СРОЧНЫЙ ВЫЗОВ

КПП №7, Периметр Объекта «Прометей-8», 03:47 по местному времени. Тревога вгрызлась в ночную тишину не сиреной, а резким, истеричным треском полевого телефона, за которым последовал оглушительный рёв дизельных двигателей. Дежурный по гарнизону, капитан с лицом, вырубленным из гранита усталости, выскочил из будки, ору как на плацу: —По машинам! Тревога «Красный Град»! Первому и второму взводам — немедленная погрузка! Слова «Красный Град» повисли в морозном воздухе, обрастая ледяной магией. Никто из солдат срочной службы за два года не слышал этого кода. Учения шли под «Зеленым Щитом». Это было иное. Это пахло настоящим делом. Плац ожил, превратившись в муравейник, освещенный фарами грузовиков. «Уралы» с ревом подкатывали к казармам, их кузова, забитые до отказа пехотой, походили на консервные банки с человеческой начинкой. Лица, еще минуту назад размякшие от сна, были теперь стянуты в узлы сосредоточенности и... возбуждения. — Неужто, наконец-то, что-то интересное за эти два года мышиного бега? — крикнул ефрейтор Семен «Сивоч» Сивохин, запрыгивая в первый грузовик. Его голос был полон азарта охотника, почуявшего дичь. — Согласен! — прохохотал в ответ рядовой Горшков, здоровяк из Тулы, с характерным щелчком дёргая затвор своего АКС-74. — Надоело уже на пустом пердолище тухляк жевать! Давай, наконец, пальнём во что-нибудь жирное! Его смех подхватили другие. В толпе царило ликование, сродни предвкушению перед долгожданным спектаклем. Два года бессмысленных нарядов, чистки картошки и охраны бетонных коробок в глухой тайге — и вот он, шанс на настоящую службу. Шанс, о котором потом будут рассказывать в увольнении. Их молодость, запертая в этом секретном аду, требовала выхлопа адреналина. Но в самом углу плаца, прислонившись к холодному борту последнего «Урала», стоял рядовой Роман Ястребов. Он не ликовал. Он наблюдал. Его темные, слишком внимательные для солдата-срочника глаза скользили по суетящимся фигурам, по искаженным светом фар теням, по нервному, бегущему туда-сюда офицеру, который что-то кричал в трубку, бледный как мел. Роман механически, уже в сотый раз, дёрнул затвор своего автомата. Не для бравады. Для проверки. Пальцами, привыкшими к дереву и металлу еще в отцовской столярной мастерской, он подтянул ремни разгрузки, поправил каску, проверил, не болтается ли штык-нож. Каждое движение было выверено, экономично, лишено суеты. Пока другие рвались в бой, он готовился к обороне. Первый «Урал» с Сивочом и Горшковым в кузове рыкнул и рванул к главным воротам, исчезая в черном зеве проходной, ведущей вглубь горы. Именно тогда Роман, глядя в ту темноту, куда только что скрылась машина, тихо, но очень четко сказал, будто отливая слова из свинца: — Плохое у меня предчувствие. Рядом с ним младший сержант, заряжающий магазин, фыркнул: —Ястребов, тебе всегда плохое предчувствие. Расслабься, скоро постреляем. Весело будет. Но Роман не ответил. Он прислушивался. Кроме рёва моторов и криков, в воздухе висел едва уловимый гул. Не от машин. Он шёл из-под земли. Сквозь бетон и скалу. Будто сама гора тихо стонала. И пахло теперь не только соляркой и тайгой. Стоило ветру донести поток воздуха из вентиляционной шахты объекта, как в нос ударил сладковато-гнилостный, химически-чужой запах. Запах, которого здесь раньше не было. Срочный вызов был не началом приключения. Он был похоронным звоном. И Роман Ястребов, единственный из всех, это слышал. Колонна «Уралов» с лязгом и скрежетом въехала в преддверие ада — на заасфальтированную площадку перед Главным входом объекта «Прометей-8». Место, обычно освещенное до слепящей белизны, сейчас тонуло в полумраке. Лишь несколько аварийных фонарей, закованных в металлические решетки, бросали на бетон рваные, дрожащие пятна света. Высоченные ворота из армированного бетона и стали, больше похожие на затворы банковского хранилища, были приоткрыты на пару метров. Из черной щели валил неподвижный, холодный воздух, пахнущий железом, озоном и чем-то еще… сладковатым и тяжелым, как разложившееся мясо. — Построение! Быстро, быстро, бегом! — голос лейтенанта Громова, обычно медный и уверенный, был пронизан стальной струной напряжения. Взводы высыпали из кузовов, строясь в тени монструозных ворот. Смех и азарт в кулаке сжались в холодный комок тревоги. Здесь было тихо. Слишком тихо. Ни криков, ни выстрелов, ни привычного гула оборудования. Только вой ветра в вентиляционных шахтах да нервное покашливание кого-то из строя. Лейтенант Громов, его лицо в свете фар казалось высеченным из мела, встал перед строем. —Внимание, бойцы! Задача — прочесать сектора «Бета» и «Гамма» до уровня минус три. Ищем и эвакуируем персонал. Все, что движется и не носит нашу форму или белый халат — считается условным противником. Правила ведения боя в замкнутом пространстве помните? Не геройствовать, держать интервалы, светить везде... Его голос звучал как заезженная пластинка устава. Инструкции по технике безопасности, отбарабаненные тысячу раз, здесь, перед зияющей чернотой, казались смешными и хрупкими, как бумажный щит. Роман Ястребов стоял во второй шеренге, неподвижный, как камень. Он не слушал слова. Он слушал тишину. Он вглядывался в ту щель во тьме. Его глаза, привыкшие различать текстуру дерева на расстоянии, уловили сдвиг. Не движение. Именно сдвиг. Тень на внутренней стороне ворот шевельнулась не так, как должна была под дрожащим светом. И это шевеление материализовалось. Из черного провала, спотыкаясь о высокий порог, вывалилась, а не вышел, человек. Фигура в обрывках защитного комбинезона, когда-то белого, а теперь густо пропитанного темным, почти черным в этом свете, веществом. Левая рука отсутствовала по локоть, из торчащих обрывков ткани и плоти сочилась не кровь, а что-то густое и вязкое. В единственной оставшейся руке он судорожно сжимал пистолет Стечкина, ствол которого волочился по бетону. Его лицо, искаженное нечеловеческим ужасом, было обращено к строю, но глаза, широко раскрытые, не видели их. Они видели что-то там, позади, в темноте. Он сделал шаг, другой, оставляя на сером асфальте влажные, черные следы. Воздух застыл. Даже лейтенант замолчал, его рот остался полуоткрытым. Фигура остановилась, её грузь с усилием поднялась. Весь мир сжался до этого одного человека, стоящего на грани света и тьмы. Его губы, сведенные судорогой, дрогнули. И в гробовой тишине, прорезая вой ветра, прозвучал не крик, а хриплый выдох, полный такой безнадежной мольбы, что кровь стыла в жилах: — Бе... ги... те... Слово не успело раствориться в воздухе. Из черной щели за спиной солдата вырвалось нечто стремительное и гибкое — смутный сгусток теней, похожий на гигантскую, шипастую лапу. Оно обвилось вокруг его торса с нежностью удава и рвануло назад, в черноту, с силой, ломающей кости. Крик, короткий и обрывающийся, был заглушен глухим, влажным хрустом. Обезображенное тело исчезло в темноте. Пистолет Стечкина с одиноким лязгом остался лежать на асфальте, в луже темной жидкости. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Стояла мертвая тишина, в которой лишь слышался прерывистый, хриплый вдох кого-то из строя. Все, до единого человека, насторожились, замерли в первобытном ужасе. Даже лейтенант Громов был парализован. Его инструкции по технике безопасности в замкнутом пространстве внезапно показались детской сказкой. А Роман Ястребов, не отрывая глаз от той черной щели, куда только что утащили солдата, тихо прошептал уже не себе, а в леденящий воздух: —Оно нас уже видит. Голос лейтенанта Громова, прорвавший оцепенение, был резким как выстрел, но в его глубине звенела та же сталь страха, что сковала остальных. —Взвод, по местам! Позиции круговой обороны! Первый сектор – у «Уралов», второй – у КПП, не подпускать никого и ничего! Первому отделению – ко мне! Приказ эхом отскочил от бетонных стен и был поглощен черной щелью ворот. Но теперь он сработал. Механизм военной дисциплины, выдрессированный годами, пересилил паралич ужаса. С характерным сухим треском десятки предохранителей были сняты. Звук этот, обычно бодрый и уверенный, сейчас казался жалобным щелканьем в огромной, враждебной тишине. Десятки стволов, от дрожащих солдатских до уверенной руки лейтенанта, нацелились на тот самый черный провал. В нем теперь пульсировало не просто отсутствие света. Оно пульсировало угрозой. Оттуда доносились приглушенные, искаженные эхом звуки: далекие, нечеловеческие крики, металлический скрежет, будто гнули листы брони, и... хлюпающие, влажные шорохи. Иллюзия «интересного вызова» развеялась как дым. Теперь каждый солдат в строю понимал костяным холодком в животе: они не стрелки на учениях. Они – первая линия против чего-то, что не вписывается ни в один пункт боевого устава. — Ястребов, Сивохин, Горшков, остальные – со мной! — голос младшего сержанта Зиновьева, обычно грубоватый, сейчас был сдавленным. Его отделение, десять человек, включая Романа, выступило вперед. — Построение «клин». Интервалы. Оглядываем каждый угол. Светим всем, что движется. Не отрываемся. Они сформировались у роковой щели. Десять теней в касках, прижавшихся друг к другу плечами. За их спинами десятки сослуживцев прикрывали их, стволы дрожа, но направленные в ту же тьму. Лейтенант Громов подошел вплотную, его лицо в свете налобных фонарей было похоже на маску. —Зиновьев, ваша задача – разведка до первого ответвления коридора. Никакого геройства. Видите что-то – сразу на рацию. Код «Гроза» для отхода. Мы выдвинем второе отделение на подкрепление или прикроем ваш выход. Он на секунду замолчал, глотнул воздух, словно перед прыжком с высоты, и добавил уже не как командир, а как уставший, испуганный человек: — Будьте аккуратнее. И… храни вас Господь. Эти слова, «храни вас Господь», прозвучавшие из уст советского офицера, ударили сильнее любого окрика. Они были похожи на приговор. Младший сержант Зиновьев кивнул, коротко и резко. —Понял. Вперед. И первый взвод, ведомый Романом, который шел одним из первых, перешагнул порог. Холодная, тяжелая мгла объекта «Прометей-8» обняла их, как вода обнимает тонущего. Свет их фонарей выхватывал из тьмы безумные картины: стены, испещренные глубокими царапинами, будто по ним драли когти огромные звери; разбросанную документацию, залитую бурыми пятнами; брошенную каску с треснутым стеклом. Воздух был густым и сладким от того самого химически-гнилостного запаха, теперь смешанного с медью крови и порохом. Они углубились на двадцать метров. Тридцать. За спиной светлая полоска входа уже казалась маленьким, беззащитным окошком в иной, нормальный мир. А впереди, в конце коридора, где он разветвлялся, царила непроглядная тьма. И из этой тьмы до них донесся новый звук. Не крик и не скрежет. А тихое, ритмичное, влажное чавканье. Роман Ястребов остановился, поднял кулак — сигнал «стоп». Его предчувствие, ледяным гвоздем вбитое в сердце еще на плацу, теперь кричало на все голоса. Они не просто вошли в зону инцидента. Они вошли в пасть. Отряд замер, прижавшись к стенам. Влажное чавканье было теперь так близко, что казалось, оно звучало прямо в ушах, навязчивое и отвратительное. Младший сержант Зиновьев жестом приказал двигаться дальше, по стеночке, на цыпочках. Каждый шаг отдавался в сознании громче падения гильзы. Роман, шедший на острие «клина», первым высунулся за угол коридора, ведущего в лабораторный отсек. Его фонарь, дрожащий в руке, выхватил из тьмы адскую картину. Комната была разгромлена. Оборудование валялось исковерканным, стекла хрустели под сапогами. А в центре, под вырванными с корнем коммуникациями, свисавшими с потолка как кишки, сидело оно. На первый взгляд — худощавый, почти истощенный человек в окровавленных рваных трусах. Но уже со второго взгляда мозг отказывался воспринимать это как человека. Из его черепа, будто из земли после дождя, росли ржавые, кривые ножи и обломки скальпелей. Пальцы рук были длинными, изогнутыми клинками, которыми оно с мастерством мясника вспарывало и разделяло тушу на полу. Тушу в разорванном белом халате. Грудная клетка была вскрыта, как консервная банка, ребра торчали наружу, а существо с монотонным чавканьем доставало оттуда куски плоти и безразлично отправляло в оскаленную пасть, усеянную рядами игольчатых клыков. На его боку, чуть выше бедра, болталась пластиковая бирка на шнурке, забрызганная кровью, но надпись читалась отчетливо: «Подопытный объект №103. Класс: Демон-Нож. Статус: КОНТРОЛЬ НЕВОЗМОЖЕН». Роман замер. Весь мир сузился до этого существа, до запаха крови и разорванных внутренностей, до ужаса, который сковал его легкие льдом. И в этот миг демон поднял голову. Его глаза были не глазами. Это были две черные, блестящие пуговицы, лишенные белка и выражения, но в них читалось не животное безумие, а холодная, хищная осознанность. Взгляд скользнул по Роману, и оскал на его лице растянулся шире, обнажая еще больше клыков, с которых капала алая жижа. Мыслей не было. Был только древний, спинномозговой инстинкт: УБЕЙ. — А-А-ААА! — крик вырвался из горла Романа не как осознанное действие, а как пар из перегретого котла. Он вскинул автомат и нажал на спуск, не целясь, просто выплевывая в чудовище всю свою накопившуюся ярость и ужас. Грохот выстрелов оглушил в замкнутом пространстве. Сноп трассирующих пуль (их всегда давали на такие объекты) прошил фигуру демона, вырвав клочья плоти, брызги темной, почти черной жидкости. Тело дёргалось под ударами, как марионетка. Но оно не падало. Оно только медленно повернулось к ним всем, и из его разрезанного рта вырвался звук. Не крик боли. Это был низкий, булькающий, зловещий хохот. Хохот, полный насмешки и какого-то извращенного удовольствия. Пули, казалось, не причиняли ему вреда, а лишь раздражали, как укусы комаров. — Огонь! Огонь по нему! — заорал младший сержант Зиновьев, и весь отряд открыл шквальный огонь. Коридор превратился в адскую дискотеку вспышек и грома. Свинец кромсал тело демона, сбивая с него осколки ножей с головы, отрывая куски плоти. Но оно стояло. Стояло и хохотало, этот кошмарный смех заглушая даже грохот стрельбы. Его клинки-пальцы лязгали по бетону пола, высекая искры. У Романа магазин опустел с сухим щелчком последнего патрона. Но его палец, залипший на спусковом крючке, продолжал судорожно дергаться. Щелк. Щелк. Щелк. Пустой, беспомощный звук автомата бился в такт его бешено колотящемуся сердцу. Ужас был не в демоне. Ужас был в этом смехе. В полном, абсолютном бессилии. Их оружие, их стальная вера в силу автомата Калашникова, была ничего не значащей игрушкой против того, что породили в этих стенах. — Что... что за херь?! — кто-то крикнул срывающимся голосом. И в этот миг демон-нож перестал хохотать. Он двинулся вперед. Не быстро. Медленно, небрежно, будто отряхиваясь от назойливых насекомых. Темная жидкость сочилась из десятков ран, но в его черных глазах-пуговицах вспыхнул холодный, целенаправленный огонек охоты. Он смотрел прямо на Романа. Холодный, скрипучий голос, больше похожий на скрежет металла по стеклу, прокатился по коридору, заглушив на мгновение даже звон в ушах от стрельбы: —Людишки... такие забавные... И прежде чем это кощунственное слово растаяло в воздухе, демон-нож рванулся. Несмотря на изрешеченное тело, его движение было неописуемо быстрым, смазанным пятном в свете фонарей. Оно было направлено прямо на Романа, застывшего с пустым автоматом. Клинки-пальцы, блеснув грязным металлом, занеслись для удара, способного распороть сталь. Но между демоном и Романом возникла другая тень. —ЯСТРЕБОВ, УХОДИ! Младший сержант Зиновьев, забыв про устав, про осторожность, про всё, кроме долга командира, который должен прикрыть своих, бросился вперед. Не с оружием в руках – его автомат висел на ремне. В его руке, зажатой в белой костяшке, сверкнул длинный, смертоносный штык-нож, примкнутый к прикладу АКС. Он не просто атаковал. Он накинулся на гибрида, как бульдог, вонзая клинок в его бока, грудь, шею с яростью загнанного в угол зверя. — Получай, гадина! Получай! — каждый его хриплый выкрик сопровождался глухим звуком рвущейся плоти. Это был не бой, а отчаянная попытка задержать неостановимое. Он гвоздил демона к стене своими ударами, сбивая его наступление, принимая на себя весь адский фокус его внимания. Клинки демона скользили по его бронежилету, оставляя глубокие царапины, рвали снаряжение. На мгновение показалось, что это сработало. Гибрид, оглушенный яростью и шквалом ударов, пошатнулся и тяжело рухнул на колени, а затем и на спину, в лужу собственной черной жижи и крови солдата в халате. Роман, наконец, пришел в себя и начал лихорадочно перезаряжаться, руки дрожали так, что патрон никак не хотел входить в магазин. Он видел, как Зиновьев, тяжело дыша, встал над поверженным чудовищем, готовый добить. И это была роковая ошибка. Из «поверженного» тела, будто из ловушки, выстрелили все десять клинков-пальцев. Они не ударили, а впились в бронежилет и плоть младшего сержанта со страшной силой, прошивая насквозь. Зиновьев ахнул, его тело дернулось, скованное стальными крючьями. Гибрид, все еще лежа на спине, с нечеловеческой силой притянул его к себе, как рыбаку добычу на крючке. Рот с игольчатыми клыками разинулся до невозможного. И в следующее мгновение раздался влажный, хрустящий хруст. Острые зубы намертво сомкнулись на шее Зиновьева, чуть ниже каски. Крик оборвался, превратившись в булькающий хрип. По артерии хлынул фонтан алой крови, заливший лицо и грудь демона. В глазах умирающего сержанта не было страха. Был только ледяной, ясный расчет. Его свободная рука, окровавленная и трясущаяся, судорожно полезла в разгрузку. Пальцы нащупали холодный, рифленый цилиндр. РГД-5. Он выдернул чеку, не глядя. Его взгляд, уже тускнеющий, встретился с круглыми черными пуговицами демона, который с наслаждением глотал его кровь. Голос Зиновьева был лишь шепотом, хриплым пузырем в хлещущей крови, но он прозвучал на удивление четко и твердо: —Сдохни... тварь. И он не оттолкнулся. Он прижался к демону еще крепче, обхватив его своими уже слабеющими руками, пригвоздив себя к нему стальными крючьями-пальцами, засунув гранату с уже отпущенной скобой между их тел. В черных глазах демона-ножа впервые мелькнуло нечто, кроме голода и насмешки. Что-то вроде животного, примитивного удивления. —Чего, блядь...? Взрыв разорвал тишину. Не такой громкий, как в кино, но ужасающе плотный и тяжелый в замкнутом пространстве. Ослепительная вспышка на миг выжгла все тени. Ударная волна, горячая и твердая как стена, сбила с ног весь оставшийся отряд, швырнув их назад, в сторону входа. Романа ударило о стену, мир поплыл, звон в ушах стал абсолютным. Когда дым и пыль немного рассеялись, в свете уцелевших фонарей валялись лишь обрывки. Обрывки камуфляжа, обрывки белого халата, обрывки чего-то темного и металлического, еще дергающегося. И тишина. Та самая, давящая тишина, которую они нарушили, вошедши сюда. Но где-то в глубине коридоров, в ответ на взрыв, раздался новый звук. Не один. Несколько. Голодный, протяжный вой, переходящий в скрежет. Их было больше. Намного больше. Первая жертва была принесена. И ад только проснулся. Сознание возвращалось к Роману обрывками. Сначала — оглушительный, звенящий тиннитус, в который вплетались приглушенные стоны. Потом — запах. Едкий, горький запах взрывчатки, смешанный со сладковатой вонью горелого мяса, испражнений и все той же химической гнили. Он открыл глаза. Перед ним плясали темные пятна, но постепенно проступала картина. Ад был в деталях. Небольшой кусок камуфляжной ткани с обгоревшими краями, прилипший к его сапогу. Кровавый отпечаток ладони на стене рядом с его головой. И… нечто, напоминающее обугленную ветчину с торчащим обломком ржавого ножа. Остатки «объекта №103». Рядом — часть ремня разгрузки и клочья чего-то мокрого и темного, что еще несколько секунд назад было младшим сержантом Зиновьевым. Роман сглотнул комок тошноты и, двигаясь как робот, стал отряхиваться, стряхивая с себя кровавые ошметки и куски неопознанной плоти. Его движения были медленными, бесцельными. Шок сковал разум ледяной коркой. Вокруг поднимались другие фигуры. Сивохин, весь в пыли, сидел, уставившись в пустоту, его губы беззвучно шевелились. Кто-то тихо рыдал, уткнувшись лицом в колени. Их было девять. Девять теней в разорванном, залитом кровью и грязью камуфляже. — Рация! Лейтенант, связь! — хриплый голос ефрейтора Горбункова вернул в реальность. Он ползал на коленях, нащупывая среди обломков черный корпус полевого телефона. Но нашел лишь исковерканную пластиковую коробку с торчащими проводами. Ударной волной ее вырвало из рук и размолотило о стену. — Черт! Связи нет. Нет никакой связи! Он замолчал, тяжело дыша. Потом поднялся. Его лицо, заляпанное сажей и кровью, было искажено не яростью, а страшной, холодной решимостью. Он посмотрел на остальных, на этих потерянных, напуганных мальчишек. —Товарищи! — его голос сорвался на первой ноте, но он с силой выдохнул и заговорил снова, уже тверже. — Слушайте меня! Зиновьев пал. Геройски. Связи с поверхностью нет. По уставу, по званию… я теперь старший. Я принимаю командование. Он сделал паузу, давая словам улечься в ошеломленных мозгах. —Наша задача не изменилась. Мы должны исполнить начатое. Эвакуировать, кого сможем. Или хотя бы понять, с чем мы столкнулись. Чтобы те, кто наверху, знали. Он потряс головой, как бы отгоняя последний туман, и с громким, уверенным щелчком дослал патрон в патронник своего АК. Звук, знакомый и механический, прозвучал как заклинание. Затем Горбунков подошел к Роману, все еще сидящему на корточках. Не говоря ни слова, он протянул руку. Не командира к подчиненному. Солдата к солдату. — Вставай, Ястребов. Не время хоронить себя заживо. Он, — Горбунков кивнул в сторону пятна крови, — купил нам время не для того, чтобы мы тут сдались. Его рука была твердой и сильной. Роман ухватился за нее, и его подняли на ноги. В глазах Горбункова он увидел не браваду, а ту же самую животную тревогу, что клокотала в нем самом. Но поверх нее — железную волю к действию. Заразную волю. Один за другим, словно вспоминая заученные движения, остальные бойцы начали подниматься. Щелкали затворы, выпадали пустые магазины, вставлялись новые, туго набитые патронами. Звуки перезарядки заполнили тишину, вытесняя тихие всхлипы. Это был ритуал. Последний якорь в нормальности. Когда последний магазин встал на место с сухим щелчком, все девять пар глаз устремились вглубь коридора. Туда, куда вел проход, теперь заваленный еще большим количеством обломков и залитый темной жижей. Оттуда доносилось. Не просто тишина. А целая симфония ада, теперь гораздо ближе и отчетливее. Приглушенные,искаженные крики: «Помогите… не надо…». Влажные шлепки и чавканье. Металлический скрежет,будто что-то огромное тащили по бетону. И— самое страшное — тот самый хохот. Не один. Несколько. Разных тембров. Высокий, истеричный, и низкий, утробный, полный безразличной жестокости. Он эхом перекатывался по вентиляционным шахтам, будто сам объект смеялся над ними. Горбунков взвел курок. —Исполняем долг. Клин. Интервалы. Не стреляем по трупам. Только по тому, что движется на вас. Пошли. Девять теней, ведомые новоиспеченным командиром, снова двинулись вперед. Они оставляли позади не только останки товарища, но и последние следы того мира, где правила были ясны, а враг был человеком. Впереди был только ад, плоть от плоти советского кошмара, и хохот, обещавший им один конец. И у Романа Ястребова, шагавшего вторым в строю, в голове засела одна мысль, холодная и ясная, как лезвие его еще не использованного штык-ножа: Зиновьев лишь приоткрыл дверь. Нам предстоит пройти весь этот ад до конца. Они шли, нарушая все уставные предписания о скорости движения в зоне поражения. Каждый шаг был выверен, каждый угол прочесан тремя стволами одновременно. «Клин» стал более компактным, почти сросшимся — страх сближал плечи. Коридоры «Прометея-8» теперь походили на полотна безумного художника, пишущего кровью и внутренностями. На стенах — брызги, высохшие в причудливые узоры. На полу — обрывки лабораторных халатов, клочья формы, обувь, из которой торчали кости. Воздух был густым и сладким от смерти. Изредка где-то в далекой глубине, за поворотами и завалами, до них доносились короткие, отрывистые очереди. Одиночные выстрелы. Потом — тишина. Эти звуки были страшнее полной тишины. Они означали, что где-то еще есть живые. И что их становится все меньше. В одном из служебных кабинетов они нашли капитана. Сидел за столом, в парадной форме, голова аккуратно лежала на клавиатуре печатной машинки. Рядом на полу валялся пистолет Макарова. На виске — аккуратное входное отверстие, а на стене позади — веер из мозга и костей. В его глазах застыло не ужас, а бесконечная усталость и решимость. Он выбрал свой выход. Это был первый труп, который выглядел почти мирно. Дальше, у поста внутренней охраны, лежали трое молодых солдат-срочников. Их разбросало по полу, как тряпичных кукол. Каски сбиты, оружие — все еще в кобурах и на ремнях. На их телах не было следов пуль или взрывов. Только глубокие, рваные раны, как будто их терзали когтями гигантских хищных птиц или… очень острыми лезвиями. Лица были искажены гримасами панического страха. Они не успели даже выстрелить. — Боеприпасы, гранаты, всё, что есть… Собираем, — приказал Горбунков, и его голос звучал чужим, сухим, как скрип песка. — Они им уже не понадобятся. Роман, помогая обирать разгрузки, чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Ладони мертвых парней были еще тепловатыми. Он забирал у них патроны, гранаты, словно крал у них последние шансы, которые им не пригодились. Каждый магазин, каждый РГД в его разгрузке отдавался тяжестью чужой, несостоявшейся жизни. Именно в этот момент, когда последняя граната перекочевала к живому, рядовой Сивохин, стоявший на прикрытии, прошипел: —Впереди. У развилки. Тишина. Все замерли. Впереди, где коридор раздваивался, стоял силуэт. Он был освещен лишь аварийной лампой, мигающей в ритме агонии, отчего казалось, что он дышит. Фигура в полной экипировке советского солдата, даже бронежилет на месте. Но поза была неестественно прямой, застывшей, как у манекена. Голова была слегка наклонена. И там, где должно было быть лицо под каской, зияло нечто иное: сплетение темных, влажных мышц и сухожилий, будто с лица содрали кожу, а на череп наростили новую, небрежную плоть. Из этого месива торчали обломки костей, похожие на маленькие рога. Он не двигался. Просто стоял, обращенный к ним, будто ждал. — По позициям, — сквозь зубы выдавил Горбунков. Отряд рассыпался, прижимаясь к стенам, укрываясь за уголом. Девять стволов навели на неподвижную фигуру. Горбунков сделал шаг вперед, его голос, пытаясь быть командирским, дал трещину: —Стой на месте! Оружие — на пол! Немедленно! Силуэт не ответил. Не дрогнул. Только та аморфная масса на месте лица, казалось, слегка шевельнулась, будто принюхиваясь. — Повторяю! Оружие на пол! Последнее предупреждение! Молчание. Затем — движение. Медленное, плавное, почти церемонное. Существо подняло руку. Не чтобы бросить оружие. Чтобы навести на них свой автомат. Движение было лишено всякой человеческой суетливости, будто ствол поднимала не мышца, а гидравлика. В ответ девять пальцев легли на спусковые крючки. В коридоре стало тихо настолько, что Роман услышал, как у кого-то срывается дыхание. И в этой тишине, глядя на это идеальное солдатское обмундирование, навевающее смутную надежду, и на ужас, скрывающийся под каской, Роман сразу понял. Это была не засада. Не оборона. Это было что-то иное. Мертвая плоть, одетая в форму, управляемая чем-то холодным и чужим. Это уже не человек. Это была кукла. И кукловод смотрел на них прямо сейчас из-под тех клочьев мяса. — Огонь... — начал было Горбунков. Но существо опередило его. Из его искаженной глотки вырвался не крик, а шипящий, механический звук, похожий на помехи в эфире. И оно двинулось вперед. Не побежало. Пошло. Ровным, неумолимым шагом, ведя стволом от одного солдата к другому, будто выбирая первую цель. И тогда грянул залп. Залп девяти автоматов был оглушительным. Но существо в каске не упало. Оно лишь дернулось, словно по нему ударили струей воды, и ответило. Короткая, дико точная очередь. Рядовой Сивохин, тот самый, что первым рвался в бой, схватился за горло, из которого хлестнула алая струя, и рухнул. Следующая пуля ударила в лоб Горшкову, сбив его с ног молотом. Их осталось семеро. Двое — тяжело раненные, корчились на полу, хватая воздух. — Граната! — кто-то успел крикнуть. Круглый, чугунный корпус покатился по бетону, зловеще позванивая. — ЛОЖИСЬ! Ефрейтор Горбунков рванул ближайшего солдата за броник, падая сам. Роман бросился в укрытие за обломками шкафа. Мир сжался до яркой вспышки и удара в грудь. Воздух вырвало из легких, звук пропал, сменившись высоким воющим звоном. Сознание возвращалось мучительно. Правый глаз видел размыто, сквозь пелену крови и пыли. Левый был залит чем-то теплым и липким. Он лежал среди обломков. Вокруг — тишина, нарушаемая только тихим стоном и… шаркающими шагами. Он повернул голову, скрипя шеей. Ефрейтор Горбунков был жив. Он, опираясь на разбитый стол, поднимался, его лицо было окровавленным, одна рука висела плетью. В другой он судорожно сжимал свой АК. Из темноты, из обоих ответвлений коридора, выходили они. Такие же, как первый. Солдаты в форме, с искаженными, обезличенными лицами. Шли ровным строем, не спеша, подняв оружие. — Суки... — прохрипел Горбунков и, шатаясь, вскинул автомат. Он успел выпустить одну короткую, отчаянную очередь. В ответ грянул шквал. Десятки стволов выплюнули свинец. Пули рвали бронежилет, ткань, плоть. Тело ефрейтора дергалось в чудовищном танце, отбрасываемое ударами. Он не упал сразу. Стоял, пока его не изрешетили в кровавое сито. Потом медленно, почти нехотя, осел на колени и замер. Его смерть была не героической. Она была ужасающе быстрой и абсолютно бесполезной. Он был последним. Роман остался один. Он лежал, притворяясь трупом, сквозь единственный зрячий глаз наблюдая, как к нему приближаются. Шаркающие сапоги. Десятки пар. Они окружали его, тени падали на лицо. Он чувствовал их запах — гниль, порох, озон. Слышал тот же механический шипящий звук, будто они переговаривались. Мысли тексли медленно, как патока. Всё кончено. Сожрали. Или сделают таким же... Его пальцы, почти не слушавшиеся, поползли к разгрузке. Нащупали холодный, рифленый цилиндр последней гранаты. РГД-5. Такая же, как у Зиновьева. Так не достанусь же я вам, уроды. Он прижал гранату к груди, большим пальцем нащупал кольцо чеки. Подойдите ближе... Еще чуть... В его голове не было героизма. Только животное, яростное желание забрать с собой хоть кого-то из этой нежити. Он вдохнул, готовый дернуть. И тут одного из солдат справа разорвало на куски. Не от взрыва. Его будто разрезала по диагонали невидимая гигантская бритва. Плоть, кости, ткань — всё смешалось в кровавый туман. Затем второго. Третьего. Звук был странным — не грохот, а влажный шварп, как будто режут толстый мокрый холст, и хруст ломающихся костей. Роман замер, палец застыл на чеке. Что?! Подкрепление? Но кто стреляет так? Зомбированные солдаты, словно по команде, развернулись к новой угрозе. Но было уже поздно. Их разрывало одного за другим с чудовищной скоростью и жестокостью. Кто-то кричал — уже почти человеческим, полным боли голосом. Через несколько секунд вокруг Романа лежали лишь лужи крови и бесформенные куски мяса в камуфляже. В дыму и полумраке, из того коридора, откуда только что шла смерть, показались фигуры. Три силуэта. Они шли спокойно, не спеша. Двое мужчин в строгих, темных пиджаках и брюках, больше похожие на сотрудников ЦК или КГБ, чем на военных. Их лица были бесстрастными, в руках — странное оружие, отдаленно напоминающее автоматы, но с гладкими, обтекаемыми линиями и бледно светящимися стволами. А впереди них шла девушка. На вид лет двадцати пяти. Темные волосы были аккуратно убраны. На ней был такой же строгий темный пиджак и юбка, но на ней это выглядело не как униформа, а как доспехи. Ее лицо было удивительно спокойным, даже печальным. Она подошла к Роману и опустилась на колени в лужу крови, не обращая на это внимания. Она посмотрела на него. И в этот момент Роман увидел ее глаза. Они были нечеловечески яркими, зелеными, и в их глубине медленно вращалась спираль, как на отполированном малахите. — Не переживай, — сказала она, и ее голос был тихим, мелодичным, полным странной, неестественной нежности. — Теперь всё позади. Она слегка обняла его за плечи, жестом, полным холодного утешения. Роман, в шоке, не мог отвести взгляд от ее глаз. Спирали вращались, завораживая, гипнотизируя. В них он увидел не сострадание, а удивление и... разочарование. Как будто она ожидала найти здесь кого-то другого. Или что-то иное. А нашла лишь смертельно раненного, обреченного солдата. — Кто... вы? — прошептал он, и из его горла вырвался хрип. Девушка чуть заметно улыбнулась уголками губ, не отвечая. Ее спиральные глаза внимательно изучали его лицо, будто читая невидимый текст. Один из мужчин в пиджаках шагнул вперед, его голос был безжизненным, как у робота: —Объект «Ястреб». Найден. Признаков контакта с высшими формами не обнаружено. Состояние критическое. Девушка кивнула, и ее зеленые спирали на мгновение вспыхнули ярче. —Еще не контактировал. Но семя уже посеяно. Заберите его. Он может быть нам полезен. Или станет отличной приманкой. Роман не успел ничего понять. Ее рука с нежной, почти ласкающей жестокостью легла ему на лоб. Зеленый свет заполнил все его зрение. Спираль раскрутилась, поглощая боль, страх, сознание... Последнее, что он почувствовал, прежде чем погрузиться в небытие, — это легкое, холодное прикосновение ее губ к своему виску и шепот, прозвучавший прямо в мозгу: — Спи, солдат. Твой кошмар только начинается. -ОТ АВТОРА- Благодарю что дочитали до этого момента, в будущем попробую развивать данный сюжет только уже в другом эпизоде, точнее новым фанфиком, это можете считать такой пролог к началу сюжету. Дальше только больше, и если дело дойдет, то в будущем планируется отдельный веб-комикс по данной вселенной, я дам знать всем что и СССР есть сюжет о котором не стоит молчать, всем спасибо, всем пока!