом неестественном изгибе позвоночника, в том, как кисти были вывернуты к прутьям кровати, читалась такая безнадёжность, что Марк на мгновение замер на пороге, чувствуя, как холод поднимается от пола и заползает под китель, обвивается вокруг рёбер, сжимая сердце.       Лу остановилась, глядя в темноту коридора. Потом поджала губы, и Марк уже знал, что сейчас будет.       – Это приказ?       Он выдохнул. Не то чтобы он ждал другого.       – Нет. – И, помедлив: – Просто предложение не ходить дальше и сохранить остатки нервов. Они вам ещё пригодятся.       – Благодарю за заботу, месье Жонсьер. – В её голосе не было ни капли благодарности. – Но я тоже перед Приором отчитываюсь. И если вы что-то нашли, я хочу знать, что именно.       Он посмотрел на неё. Всегда отказывается обходить катастрофу стороной и всегда лезет в эпицентр.       – Ваша воля, – сказал он. – Прошу.       Они вошли.       Это была душевая – большое помещение с кафельными стенами, где когда-то, наверное, можно было смыть с себя грязь и усталость. Теперь это было больше могилой, чем просто помещением. Скелеты лежали грудами – маленькие, хрупкие кости были переломаны и перемешанны с истлевшей одеждой. Марк смотрел на них и чувствовал, как сердце сжимается в тугой, холодный узел.       Дети. Это были дети.       Он видел зрелища и похуже. Расчленённые тела, ритуальные жертвоприношения, где люди умирали неделями и многое-многое другое. Он давно научился смотреть на это как на работу и обычные улики. Ведь трезвость ума в особенно нервных ситуациях – гарантия качества.       Но дети – это всегда другое.       Маленькие пальцы, которые никогда не держали оружия. Глаза, которые никогда не видели ничего, кроме этих стен. Они не были бойцами, не были заговорщиками, не были врагами Церкви, врагами Инквизиции или кого бы то ни было – они были просто материалом, причем весьма расходным; лабораторными крысами, которых, когда пришло время заметать следы, согнали в душевую и расстреляли в затылок.       – Смотрите под ноги, Рид, – произнёс он, и голос прозвучал сухо, почти без интонации. Лу дёрнулась, пошатнулась на груде костей, и он добавил: – Еще одного трупа мне здесь не хватает.       – Полагаю, это те, кого держали в камерах, – сказал он после паузы. Голос сам собой понизился – не хотел, чтобы слова разносились по этому помещению – они казались здесь кощунством. – И ученые, работавшие в лаборатории. Их согнали сюда. Всех вместе. И расстреляли.       Он замолчал. Потом добавил, чтобы отвлечься и не дать мрачным мыслям атаковать не вовремя.       – Дырки в черепах. Кости перебиты. – он помедлил. – Стреляли сверху вниз. Они, скорее всего, стояли на коленях.       Лу молчала. Он не смотрел на нее – не хотел видеть её лицо. Вместо этого смотрел на маленький череп, лежащий у его ног. Молочные зубы. Ребёнку было лет пять, может, шесть. Этот ребёнок никогда не видел солнца, никогда не бегал по траве, никогда не засыпал, слушая сказку, никогда не был ребенком по-настоящему. Он родился в камере, жил в камере, гулял в жутких корорах и умер в душевой, стоя на коленях перед человеком с оружием.       Марк подумал о своей дочери. О той, которую еще никогда не видел.       Он отвёл взгляд. За своей спиной он услышал шорохи – Лу перебирает черепа.       – Вот почему я не могу поверить в Бога. Если его не существует – ладно. С хорошими людьми случается херня. Никакой логики или причин – просто случайное, ужасное зло. Я понимаю это, я могу с этим жить. Но если он есть... – она выдержала паузу, обдумывая. – Что с ним не так? Где он, мать его, когда всех этих приличных людей разрывают на части? Как он сам с этим живёт? Почему он не помогает?       Марк не обернулся. Он продолжал смотреть в стену, на пулевые отверстия, на ржавые потёки.       – Я не верю, что Он помогает, Рид. Я верю, что мы должны помогать. Даже когда кажется, что уже незачем.       Лу подняла на него глаза. Он по-прежнему не смотрел на неё.       Она не нашлась, что ответить. Да и не нужно было.       – Здесь больше нечего смотреть, Рид. Идёмте.       На этот раз она не спорила.

***

      Марк шёл в архив – ему нужно было поднять старые отчёты по лабораториям за Периметром – те, что составляли лет десять назад, когда ещё пытались делать вид, что всё под контролем. Сейчас, после того, что он увидел в душевой, эти отчёты могли стать последней надеждой на понимание происходящего. Даже если он перебрал их все и выучил наизусть слово в слово.       Архив располагался в подвальном этаже штаба – тускло освещенное помещение, заставленное стеллажами от пола до потолка. Пахло пылью и старой бумагой; где-то в глубине тихо гудел кондиционер. Марк уже взялся за ручку двери, когда услышал голоса, и остановился.       – ...я же просил не курить в архиве. Здесь бумаги. Ты хочешь, чтобы они провоняли дымом?       – Они и так провоняли, так что от сигареты уже хуже не станет.       – Одна сигарета – и ты подожжешь весь, прошу заметить, бумажный архив. И меня заодно. Оно тебе надо?       – Ну... было бы эффектно. Ты, я, всё в огне. Красиво.       – Кóрран.       – Всё, молчу-молчу. Убираю. Видишь? Никакого огня. Только я и моё разбитое сердце. – выдержал паузу, и потом продолжил: – Обижаешь, ангел.       – Я же просил не называть меня так на людях.       – А здесь нет людей. Только мы и мыши, а они не считаются.       Марк толкнул дверь и вошёл. Двое в архиве замолчали.       Энтони Корран, один из инквизиторов, сидел на стуле, закинув ноги на стол, заваленный папками. Темные очки – в подвале, где света едва хватало, чтобы не споткнуться о стеллаж, – сидели на нем как влитые. То ли светобоязнь, то ли стиль – неясно; сейчас довольно странная мода у молодежи, хотя шибко молодым его и не назовёшь. В зубах у него больше ничего не было – сигарета исчезла, будто её и не существовало.       Второй – Эзра Фелл, главный архивариус – стоял у стеллажа с кружкой чая в руке. Светлый, идеально чистый костюм; на шее красовался галстук бабочка – весьма старомодный образ. Он смотрел на вошедшего Марка с вежливым, чуть виноватым выражением.       – Месье Фелл. Месье Корран. – Марк кивнул головой в знак приветствия.       – Месье Жонсьер, – произнес он, и в его голосе не было страха. Сам мужчина был весьма приятен Марку – они пересекались совсем не много раз, но у Марка все же сложилось о нем весьма неплохое впечатление. – Чем могу помочь?       – Документы, – коротко сказал Марк. – Старые отчёты по лабораториям за Периметром. Примерно десятилетней давности.       – Да, конечно. – Эзра поставил кружку на стол, чуть отодвинул ноги Энтони, которые тот не спешил убирать, и направился к дальнему стеллажу. – Это в секции «П-14». Я как раз на прошлой неделе проводил там ревизию. Там, знаете ли, такой беспорядок был... Пришлось перекладывать половину.       – Ангел у нас перфекционист, – лениво прокомментировал Корран, не двигаясь с места. – Если дать ему волю, он переберет весь архив по алфавиту, по цвету корешков и по фазе луны.       – Я просто люблю порядок, – отозвался Эзра откуда-то из-за стеллажа. – В отличие от некоторых любителей хаоса.       Корран лишь сложил руки на груди, демонстративно отворачиваясь, изображая беспросветную обиду.       Марк стоял посреди архива и чувствовал себя лишним. И не потому, что его не замечали – замечали, конечно – просто эти двое существовали в каком-то своем мире, куда посторонним вход был если не закрыт, то, по крайней мере, не предусмотрен.       Он чувствовал себя рядом с ними, словно он подглядел в замочную скважину чью-то жизнь.       – Вот, – Эзра вернулся с тонкой папкой в руках. Протянул Марку. – Отчёты за 2116-й. Это то, что вы искали?       Марк пролистнул. Да. То самое.       – Благодарю, – сухо сказал он.       – Не за что. – Эзра вежливо улыбнулся. – Если понадобится что-то ещё, вы знаете, где меня найти. Я здесь почти всегда.       – Почти всегда, – подтвердил Энтони, не вставая со стула. – Иногда мне приходится вытаскивать его на свет божий. Он забывает, что существует солнце.       – Солнце в Нью-Пари бывает редко, а в архиве уютнее.       Марк неловко кивнул, не зная, как нужно реагировать на подобные сцены, и направился к двери. Уже взялся за ручку, когда Корран окликнул его.       – Месье Жонсьер.       Марк обернулся.       – Отдохните, – сказал Энтони. – Выглядите так, будто вас переехал грузовик, – Он посмотрел на него поверх очков. – а потом сдал назад и переехал еще раз.       – Это профессиональная деформация, – ответил Марк.       – Потому и говорю.       Марк вышел. Дверь за ним закрылась, и голоса в архиве возобновились – тише, но все еще различимо:       – Зачем ты так? Он же устал.       – Именно потому. Если ему никто не скажет, он так и будет ходить с недовольным лицом и срываться на подопечных. Пока не свалится.       – Ты мог бы быть помягче.       – Я инквизитор, ангел. Мягкость не входит в мои должностные обязанности.       – А что входит?       Жонсьер не заметил, как дошёл до развилки, и остановился, соображая, куда дальше. В левое крыло, к кабинету. Или в правое, к допросным. Или вообще к выходу, прочь отсюда.       Стоило ему сделать шаг влево, как навстречу вылетел запыхавшийся оперативник с планшетом в руке и таким выражением лица, будто за ним гнались все демоны Нью-Пари разом. Марк остановился, не дойдя до двери кабинета нескольких шагов, и молча ждал, пока оперативник отдышится. Тот пытался одновременно вытянуться по стойке смирно и вдохнуть, отчего его грудная клетка ходила ходуном, а слова застревали где-то между горлом и языком.       – Месье Жонсьер. Инспектор Лестрейд. Он просил передать, что... там... в общем, труп. И руки отдельно.       Марк моргнул.       – Руки отдельно от трупа. – повторил он, когда разум уже начал рисовать картинку в голове. – Труп, я полагаю, тоже присутствует?       – Так точно. Жертва – женщина. Верхний город, улица Дантона, которая совсем рядом с Термитником, помните? Дом четырнадцать, квартира на третьем этаже. Дверь в комнату жертвы заперта изнутри. Лестрейд сказал – или самоубийство, или... – оперативник запнулся, подбирая цензурное слово, – или какая-то чертовщина.       – Лестрейд всегда говорит «какая-то чертовщина», когда не может понять, что произошло, – заметил Марк, забирая планшет и быстро пробегая глазами сводку. – и в восьми случаях из десяти он оказывается прав. Поехали.       Он не стал дожидаться ответа: развернулся и направился к машине, на ходу дочитывая детали, и чем дальше он читал, тем более абсурдной и театральной казалась картина: женщина, предположительно тридцати с небольшим лет, найдена в собственной квартире с огнестрельным ранением в сердце, пистолет на месте преступления отсутствует, зато на журнальном столике, аккуратно сложены две отрубленные человеческие руки – и, как пометил Лестрейд в скобках, «ни одна не принадлежит жертве». Марк перечитал последнюю строчку дважды, прежде чем сесть за руль, и мысленно отметил, что это дело обещает быть либо очень простым, либо очень сложным, но в любом случае – не скучным.       У подъезда его уже ждал Лестрейд – невысокий, но крепко сбитый мужчина. Он был из тех инспекторов, что предпочитают полевую работу кабинетной, отчего его пальто вечно было испачкано то ли грязью, то ли чем-то, о чем Марк предпочитал не думать. Сейчас он стоял, прислонившись к дверному косяку, и курил, стряхивая пепел прямо на мостовую.       – Жонсьер, – произнес он вместо приветствия. – Я бы сказал, что рад вас видеть, но это означало бы, что у меня хороший день.       – У вас никогда не бывает хороших дней, Лестрейд, – ответил Марк, выходя из машины. – Именно поэтому вы до сих пор живы. Рассказывайте.       – Женщина, примерно тридцать пять, обнаружена соседкой час назад, зовут Кэрол Эйрд. Соседка – мадам Теннат, семьдесят два года, живет этажом ниже – утверждает, что слышала хлопок около полуночи, но решила, что это очередная перестрелка в Термитнике, и не стала вызывать патруль. Утром поднялась – дверь не заперта, что странно, потому что покойная всегда запиралась, – Лестрейд затянулся и выпустил дым через нос, отчего на мгновение стал похож на рассерженного дракона в поношенном пальто, – Прошла чуть дальше – появился запах, комната заперта изнутри. А там – вот это все.       – Исчерпывающее описание. Я вижу, вы сегодня в ударе.       – Я сегодня без кофе, Жонсьер. Не злите меня. – он подмигнул и потушил окурок о ладонь, откидывая его в стоящий рядом мусорный бак.       Они поднялись на третий этаж. Лестница была узкой и темной, перила шатались под рукой, и Марк машинально отметил, что здесь давно не делали ремонт – впрочем, а чего еще ожидать от этого района. На площадке третьего этажа дежурили двое оперативников с таким видом, будто они надеялись, что инквизитор каким-то чудом пройдет мимо, заглянет мельком в квартиру, кивнет и уедет, не задавая вопросов. Увы, напрасно надеялись.       Марк вошел в квартиру и первым делом отметил металлический запах с примесью чего-то цветочного; служащим нельзя было пользоваться каким-либо парфюмом, отчего вариант оставался один – это духи жертвы, еще не успевшие выветриться. Он задержался на пороге, обводя комнату взглядом. Первый взгляд на место преступления говорит больше, чем час допроса, и нужно успеть схватить его, пока сознание не замылилось деталями.       Тело лежало на полу у окна – женщина, одетая в простое домашнее платье светло-серого цвета, упавшая на спину, с аккуратным пулевым отверстием в груди и лужей свернувшейся крови. На журнальном столике, в метре от тела, покоились две отрубленные руки, сложенные в рукопожатии – пальцы переплетены друг с другом. Руки были женские, с аккуратным маникюром, а на срезах поблескивали капли формалина.       Марк опустился на корточки, надел перчатку и быстро, привычно осмотрел тело.       «Трупное окоченение еще неполное – пальцы гнутся с усилием, но челюсть и локти уже застыли. Время смерти – часа четыре назад, плюс-минус, надо проверять по температуре. Рана огнестрельная, в упор – края с ожогом, копоть на коже. Поза неестественно правильная: ноги вытянуты, руки раскинуты симметрично, платье не сбито – либо уложили после выстрела, либо она сама себя поправила, что бывает редко. Копоть и порошинки только на ладони и пальцах правой руки, тыльная сторона чистая – стреляла сама, никто её руку не накрывал. Шея и затылок чистые, без гематом. Глаза закрыты, лицо спокойное, а значит, предсмертной агонии не было.»       Он поднялся, стянул перчатку.       – Лестрейд, пусть проверят, не двигали ли её после смерти, и найдите пистолет. С руками на столике пусть работает анатом – я в этом не специалист.       Инспектор возник в дверях – он не уходил далеко, ждал, пока Марк осмотрится, и теперь приблизился, стараясь не наступать на лужицы крови, которые уже начали подсыхать по краям.       – Так точно. Что-то еще? – спросил Лестрейд.       – Пока ничего. – Марк осторожно приподнял правую руку женщины и осмотрел пальцы. На указательном и большом виднелись характерные следы пороха. Он перевернул кисть, затем повторил то же самое с левой рукой. – Пороховые ожоги на правой руке, – произнес он наконец, и голос его звучал задумчиво. – Она держала пистолет. Причем стреляла сама, с близкого расстояния. Если бы стрелял кто-то другой, пороховые следы были бы на одежде, на коже вокруг раны, но не на пальцах.       – Значит, самоубийство?       – Вероятно. – Марк поднялся и отряхнул перчатки. – Но не простое. Посмотрите на руки на столике. Их ампутировали хирургическим инструментом, и на срезах – формалин. Эти руки украли из морга или из анатомического театра. Кто-то потрудился, чтобы они здесь оказались. Кто-то хотел, чтобы мы их увидели.       – Зачем? – Лестрейд нахмурился. –Чтобы запутать следствие? Чтобы мы решили, что это убийство?       –Возможно. – Марк прошелся по комнате, остановился у книжной полки. – А возможно – чтобы мы не решили, что это самоубийство, и начали копать.       Он взял в руки фотографию в рамке – две женщины на фоне океана, обе смеются, одна обнимает другую. Перевернул. На обороте –надпись выцветшими чернилами: «Мы с Эви. Мыс Надежды. 2113».       – Эви, – произнес Марк. – Подруга или сестра.       Лестрейд заглянул ему через плечо и хмыкнул.       – Мыс Надежды. Иронично.       – Угу, – рассеянно отозвался Марк, продолжая осматривать комнату. Он подошел к окну и выглянул наружу. Карниз был узким, но на его металлической поверхности виднелись свежие царапины, не успевшие окислиться. Он перегнулся через подоконник и посмотрел вниз. В грязи у стены, еще не просохшей после ночного дождя, виднелись две прямоугольные вмятины – следы лестничных ножек. А рядом – отпечатки обуви. Маленький размер. Женские туфли на плоской подошве.       – Лестрейд, – позвал он снова. – Идите сюда.       Инспектор подошел к окну и выглянул наружу.       – Что вы видите? – спросил Марк.       – Грязь, лужи. Чей-то мусор. – он посмотрел наверх, в сторону проводов. – Вон белье женское висит. А что я должен видеть?       – Вон там. – Марк указал на вмятины. – Следы лестницы. Кто-то прислонил ее к стене и забрался на третий этаж. А потом ушел тем же путем, забрав лестницу с собой. И отпечатки обуви – женские. Она была не одна.       – Она? – переспросил Лестрейд. – Вы уверены, что это женщина?       – Пока нет. Но я склоняюсь к этой версии.       Лестрейд потер переносицу и вздохнул – понял, что легкого дня не будет.       – Хорошо. Я распоряжусь, чтобы сняли отпечатки и проверили морги. И что-то мне подсказывает, что вы уже знаете, кого искать.       – Пока только догадываюсь,– ответил Марк, беря фотографию с полки и убирая ее в карман кителя. – Но догадки имеют свойство подтверждаться.       – И что мне пока делать?       – Пока – найдите мне молодого человека жертвы. И проверьте ее медицинскую карту. Все заявления, все обращения в больницы, все, что касается травм; я хочу знать, кто эта женщина и почему она решила уйти из жизни.. таким кинематографическим образом.       Лестрейд кивнул и уже направился к выходу.       Он еще раз методично обошел комнату – хотел убедится что ничего не упустил. И это было не зря. На прикроватном столике в спальне он нашел незаконченное письмо – начатое словами «Дорогая Элис, я знаю, что ты пыталась меня отговорить, но...» – обрывающееся на полуслове. Элис. Еще одно имя. Или то же самое? Эви – уменьшительное от Эвелин? Или Элис – другая женщина, еще одна свидетельница? Марк убрал письмо в карман к фотографии и мысленно добавил еще одну строчку в список вопросов, которые предстояло задать.       В Инквизицию Марк вернулся ближе к полудню – промокший под дождем, который то начинался, то затихал, но так и не прекращался полностью, и со стаканом кофе, остывшем еще час назад. Он сидел за столом, разложив перед собой бумаги, и методично, одну за другой, изучал детали жизни женщины по имени Кэрол Эйрд – морской биолог, сотрудница Научно-исследовательского института океанологии имени Луи Мариоля. Восемь лет в одной лаборатории. Три публикации в рецензируемых журналах. Одна монография в соавторстве с коллегой – некоей Эвелин Бланше. Специализация – миграция морских млекопитающих в условиях повышенной токсичности.       Он открыл досье на Эвелин Бланше. Тридцать два года. Тот же институт, та же лаборатория. Специализация – анатомия морских организмов, что давало доступ к анатомическому театру института и, соответственно, к биологическому материалу. В том числе, как мрачно отметил про себя Марк, к рукам.       Лестрейд появился в дверях кабинета без стука – он никогда не стучал, отчасти потому что считал это пустой формальностью, отчасти потому что руки у него вечно были заняты: то папками, то чашкой, то сигаретой или, по праздникам, алкоголем. Сейчас он держал распечатку.       – Я проверил морги, – сообщил он, опускаясь на стул напротив Марка без приглашения. – Пропажа конечностей зафиксирована в анатомическом театре Института океанологии. Две руки, женские. Исчезли в ночь с субботы на воскресенье. Заявление о пропаже подал заведующий лабораторией вчера утром, когда обнаружил, что контейнер с образцами пуст. Охрана говорит, что в ту ночь в здании была только одна сотрудница. Угадайте, кто.       – Эвелин Бланше, – сказал Марк, не поднимая глаз от бумаг.       – Вы скучный, Жонсьер. Я шел сюда, чтобы увидеть ваше удивленное лицо, а вы...       – Мое лицо не бывает удивленным уже лет десять. Что-то про ее возлюбленного?       – Джон Гиллман, тридцать семь лет. Несколько приводов за драки. Одно дело о хранении – закрыто за недостатком улик. Два заявления от соседей о домашнем насилии – оба отозваны потерпевшей. – Лестрейд протянул распечатку. – А теперь угадайте, кто была потерпевшей.       – Кэрол Эйрд.       – Я же говорю – вы скучный. Хотя нет, не скучный. Просто... – Лестрейд замялся, подбирая слово.       – Просто я дознаватель, и это моя работа, – закончил за него Марк, тяжело вздыхая.       Он взял распечатку и пробежал глазами по строчкам. Переломы ребер. Сотрясения. За последние два года – семь обращений в больницу. И каждый раз одно и то же объяснение: «упала с лестницы», «ударилась о дверь» и прочие нелепости.       – Он ее бил, – произнес Марк.       – Два года бил, – уточнил Лестрейд. – А она ни разу не написала заявление.       Марк закрыл папку и поднялся.       – Теперь я поговорю с Эвелин Бланше. А вы пока найдите Джона Гиллмана. Я хочу знать, где он был прошлой ночью.       Лестрейд кивнул и вышел, бормоча что-то про «почему я не стал бухгалтером». Марк проводил его взглядом и, перечитав имеющие записи, отправился в путь.       Институт океанологии располагался в восточной части города. Эвелин Бланше он нашел в лаборатории на третьем этаже. Она сидела за микроскопом и что-то записывала в журнал наблюдений. Когда Марк вошел, она наконец оторвалась от работы и посмотрела на него и в ее глазах не было ни капли удивления или страха.       – Я знала, что вы придете, – сказала она. – Знала с того момента, как...       Она не договорила, и Марк не стал заполнять паузу. Эта женщина держала лестницу, пока ее подруга забиралась на третий этаж собственной квартиры, чтобы нажать на курок. И он не знал, осуждать ее или восхищаться ею.       – Давайте поговорим, – сказал он наконец. – Где вам будет удобнее: здесь или в допросной?       – Здесь, – ответила она. – Я не хочу, чтобы коллеги видели, как меня уводят.       Они сели у окна. Эвелин достала из кармана халата белый платок с вышитой монограммой «Э.Б.», – но не стала вытирать глаза, а лишь сжимала его в руках.       – Она стреляла сама, – произнес Марк, и голос его звучал ровно, почти буднично. – Пороховые ожоги на пальцах. Характерное расположение раны. Я знаю, что это было самоубийство. И вы знаете.       Эвелин не пошевелилась. Только пальцы, сжимавшие платок, побелели еще сильнее.       – Я не спрашиваю, зачем она это сделала, – продолжил Марк, давая паузе затянуться ровно настолько, чтобы она стала невыносимой, но не настолько, чтобы превратиться в пытку. – Я знаю зачем. Я читал ее медицинскую карту. Я также читал досье на Джона Гиллмана – а оно толстое, как хороший роман, и такое же душераздирающее. Он бил ее, посадил на наркотики. Я знаю, почему она решила уйти. Я не знаю только одного.       Он наклонился вперед, опершись локтями на стол, и заглянул ей в лицо.       – Я не знаю, почему вы решили ей помочь, а не остановили.       Эвелин подняла глаза. В них стояли слезы, но голос, когда она заговорила, звучал на удивление твердо:       – Я пыталась остановить. Год пыталась. Даже, нет, два года. Я звонила ей по ночам, когда он снова поднимал на нее руку. Я отвозила ее в больницу и врала врачам, что, «Ой, Кэрол, дурочка, упала с велосипеда», «Ой, эта дурочка с лестницы навернулась»! Я предлагала ей переехать ко мне, спрятаться, уехать из города – куда, мать вашу дери, угодно, лишь бы подальше от него. Но она не могла! – на глазах женщины засверкали слезы, а ровный тон голоса перешел на крики. – Вы не понимаете, как это работает, месье Жонсьер. Когда тебя ломают годами, ты перестаешь верить, что можешь уйти. Ты перестаешь верить, что заслуживаешь чего-то лучшего.       Она замолчала, отводя пустой взгляд в стену.       – Расскажите мне про руки.       Она неровно вздохнула и утерла выступившие слезы рукавом, игнорируя платок в своих руках.       – Я работаю в этом институте. У нас есть анатомический театр – редкое достояние в наши времена, согласитесь? Я взяла их оттуда. Это было несложно – никто не проверяет хранилище по выходным. – Она говорила быстро, словно боялась, что если замолчит, то уже не сможет продолжить. – Мы хотели запутать следствие. Чтобы это выглядело как убийство. Чтобы вы начали искать убийцу – и нашли его.       – Джона Гиллмана.       – Да. – Она выдохнула, и в этом выдохе было столько ненависти, что Марк почти физически ощутил ее горечь. – Мы хотели, чтобы он заплатил. Хотя бы так. Хотя бы после ее смерти. Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что это преступление. Я не могла ей отказать. Понимаете?.. – Эвелин замолчала, а следующие слова прозвучали дрожащим шепотом: – Как я могла отказать?       Марк откинулся на спинку стула и долго смотрел на нее.       – Зачем вы взяли руки?       – Она хотела, чтобы было красиво, – тихо сказала Эвелин. – Вы не поверите, но она планировала это месяц. Она выбрала платье, выбрала позу. Сказала, чтобы все знали, что это именно ее решение. А руки...– Эвелин запнулась, и слёзы потекли по её щекам. – Я не могла позволить ему просто так уйти. Он заслужил, чтобы на него указали пальцем. Даже если она этого не хотела. – Эвелин сглотнула. – Я взяла их, потому что не знала, что ещё сделать. Мне казалось, если будет выглядеть как убийство, вы станете искать его. А она... она бы меня простила. Наверное.       Марк немного помолчал, а потом встал со стула. Противоречий было много, но суть ему ясна.       Закон – это папка. Совесть – это то, что остаётся, когда папку закрывают. А у него оставалась только папка. Всё остальное – не его юрисдикция, даже если в горле стоит ком.       – Эвелин Бланше, я вынужден вас задержать. Вы обвиняетесь в краже биологического материала из анатомического театра, в соучастии в инсценировке преступления и в воспрепятствовании следствию. Вам будет предоставлен адвокат. Все, что вы сказали, будет записано и приобщено к делу.       Она закрыла глаза и закусила губу, плечи ее мелко задрожали.       – Я понимаю, – сказала она. – Я знала, что так будет.       Марк вызвал конвой. Он стоял у окна и смотрел на серое небо, пока за его спиной Эвелин Бланше надевали наручники и уводили.       А после вышел за своими людьми, закрыв за собой дверь.

***

      Коттедж встретил его тишиной. Теперь она вновь казалась чужой; или, может быть, дело было в нём самом – он переступил порог этого дома, уже зная то, чего знать не желал.       Летиция была в гостиной, сидела на своём привычном месте – диване. Ткань ее халата струилась вдоль тела, обрисовывая каждый вдох.       Она лениво повернула голову в сторону вошедшего; в темных глазах плясали отблески огня от камина.       – Ты вернулся. Я уже начала думать, что ты решил остаться у своего Приора навсегда.       – Я знаю. – произносит он, не сходя с места. – Про Жозефа Киньяра, про кардинала Жана-Франсуа. Я знаю всё, Летиция.       Она замирает. Огонь в камине бросает тени на её лицо, и ангельский лик – прекрасный и безмятежный – искажается. Улыбка сползает с губ, уступая место чему-то хищному, что пряталось под маской идеальной жены все эти месяцы.       – И что теперь? – спрашивает она. Голос уже не тот – стал ниже. – Арестуешь меня? Передашь своему Приору?       Она медленно поднялась с кресла.       – Я должен, – говорит он.       – Должен, – повторяет она, и слово это звучит из её уст как издевательство. – Ты всегда был человеком долга, Марк. В этом вся твоя... – она делает шаг к нему, –...прелесть.       Её ладонь ложится на его грудь. Пальцы сжимают ткань кителя, притягивая его ближе.       – Ты хоть раз в жизни делал что-то не потому, что должен?       Марк не отвечает. Летиция поднимает голову, заглядывает ему в глаза.       – Я могла бы.. – начинает она, и вдруг её руки скользят выше, смыкаясь на его горле.       Давление. Несильное – пока несильное – но кислород уже перестаёт поступать. Он чувствует, как её пальцы медленно сжимаются на его горле.       – ...сделать это, – заканчивает она шёпотом. Её лицо совсем близко. Глаза в глаза. – Прямо сейчас. И никто никогда не узнает. Ты зашёл в спальню, тебе стало плохо, сердце... Ты же столько работаешь в последнее время, Марк. Кто удивится?       Он не может вздохнуть. Перед глазами плывёт. Её губы изгибаются в кривом оскале – именно то, что пряталось под маской миролюбия все эти месяцы.       Он хватает её за запястья, пытаясь оторвать от горла...       ...и моргает.       Летиция сидит в кресле, поджав ноги. Смотрит на огонь. Шёлковый халат струится по телу. Она прекрасна, безмятежна. Пальцы ее не сомкнуты на его горле, а лицо не искажено гримассой.       Марк выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле – там, где только что смыкались её пальцы.       – Дела, – сказал он ровно. – Задержали.       Летиция потянулась – плавно, как зверь, разминающий мышцы перед прыжком. Халат соскользнул с одного плеча, обнажая гладкую темную кожу, и она не поправила его. Посмотрела на Марка – снизу вверх, из-под полуопущенных ресниц, – и улыбнулась уголком губ.       – Ты всегда задерживаешься, – произнесла она с игривой укоризной. – Когда-нибудь я начну ревновать тебя к твоей работе.       Марк ничего не ответил. Он смотрел на неё и думал о том, что эта улыбка – фальшивая. Что это обнажённое плечо и взгляд из-под ресниц – всё это часть роли. Она играет жену, которая ждала мужа, которая не знает о том, что он все знает.       Или знает? Может быть, она тоже смотрит на него и пытается понять: догадался? нет?       – Ты сегодня какая-то... – он сделал паузу, подбирая слово, – ...необычная.       Летиция приподняла бровь. Её улыбка стала чуть шире.       – Необычная? – переспросила она. – И что же во мне необычного?       – Ты ждала меня.       – А разве я обычно не жду?       – Обычно ты в кровати, с книгой и бокалом вина.       Она рассмеялась; смех звучал так естественно, что Марк на мгновение усомнился во всём, что узнал. Может быть, ошибка? Может быть, Лу ошиблась? Может быть, Иво ошибся? Быть может, эта женщина, которая сидит перед ним – не враг?       – Может быть, мне просто захотелось тебя увидеть, – сказала Летиция, поднимаясь с кресла. Она обошла столик, приблизилась к нему – не вплотную, но достаточно близко, чтобы он почувствовал запах её духов. – Может быть, я соскучилась. Такое ведь бывает между мужем и женой?       Она протянула руку и коснулась его щеки. Марка не покидали мысли: догадывается ли она? Скажет ли? Намекнет? Или может пойдет ва-банк?       – Бывает, – ответил он. – Иногда.       Ее пальцы скользнули ниже: по шее, по воротнику кителя. Она поправила его – так, как делала это сотни раз перед приёмами, – и задержала ладонь на его груди.       – Ты напряжен, – заметила она. – Что-то случилось?       «Моя жена – предательница. Её друг детства помог террористам. Бомба, которая должна была убить Иво, проехала через его документы. А она, возможно, знала. И, о чудо, молчала».       – Ничего, – сказал Марк. – Устал. Трудный день.       – Тогда, может быть, тебе стоит отдохнуть? – Её голос стал тише, интимнее. Она чуть склонила голову набок, разглядывая его лицо, и в её глазах было что-то, чего он не мог расшифровать. Нежность или интерес хищника, который ждёт, когда жертва допустит ошибку и повернётся спиной?       – Возможно, – ответил он.       Она улыбнулась, отступила на шаг. Игриво затянула пояс халата, направляясь к двери.       – Я буду в спальне, – бросила она через плечо. – Если захочешь... ты знаешь, где меня найти.       Дверь за ней закрылась. Марк остался в гостиной один.       Он смотрел на дверь, за которой она исчезла, и думал о том, что никогда не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас. Даже в пустой квартире, после того как разнёс её в щепки.       Марк не пошёл в спальню. Вместо этого опустился в кресло, в котором, минутами ранее, сидела Летиция; ткань ещё хранила тепло ее тела. Он закрыл глаза.       Кто она? Жертва? Враг?       О нет, все проще.

Жена.