Признание и последствия.

Дорогая бумага зашуршала в руках Ренато. Открывая конверт, полученный от своей возлюбленной, парень ещё не знал, что предстоит ему испытать. Возбуждение, что поднимала в нём порочность их связи, сейчас отдавалось приятной дрожью души. Их отношения во многом были запретны и нередко сопровождались муками совести, как со стороны парня, так и со стороны Новы. Долгое время они оба не хотели принимать свою участь – любовь застала их врасплох, потому по-другому эту связь было не обозвать – но она же не оставила им выбора. Принятие их положений мешало в их душах чувства горечи и благоговения пред этой тягой, разум пытался протестовать, но его крик был чужд глухому сердцу. Руки била мелкая дрожь, которую унять было невозможно. Со всей нежностью, Ренато аккуратно вытащил письмо, на бумагу для которого, видно, девушка денег не пожалела. Такие мелочи казались крайне значимыми, ведь, если к делу подход был настолько серьёзен, - письмо имело огромную важность. Однако в сердце, что волнительно било грудь, во мгновение воцарился штиль. Оно тревожно замерло, стоило только глазам пробежаться по первым строкам. «Прости меня» - мелкий каллиграфический почерк положил начало письму. – «Возможно сегодня я умру, но моя смерть будет не напрасна. Я устала бороться с собой и со своей природой. На каждом углу слышны слова о том, какие Другие - дьявольские отродья, ошибки природы… мне стало невозможным больше терпеть такое отношение ко мне и к моим людям. Отец и правда ошибся во мне. Ему казалось, что он вырастил меня достаточно удобной, чтобы я, не колебля сердцем, приложила руку к постепенному геноциду моего народа, но он не учёл один момент, о котором, как я поняла, забывают все «нормальные»: я тоже человек и у меня тоже есть сердце. Меня долго мучили мысли о том, что, выбирая Гнездо, я становлюсь предательницей, иду против отца, как мне казалось, успевшего стать мне родным. Однако я поняла, что единственные, кого я предаю – члены Союза, а отец первым пошёл против меня, как только его голову посетила идея, воспользоваться мной, чтобы убить таких же как я людей. Если он ненавидит их, разве я могу вызывать в нём противоположные чувства? Говоря об Отце Всевышнем… я отрекаюсь от веры. Я не могу считать Отцом того, кто называет меня ошибкой, воплощением воли греховного. Если я не нужна «Отцу», значит и я в нём нуждаться не буду» - глаза священника нервно перебирали слова, написанные порой настолько криво, что становилось понятно – Нова с болью принимает свой новый путь, всё ещё борясь с установками, заложенными в неё воспитанием «отца». Ладони Ренато намокли, бумага стала чуть тоньше и хрупче, а руки затряслись вдвое сильнее. Дыхание его участилось, с трудом получалось усваивать то, что его некогда блаженная любовь сейчас бьёт ножом его округлившуюся спину, с каждым абзацем умножая количество колотых. С камнем на сердце, он продолжил читать: «Я всё ещё люблю тебя и любила с самого начала нашего совместного пути – это то, в чём я никогда не врала никому из нас. Хотя во лжи к себе я давно погрязла. Я не хочу делать тебе больно, но понимаю, что по-другому нельзя. Ты стал мне безумно дорог, но моя кровь мне дороже. Сейчас я понимаю, что, предавая её, я, в первую очередь, предаю себя. И мне тошно, каждый раз, как я понимаю, сколько же лет я не была собой, а просто пыталась быть праведна и верна, лишь чтобы доказать отцу, что я достойна его любви. Оказывается, не достойна и не была ещё с самого рождения, как сердце пустило «грязную» кровь по моим венам. Впредь я не стану терпеть. У нас есть голос. И больше никто не сможет его заглушить. Вероятно, шанс того, что я умру, высок. Но я не пожалею, aut cum scuto, aut in scuto ». Подытоживало письмо одно едва заметное признание в самом низу листа: «Если окажусь на эшафоте, погибну с мыслями о твоих нежных тёплых руках и вечно мягком, дарованном мне, взгляде. И ты, пожалуйста, о моих вечно холодных не забывай» Ещё с минуту парень сидел, мутным взглядом уткнувшись в бумагу. Разом всё вокруг затихло, не слышно было ни треска свечи, ни ветра, посвистывающего в оконные рамы, ни даже биения молодого сердца. Хотелось отключиться, поставить время на паузу, чтобы была возможность переварить всё прочитанное. Но в голове едва что-либо усваивалось, должно быть, эта ночь будет бессонна. Единственное, что пришло Ренато на ум: «Нам нужно поговорить как можно скорее. Может она сможет ещё поменять своё мнение. Может ещё не всё обречено, и я смогу её увидеть». И он смог. Казнь Новы и членов Гнезда выпала на дождливый холодный день. Стоя на эшафоте, все протестанты держались за руки. Они все промокли до нитки, а тела их дрожали, не то от страха, не то от пробирающего до костей морозного ветра. Но несмотря на то, что каждому из «гнездовых» в этот час в затылок дышала смерть, их взгляд оставался решительным до конца. Они умирали за свободу, но с надеждой, что Другие смогут завершить это дело за них. Нове, вероятно, как и остальным, было безумно страшно. Её глаза стальной хваткой цеплялись за всех, по кому из зрителей пробегали, но смягчились, встретившись с родными карими. На мгновение ловчей стало легче. Приятно знать, что даже на пороге смерти ты всё ещё кому-то нужна. Она улыбнулась так нежно, как только могла и едва заметно кивнула своему любимому. А на лице любимого в это время мешались слёзы с бесчисленными каплями дождя. Ошалевший взгляд мёртвой хваткой вцепился в девушку и читались в нём безмерные отчаяние и безысходность. Ренато будто превратили в камень, он не мог и пальцем двинуть. Суставы сковал шок, и парень уже не обращал внимания ни на что, помимо своей сердечной подруги. Ловчую повесили в 16:27. Минута в минуту сердце перестало биться и у священника. Их порочная связь умерла вместе с их любовью. Власть оказалась сильнее, Отец вынес свой приговор.