24. То самое кафе

Исход. Всё, что оставалось после решения уравнения, цена которого лежала рядом в лице бесчувственного Ло. Этот мир был обречённым домом, а мы — нежеланными гостями, перевернувшими в нём всё вверх дном. — Разделимся, — сказал я, голос хриплый от напряжения. — Попрощаемся. И уйдём. Пока завеса держится — этот фрагмент сна, эта бутафорская реальность будет существовать. Для них. Мы сделали это. Неловкие кивки Альфреду, тяжёлый взгляд Гимлину. Они видели в нас спасителей или разрушителей — уже не важно. Мы уносили с собой их безумие и их надежду. Мы покинули сон. И очутились на арене. Не метафорической. Самой что ни на есть реальной, в Санкхо-голе. Песок под ногами, трибуны, пахнущие потом и кровью. И он. Тадмавриэль. Не призрак, не воспоминание. Сущность, вырвавшаяся из рухнувшей тюрьмы, чтобы доделать начатое. Его предложение было театральным жестом обречённого тирана: «Победите — я приму смерть». Но мы знали его. Знать не означает доверять. Это означало видеть ловушку. Он хотел нашей силы. Весь этот цирк — лишь способ выманить её, заставить нас выложиться до конца, чтобы было что забрать. Но выбора не было. Отступать некуда. Мы обменялись взглядом — не долгим, нет. Мгновенным. В нём не было страха. Была холодная, знакомая решимость. Мы снова встретились. Наши воли, наши силы, наш общий, ещё не заживший шрам от убийства Сына — всё это сцепилось в единый, жёсткий узел. Джонолошка. Возрождённый не в порыве отчаяния, а как осознанное оружие. Мы бились не как два человека, а как единый алгоритм уничтожения. Его пустота поглощала атаки, моё пространство изгибалось, создавая ловушки и бреши. Мы теснили его, ломали его защиту, и в финальном рывке, с тем самым проклятым Копьём в руке (чьей руке? нашей), мы рванулись в решающую атаку. И он — поднял щит. Не магический. Концептуальный. Оболочку из самой ткани своего бытия, из крови Матери, из векового безумия. Удар отскочил. Энергия, которую мы вложили в бросок, вернулась, ударив нас же, разрывая хрупкие узы нашего слияния. Мы отлетели, оглушённые, уязвимые. Он поднялся. Готовый протянуть руку и вырвать из нас самое сердце — Искру, Вспышку, всё. И в этот миг... Она. Первая Мать. Её голос, слабый, как шёпот умирающей, прорезал реальность. «Убирайтесь. Сейчас же.» Не приказ. Мольба. Последний акт милосердия от существа, породившего этот кошмар. Мы не думали. Мы снова схлестнулись — не для атаки, для побега. Наше объединённое сознание, хватаясь за её слабый импульс, как за нить, рвануло не в пространстве, а сквозь него. Во Вневременную Пустошь. Хаотичную, беззаконную прослойку между мирами, где нет направления, есть только движение. Мы мчались. Одно целое, одна цель — прочь. Я почувствовал это первым — страшное, неудержимое центробежное усилие. Наши сущности, насильно слитые для битвы, теперь рвались прочь друг от друга с силой отдачи гигантской пружины. Мы разъединились. Не плавно. С болезненным, рвущим душу хрустом на уровне реальности. И нас, как два осколка одной гранаты, разбросало в разные стороны пустоты. Я пытался замедлиться, схватиться за что-то, но там не было ничего, за что можно было бы ухватиться. Только бешеный, неконтролируемый полёт. Краем сознания я уловил Его. Смотрящего. Бога Времени. Он стоял (как можно стоять в Пустоши?) и наблюдал. Его ледяной, безоценочный взгляд проводил нас обоих, фиксируя траектории распада. А потом — толчок. Резкий, как удар. Я врезался не во что-то, а обратно. В реальность. В знакомый запах старого дерева, кофе и пыли. Я рухнул на пол, отполированный тысячами ног, и услышал над собой испуганное восклицание бармена. Кафе. То самое. Я вернулся. Телом. Один. Разве что, крылатый и Окетра там были. Где Роман? Я поднял голову, откашлялся, чувствуя, как каждый мускул кричит от боли, а в ушах звенит от разрыва. Я был здесь. Целый. И тут до меня дошло. Полная, леденящая тишина внутри. Тот фоновый гул его присутствия, тот странный диалог мыслей, к которому я уже начал привыкать — исчез. Вырван с корнем. Он не здесь. Его вырвало куда-то ещё. В «неизвестное место и время». Смотрящий видел это. Но победа была похожа на пепел. Потому что я сидел здесь, один, а часть меня — не метафорическая, а самая что ни на есть реальная, пусть и чужая, часть — была потеряна где-то в бесконечности. И тишина, которая теперь царила в моей голове, была громче любого рёва дракона. Она была памятником нашей вынужденной связи. И её насильственному, болезненному разрыву.