Пролог

Крепость Драконий Камень, 132 год после Завоевания Эйгона Зима ещё не наступила, но дыхание её уже висело над Узким морем. Ветер, прорывавшийся сквозь бесчисленные бойницы и арки Драконьего Камня, нёс с собой не свежесть, а едкую смесь солёных брызг, сернистых испарений из недр вулкана и вездесущей влажной пыли чёрного базальта. Этой пылью, мелкой, как толчёный уголь, было покрыто всё: массивные дубовые столы в покоях, складки на шторах из тяжёлого бордового бархата, даже лепестки увядших цветов в вазах, которые служки забывали менять. Крепость, высеченная из вулканической скалы, не просто стояла на острове — она была его продолжением, мрачным, негостеприимным, живым воплощением власти Дома Таргариенов. В одной из сторожевых башен, известной как «Башня Морской Дымки», в комнате под самой крышей, было темно и холодно. Единственным источником света была узкая щель окна, забранного железной решёткой, грубо вмурованной в камень. Через неё виднелся кусок свинцового неба и бесконечная, вздымающаяся серая гладь залива. На каменном полу, прислонившись спиной к холодной стене, сидела девушка. Аэлита. Ей было девятнадцать лет, но в её сиреневых глазах, обычно таких ясных и внимательных, сейчас стояла тупая усталость и приглушённый ужас. Её одежда — простая туника из грубого льна, поношенные кожаные штаны и тёплый плащ из овечьей шерсти, некогда тёмно-синий, а теперь выцветший до серого, — была та же, в которой её схватили две недели назад. Пахла она дымом дорожных костров, потом и страхом. Она была бастардом. Дочь лорда Ярика Ройса из младшей ветви Дома, правящего в Долине Аррен, и простой знахарки из лесов у подножия Когтя. Мать умерла в родах. Отец, человек суровый и набожный, признал её, дал свою фамилию, но держал на задворках своего скромного замка. Не из жестокости, а из прагматики. Её странные сиреневые глаза, её способность, ещё ребёнком, безошибочно находить редкие целебные травы, её странное влечение к старым, покрытым пылью фолиантам в библиотеке отца — всё это вызывало шепотки. Колдовская кровь. От матери-ведьмы. В её жилах что-то нечисто. Лорд Ярик, больше всего на свете боявшийся скандала и гнева своего сюзерена, лорда Аррена, решил избавиться от неудобной дочери, когда слухи достигли ушей. Но не убить — он не был бессердечным. Он «подарил» её в услужение своей кузине, вышедшей замуж за мелкого рыцаря на Драконьем Камне. По сути, продал. Аэлиту везли морем как вещь. А по прибытии на остров, рыцарь, испугавшись её репутации и не зная, что с ней делать, в свою очередь, переправил её в главную крепость, в надежде выслужиться. Так она оказалась здесь, в этой каменной клетке, не понимая за что и почему. Дверь открылась без стука. В проёме, заливаемом тусклым светом факела из коридора, стоял высокий силуэт. Он шагнул внутрь, и дверь закрылась за ним с глухим стуком. Факел остался снаружи, и в комнате снова воцарился полумрак, теперь нарушаемый лишь слабым свечением, падавшим из коридора через щель под дверью. Аэлита напряглась, вжавшись в стену. Она знала, кто это. Видела его мельком во дворе крепости, когда её вели. Принц Эймонд Таргариен.Брат короля Эйгона II. Наследник Драконьего Камня. Командующий его армиями. Он не был одет в парадные одежды. На нём был простой, но отлично сшитый чёрный дублет из вощёной кожи, тёмные штаны и высокие сапоги, покрытые тонким слоем уличной грязи. На плечи накинут тёплый плащ из чёрной шерсти, подбитый серым мехом. Но ни одежда, ни его статная, широкая в плечах фигура не привлекали внимания в первую очередь. Первым делом взгляд цеплялся за лицо. За резкие, почти идеальные черты, которые могли бы принадлежать статуе какого-нибудь валирийского героя, если бы не одно «но». Широкая, тугая повязка из чёрной кожи, скрывающая левый глаз и пересекающая лицо от виска к скуле. Из-под повязки выбивалась прядь серебристо-белых волос. А правый глаз, единственный видимый, смотрел на неё с холодным, неспешным любопытством. Глаз цвета бледной сирени, почти белесый, лишённый всякого тепла. Он молчал, изучая её. Его взгляд скользнул по её грязной одежде, спутанным тёмным волосам с пробивающейся сединой, замер на лице, задержался на глазах. Аэлита пыталась не отводить взгляд, но внутри всё сжималось в ледяной ком. *Он решает. Жить мне или умереть. Сейчас.* — Встань, — сказал он наконец. Голос был негромким, низким, без злобы, но и без доброты. Просто приказ. Аэлита, едва владея дрожащими ногами, поднялась, опираясь на стену. Она была высокая для женщины, но он всё равно возвышался над ней на целую голову. — Тебя зовут Аэлита Ройс, — констатировал он. Не вопрос. — Бастард лорда Ярика Ройса. Привезена сюда сером Бенджиконом Флорентом в качестве… «дара». Он написал, что ты обладаешь «редкими знаниями, достойными внимания Принца Драконьего Камня». — Эймонд слегка скривил губы, будто пробуя на вкус эту фразу и находя её отвратительной. — Какие такие знания могут быть у девчонки-бастарда из Долины, чтобы я, Принц Эймонд Таргариен, потратил на неё своё время? Он сделал шаг вперёд. Аэлита почувствовала запах — чистую кожу, холодный металл, слабый оттенок дыма и что-то ещё, дикое, неуловимое. Запах дракона. — Я… я умею читать, мой принц, — прошептала она, заставляя свой голос звучать. — Читать умеют многие. Даже девчонки, — отрезал он. — Мой племянник, Джоффри, не выпускает книг из рук. И что? — Я… читаю по-древневалирийски. И по-высоковалирийски. Я разбираюсь в травах. В лечебных. И в… ядовитых. Эймонд замер. Его единственный глаз сузился. — Яды, — повторил он без выражения. — Интересно. А ещё? Он смотрел на неё так, будто видел насквозь. Лгать было бесполезно. — Я… чувствую тексты, мой принц. Старые. Особенно о… о драконах. Слова в них будто… оживают. Я могу перевести не просто буквы, а… смысл, который в них заложили. Скрытый смысл. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в щели окна. — Оживают, — наконец произнёс Эймонд. Его голос стал ещё тише. — Ты говоришь так, будто книги для тебя живые существа. Это опасно. Так говорят либо сумасшедшие, либо колдуньи. Аэлита закрыла глаза на мгновение. Всё пропало. — Я не колдунья, мой принц. Я просто… чувствую. — Чувствуешь, — он снова шагнул вперёд, сократив дистанцию до минимума. Теперь она видела каждую деталь его лица: тонкие шрамы у уголка рта, суровую линию скулы, холодную глубину его единственного глаза. — А что ты чувствуешь сейчас, глядя на меня? Читаешь ли ты меня как свою старую книгу? Это был ловушка. Любой ответ мог быть неправильным. — Я чувствую… боль, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — Глубокую. И гнев. Такой… холодный гнев. Он не двинулся, не изменился в лице. Но в его глазах, в той единственной сиреневой глубине, что-то дрогнуло. Не злоба. Нечто иное. — Гнев, — повторил он. — Ты права. Во мне много гнева. Знаешь, откуда он? Он не ждал ответа. — Мой брат, Эйгон, когда мы были детьми, он… шутил. Однажды на тренировке он подсунул мне вместо тупого меча — острый. Настоящий валирийский клинок. Я едва не убил оруженосца, который со мной сражался. Когда я пришёл к отцу в слезах, Эйгон сказал, что это была просто шутка. Веселье. С тех пор я терпеть не могу шуток. И не доверяю тем, кого ко мне приводят с улыбкой и «подарками». — Его взгляд стал острее. — Твой лорд-отец и рыцарь Флорент улыбались, когда передавали тебя. Поэтому я не доверяю тебе. Но твои «знания»… они могут быть оружием. А оружие, даже сомнительное, в преддверии войны лучше иметь у себя, чем у врага. Он отступил на шаг, разрывая напряжённую близость. — Завтра тебя отведут в библиотеку. Ты будешь читать. Всё, что касается драконов. Болезней. Слабых мест. Всё. И переводить. Каждое слово — на всеобщее наречие. За каждую попытку скрыть, исказить или солгать… — он не закончил. Закончить не нужно было. — Ты поняла? Аэлита кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Хорошо, — Эймонд повернулся к двери, но остановился, не оборачиваясь. — И смой эту грязь. Я не потерплю вонючего бастарда рядом со своими книгами. Служки принесут воду. Он вышел. Дверь захлопнулась, и ключ повернулся в замке с громким, зловещим щелчком. Аэлита медленно сползла по стене обратно на пол. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. *Боль. Холодный гнев.* Она сказала это ему в лицо. И он не убил её. Пока. В коридоре, прислонившись к холодной стене, Эймонд Таргариен стоял несколько мгновений, прислушиваясь к тишине за дверью. Потом потёр переносицу под повязкой. «Чувствую боль», — эхом звучали в голове её слова. Глупость. Дерзость. Или… проницательность? Он с силой оттолкнулся от стены и зашагал прочь, его сапоги отчётливо стучали по каменным плитам. Война приближалась. Ему нужны были орудия, а не загадки с сиреневыми глазами. Но почему-то образ этих глаз, полных не страха, а какого-то странного, усталого понимания, не выходил у него из головы. Это раздражало. Сильно.