1941-1942.

Январь, 1942 года. Зима обещала быть холодной .  За окном, где ранее кипела жизнь, виднелись ледяные наросты, спускающиеся с крыш полуразваленных домов; транспорты, придающие городу жизнь, поблекли на фоне сугробов; слышится лишь шум трамвая, создающий иллюзию прошедших дней; воскресники шастали по окрестности, закутываясь в прохудившиеся шубы и отчищая город от сугробов, что полностью покрывали цоколь здания. Устроившись у буржуйки , Александр наклеивал последнюю бумажную полоску на окно, перекрестившись доколь раз, скольких не сосчитаешь. Вчерашний выход на улицу обеспечил его некоторым количеством досок, старых вещей и вырванных из книг листов; Нева щедро одарила ведром воды из речной проруби, на первые дни, до приезда машины. Кутаясь в одеяло, он облокотился о диван, складывая ладони в лодочку у лица, чтобы согреться. Глаза закрывать страшно: разноцветные крохотные шапочки, хруст под ногами, осадок в воздухе и выстрел. Снова. Открыв глаза, он выдыхает, мягко положив голову на обивку и устроив ладошки под щекой. Взгляд зацепился за тлеющие доски в печи. Тишина стояла такая, какая бывала только во дворце, глубокой ночью. Отчего-то всё казалось таким родным, но чужим одновременно: границы города давили, как и мысль о том, что день тянулся бесконечно. Театр стал местом, где можно отвлечься от внешнего мира, на секунду забыть о происходящем и вернуться во время, когда существование было сказкой - к прежней жизни приходилось привыкать долго: она стала ощущаться, когда на руках начали виднеться мозоли от постоянных работ, когда некогда нежная кожа начала местами грубеть; пальто, на некогда подтянутом теле, стало несуразно висеть, а на лице появляются две вмятины, которые Александр, даже сквозь зубы, не смог бы назвать «скулами». Раздался стук в дверь.  Плечи непроизвольно дёрнулись, но вставать не пришлось - многие оставляли двери открытыми на случай, если вечер станет последним; на случай, если не останется сил, чтобы встать. Первыми выглянули зимние варежки на резинке и красные щечки, пока не раздался тоненький детский голосок - это была Наташа. — Дядя Саша!, — девочка плотно закрывает дверь, просовывая в щель тряпочку, и топает по полу у входа, стряхивая снег с крохотных валенок, пока не замечает знакомый силуэт в зале и не останавливается в арке, — Мамочка попросила отнести Вам лепёшку , только что испекла, — она демонстративно покрутила изделие в руке, что заботливо укутали в кухонное полотенце с цветочком. — Спасибо, Наташенька, — Александр протягивает слабую улыбку и слегка приподнимается, похлопывая ладонью по ковру, — Проходи, я печку затопил. *** Декабрь, 1941 года. Очередь, по ощущениям, была бесконечной. Александр слышал лишь обрывки фраз, что доносились впереди, через пару человек от него: кажется, обсуждали новый выпуск «Ленинградской правды» , отвлекаясь от мысли о надвигающихся морозных днях, цитируя строчки стихотворения Ольги Берггольц , и с умным видом рассказывая биографию Всеволода Витальевича . Подняв голову, Александр почувствовал, как пара снежинок опустилась на длинные ресницы, и демонстративно поёжился, пряча руки в кармане пальто. Он пожалел, что не вышел ранее, до скопления народа, каждый раз опасаясь того, что хлеба попросту может не хватить.  Привычный набор звуков прервал детский крик и характерный хруст снега неподалеку. — Мамочка!, — Александр распахивает глаза и поворачивает голову в сторону, наблюдая за тем, как маленькая девочка падает следом за телом, пачкая колени в холодном снегу. Отчего-то сердце противно сжалось, а в животе завязался узел, вызывая непрошенную тревогу. Оглядевшись вокруг и увидев, что он почти достиг окна в булочной, Александр сжимает хлебную карточку в руке и выходит из очереди, пробираясь к незнакомой девочке. Опустившись рядом, на колени, он помещает указательный и безымянный палец у артерии, едва прощупывая пульс у женщины озябшими руками.  — Всё хорошо, — Александр кутается в пальто и хватает её под подмышки, облокотив о свою грудь. Только сейчас он понял, насколько сильно ослаб, — Помнишь дорогу до дома? *** Январь, 1942 года. — Как мама?, — Он протянул девочке стакан с хвойной водой и опустился рядом, облокотившись о спинку дивана. Наташа ударяет ножками об обивку и по инерции тянется к напитку, сжимая его в ручках, — Мамочка? Лечится, — она делает глоток и задумчиво мычит, оглядываясь по сторонам, — Сегодня приходил дядя, принёс письмо от папы. Мамочка сказала, что завтра меня заберут, но мы обязательно встретимся. Александр молчит, прислушавшись к треску огня в буржуйке. Две недели назад к нему приходил почтальон, протянув несчастный треугольник , прямиком из Москвы, написанный день в день - 22 ноября, когда открыли транспортную магистраль по льду Ладожского озера , но письмо так и осталось без ответа. Он положил ладонь на мягкие волосы и провёл пару раз, выдавливая слабую улыбку,  — Скучаешь по папе? *** 25 января, 1942 года. Сегодня был первый день, когда город остался без выпуска «Ленинградской правды».  Первый день, когда людям в очереди приходилось обсуждать прошедшие события и цитировать приевшиеся строчки. Сегодня был первый день, когда Александр не услышал детский голос, зайдя в дом по соседству. Сегодня был первый день, когда он снял со стены дорогую ему картину и бросил в печь, не найдя поблизости дома ни одной досточки.  Александр наблюдал за тлеющим полотном, поджимая под себя исхудавшие ноги и кутался в одеяло, допивая остатки хвойной воды и перебивая привкус желчи, оставшегося на языке. Его плечи дрожат, и он рвано выдыхает, с досадой замечая, как догорают последние листы.  Подползая к ящику, что хранился под диваном, он аккуратно открывает крышку, обыскивая его на предметы, что могут послужить новым ”топливом” для буржуйки. Пальцы натыкаются на дубовый киот. Он проводит по деревянной резьбе и прижимает икону к груди, непроизвольно поджимая губы. Александр закрывает глаза и выдыхает в пол, открывая лишь для того, чтобы в последний раз запечатлеть полотно, но рука не тянется к печи.  В голове играют воспоминания прошедших лет: дворец, Исаакиевский собор, пасхальная служба в Казанском соборе и первый день во время блокады, который он провёл в церкви, наблюдая за тем, как замерзало масло в лампадке. Александр приоткрыл бледные губы, разглядывая полотно и проводя по нему пальцами, но не нашёл в себе сил. Икона оставила временное тепло в груди, а вместе с тем погас огонь, оставляя за собой временное тепло в помещении. — Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняя, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякие скверны, и спаси, Блаже, души наша, — шёпот. Следом тишина. Сегодня был первый день, когда он не нашел в себе силы, чтобы выкинуть что-то в печь.