Часть 19 - Тишина.

Замок погрузился в ночную тишину, нарушаемую лишь скрипом старых балок и далёким уханьем сов. Часы пробили час после отбоя, и длинные коридоры освещались только бледным светом луны, пробивающимся через высокие стрельчатые окна. Эмили Гранде скользила по этим коридорам беззвучно, как тень. На ней был не её обычный строгий наряд, а простые тёмные брюки и тёмный же свитер, в которых она растворялась в полумраке. Волосы цвета бледного льна были распущены по плечам, смягчая обычно резкие линии её лица. Она шла с целеустремлённостью, но и с лёгкой, непривычной нервозностью, которую заглушала только железная воля. Цель её пути была немыслима ещё несколько месяцев назад: гостиная Гриффиндора. Поднявшись по бесконечным лестницам, она остановилась перед огромным портретом Полной Дамы в розовом платье. Дама храпела, слегка посапывая, венок из цветов на её голове сполз набок. Эмили сделала глубокий вдох и прошептала пароль, который Оливер дал ей днём, во время короткого, украденного у тренировки разговора у окна в пустом классе зельеварения. Его слова тогда звучали и как доверие, и как вызов: «Если захочешь... пароль – «Громовержец». «Громовержец». Полная Дама внезапно перестала храпеть и приоткрыла один глаз. – Кто это? О, это ты... – её голос был сонным, но в нём не было враждебности, скорее любопытство. – Слизеринка, пришедшая в гости к нашему капитану поздно ночью. Скандал. – Впустите, пожалуйста, – сказала Эмили ровно, без просьбы в голосе, но и без высокомерия. – Пароль знаешь, дорогу знаешь, – вздохнула Дама, и портрет отъехал в сторону. Эмили шагнула в круглое отверстие. Тепло, свет и запах старого дерева, кожи и чего-то домашнего – печенья, может быть, – обрушились на неё. Гостиная Гриффиндора была пуста. Огни в камине догорали, отбрасывая трепещущие тени на стены, увешанные багрово-золотыми гобеленами. Было уютно. По-гриффиндорски уютно. Она почувствовала себя чужаком, но не врагом. Просто... гостем из другого мира. Не задерживаясь, она пересекла комнату и поднялась по спиральной лестнице, ведущей в мужские спальни. Она знала, какая комната его – Оливер сам сказал: «Третья дверь налево, над камином висит старый щит с гриффоном, не перепутаешь». Дверь была приоткрыта. Лёгкий луч света падал из щели. Она толкнула её, и дверь бесшумно открылась. Комната Оливера Вуда была такой же, как и он сам: функциональной, лишённой излишеств, но с намёком на упорядоченный хаос. Кровать была заправлена, но на стуле висела брошенная тренировочная форма, на столе лежали разобранные части от какой-то квиддичной броши и несколько пергаментов с тактическими схемами. На одной из стен висели несколько старых клюшек и поблёкшая фотография команды Гриффиндора трёхлетней давности. Пахло кожей, деревом и едва уловимым запахом его одеколона – не сладкого, а резкого, свежего, как ветер после грозы. Оливер стоял у окна, глядя на ночной парк. Он был без мантии, только в простых тёмных брюках и белой футболке, обтягивающей мощный торс. Услышав скрип двери, он обернулся. Его лицо, обычно такое сосредоточенное, сейчас было задумчивым, почти уставшим. Но увидев её, оно озарилось – не яркой улыбкой, а тёплым, спокойным светом, от которого у Эмили ёкнуло внутри. – Ты пришла, – сказал он просто. – Ты дал пароль, – также просто ответила она, закрывая за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал громко в тишине. Они стояли, смотря друг на друга через всю комнату. Всё, что было между ними – совместные тренировки, спасение Кэти, тайные встречи, публичные намёки – всё это сгустилось в этом моменте. Она в его крепости. В самом сердце его мира. Оливер первым нарушил паузу. Он пересёк комнату несколькими большими шагами и, не говоря ни слова, обнял её. Не страстно, не жадно, как в их пыльных укрытиях. Тихо. Крепко. Как будто хотел убедиться, что она здесь, что она реальна, что она с ним. Он прижал её к себе, его подбородок лёг на макушку её головы, а руки сомкнулись на её спине. Эмили замерла на мгновение, её тело, всегда готовое к защите или отпору, неожиданно обмякло. Она вдохнула его запах, почувствовала тепло его кожи сквозь тонкую ткань футболки, услышала ровный стук его сердца. И закрыла глаза. Позволив себе эту роскошь – быть просто женщиной в объятиях мужчины, который её... что? Любил? Это слово было слишком большим, слишком страшным. Который её принимал. Всю. Со всеми её шипами, холодом, расчётом и той уязвимостью, которую она показывала только ему. – Я сегодня чуть не умер от страха, – прошептал он ей в волосы, его голос был глухим. – Когда ты бросилась под неё... Я видел, как ты летишь, и подумал, что это конец. Не её. Твоей. – Я не могла поступить иначе, – ответила она, её лицо было прижато к его груди. – Это была моя тренировка. Моя ответственность. – Это не просто ответственность, Эмили, – он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Его карие глаза были серьёзными, в них читалась боль. – Это ты. Ты всегда идёшь до конца. Даже если этот конец может быть... настоящим концом. И это сводит меня с ума. Потому что я... – он запнулся, сжимая её плечи. – Потому что я не представляю, что будет, если тебя не станет. Она подняла руку и коснулась его щеки, её пальцы были холодными. – Я здесь. Целая. И невредимая. – На этот раз, – пробормотал он, наклоняясь и прижимаясь лбом к её лбу. – Но в нашей игре слишком много переменных. Флинт может вернуться. Снегг может решить, что мы слишком опасны. Даже твои собственные планы могут... – Оливер, – мягко перебила она. – Я не собираюсь умирать. У меня слишком много незаконченных дел. Слишком много... невысказанных слов. Они смотрели друг другу в глаза, и расстояние между их губами сокращалось само собой. Это не было стремительным захватом, как раньше. Это было медленное, неизбежное приближение, как сходство двух планет на одной орбите. Их губы встретились. Сначала почти нежно, вопросительно. Потом глубже, увереннее. В этом поцелуе была вся накопленная за недели тревога, облегчение, страсть и то странное, новое чувство, которое не имело названия, но было крепче любой страсти. Его руки скользнули под её свитер, нащупывая тонкую ткань блузы и тёплую кожу под ней. Её пальцы впились в его волосы, притягивая ближе, стирая последние остатки дистанции. Они двигались к кровати, не разрывая поцелуя, сбрасывая с себя одежду как ненужные препятствия. На этот раз не было борьбы за власть, не было вызова. Была потребность. Потребность в близости, в подтверждении, что они живы, что они вместе, что несмотря на все бури снаружи, здесь, в этой комнате, есть тихая гавань. Он уложил её на кровать, и лунный свет, падающий из окна, озарил её бледную кожу, её распущенные волосы, разметавшиеся по подушке, её голубые глаза, смотревшие на него без привычной ледяной защиты. В них были доверие и что-то очень древнее, очень простое. – Ты красивая, – прошептал он, и в его голосе не было лести, только констатация факта, который он, кажется, только сейчас осознал полностью. – Не просто умная или опасная. Прекрасная. Она не ответила словами. Она потянула его к себе, и их тела слились в тени лунного света. На этот раз всё было иначе. Медленнее, глубже, осознаннее. Каждое прикосновение было не завоеванием территории, а исследованием знакомого, но каждый раз нового ландшафта. Каждый вздох, каждый стон были не вызовом, а признанием. Они любили друг друга не как враги, нашедшие общий язык в страсти. А как два одиноких странника, нашедшие, наконец, дом в глазах друг друга. Это было страшно. Это было прекрасно. Это было больше, чем они когда-либо планировали или ожидали. Позже, когда лунный свет сместился и комната погрузилась в тёмную синеву перед рассветом, они лежали, сплетённые вместе под одеялом. Голова Эмили покоилась на его груди, её рука лежала на его животе. Его пальцы медленно, почти лениво перебирали пряди её волос. – Я никогда никого не пускал сюда, – тихо сказал Оливер, глядя в потолок. – В эту комнату. Даже близнецы, когда они приходят что-то сломать или украсть мои носки, остаются у порога. Это моя крепость в крепости. – А я? – спросила она, не поднимая головы. – Ты... ты не гость. Ты не захватчик. Ты... – он задумался, – ...ты тот, кто знает пароль к самой крепости. К той, что внутри. Она поднялась на локоть, чтобы посмотреть на него. В полумраке его черты были мягче, моложе. – Это звучит опасно. – Это и есть опасно, – согласился он, глядя на неё. – Самые опасные вещи обычно и есть самые важные. Я всегда жил по простым правилам. Гриффиндор. Квиддич. Победа. А потом появилась ты. И всё перевернулось. И я понял, что все эти правила... они были детскими. Настоящая жизнь начинается тогда, когда ты находишь что-то ради чего готов эти правила сломать. Эмили молчала, её глаза блестели в темноте. – Я всю жизнь строила стены, – сказала она наконец. – Чтобы защититься. Чтобы выжить. Чтобы никто не увидел, что внутри ничего нет, кроме страха и расчёта. А ты... ты просто начал разбирать эти стены кирпичик за кирпичиком. Не силой. Не хитростью. Просто... будучи собой. Упрямым, прямолинейным, безумно преданным тому, во что веришь. И это... это оказалось сильнее всех моих защит. Он протянул руку и провёл большим пальцем по её щеке. – Мне жаль, что тебе пришлось так долго быть одной за этими стенами. – Не жалей, – она наклонилась и поцеловала его, коротко, мягко. – Потому что, может, если бы не эти стены, я не смогла бы оценить, каково это – наконец-то их снести. Они лежали в тишине, слушая, как в камине внизу догорают угли и как далеко-далеко начинает петь первая птица. – Что будем делать? – спросила Эмили, её голос был сонным, но ум всё ещё работал. – Флинт затаился, но не сдался. Снегг наблюдает. А мы... мы стали заметны. Вместе. – А что мы можем сделать? – Оливер обнял её крепче. – Продолжать жить. Тренироваться. Готовиться к Кубку. И... быть вместе. Публично? Нет, ещё рано. Но и не скрываться, как преступники. Пусть видят, что мы... союзники. Пусть гадают. А мы будем знать правду. – Правду, – повторила она, и в её голосе прозвучала лёгкая ирония. – Какая у нас правда, Оливер? Что мы, гриффиндорец и слизеринка, влюбились друг в друга посреди войны? – А разве это не самая лучшая правда? – он улыбнулся в темноте. – Что даже в самой безнадёжной войне может найтись место не для перемирия, а для чего-то настоящего. Это не слабость. Это наша сила. Потому что теперь мы сражаемся не только за факультеты. Мы сражаемся за это. За нас. Она прижалась к нему, и в этот момент, в предрассветной тишине его комнаты, она чувствовала себя не стратегом, не изгнанником, не холодной расчётливой машиной. Она чувствовала себя просто Эмили. И этого было достаточно. Более чем достаточно. – Скоро рассвет, – прошептал он. – Тебе нужно идти, пока не проснулись другие. – Знаю, – она вздохнула, но не двигалась. – Но ты вернёшься? – в его голосе прозвучала не ребяческая надежда, а спокойная уверенность, ожидающая подтверждения. Она подняла на него глаза и улыбнулась – настоящей, тёплой улыбкой, которую почти никто никогда не видел. – Ты дал мне пароль, Вуд. Думаешь, я им не воспользуюсь? Он рассмеялся тихо, счастливо, и поцеловал её ещё раз, прежде чем они наконец решились расстаться с теплом кровати и одеяла. Когда она, снова одетая, скользнула обратно в спящий коридор, портрет Полной Дамы снова приоткрыл глаз. – Уходишь так скоро, дорогая? Ну что ж... спокойной ночи. Или доброго утра. – Спокойной ночи, – кивнула Эмили и исчезла в темноте коридора. Она шла обратно в свои холодные, каменные покои Слизерина, но внутри у неё горел тёплый, устойчивый огонь. У неё был пароль. Не только к гостиной Гриффиндора. К чему-то гораздо большему. К правде, которую они создали вдвоём. И она знала, что как бы ни бушевали штормы снаружи, эта правда была крепче любых стен. Потому что она была построена не из камня и предрассудков, а из доверия, страсти и этого нового, пугающего, прекрасного чувства, которое они ещё не решались назвать, но которое уже изменило всё.