Камень времени 2

Стив любит свою мать, любит так, как только можно любить единственного живого родственника, родителя, того, кто дал ему жизнь. Но как бы он ни любил - она никогда не узнает правду. Он не сможет рассказать - он пытался. В первый раз, проснувшись младенцем на руках своей матери, а не дряхлым стариком, он пытается что-то изменить в своей жизни, но, трижды вернувшись к моменту собственного рождения, бросает осознанные попытки. Он думает, что это продолжение его проклятия, того, из-за которого он не смог использовать частицы, чтобы вернуться домой. В его время, к его Баки. Он меняет своё мнение, когда в очередной драке вновь встречается с ним, также как тогда, в их самую первую встречу. Баки. Такой молодой, такой родной, и, казалось бы, ещё не поломанный жестокой жизнью, храбро встревает за него против каких-то двух придурков, имен которых Стив даже не помнит. Но его глаза другие - не такие, как в уже давно поблекших воспоминаниях - усталые, умудренные опытом, знакомые. Но знакомые не на этом молодом лице - на Баки взрослом, том, которого выдернули в бой посреди мирных полей Ваканды. Баки смотрит в ответ, и его прекрасные глаза цвета голубой стали почти комично распахиваются. «Чёртов панк» - осторожно произносит он, без подходящих под настоящее восклицание эмоций, будто проверяя или осмысливая что-то. Стив отвечает автоматически, не задумываясь, а его глаза говорят: «Не надо, Бак, не давай мне ложной надежды». Но Баки правда его - взрослый, мудрый, он понимает, как ответить, сразу же. Стив замирает, и, кажется, они вот-вот пропустят безопасную ключевую отметку времени. Он вздрагивает, осознавая этот факт, и наскоро огрызается - как положено, как случилось в их настоящую первую встречу. Баки представляется, как тогда, а сам будто спрашивает: «Ты тоже?», и это «тоже» не требует никаких уточнений - ответ на каждый из вопросов - «да», и Стив пытается показать его всем своим телом, еле сдерживаясь, чтобы не заключить друга в преждевременные объятия и не сбросить этим весь прогресс. Они играют чисто: те же дни - те же действия, максимально повторяя уже свершившуюся единожды историю. Их не возвращает назад. То ли рамки действий до ключевых точек более свободные, чем Стив думал, то ли то, что должно контролировать и выявлять нарушения, не способно заметить их настоящий разговор с помощью взглядов, то ли ограничения снимаются со временем - но их не возвращает. Пока что не возвращает. И ни один из них, похоже, не готов специально рисковать, чтобы проверить, что из этих предположений - правда. Новый виток начинается нескоро. Стив может честно признать, что виноват в их возвращении к моменту рождения именно он: он попытался отклонить ключевые точки достаточно, чтобы Баки не упал с поезда. Ничего не выходит. Из момента, когда он входит в вагон и тянется, чтобы закрепить тросы для каждого из них на одной из внутренних перекладин, их тут же возвращает к началу. Самому началу. Стив громко плачет на руках матери - не потому, что он ребёнок, а потому, что теперь он уверен, что это ключевое событие строгое, и, даже если он знает, что случится и, казалось бы, может это предотвратить, он все равно должен позволить другу упасть. Они встречаются снова, и Баки разочарованно поджимает губы, зная, о чём думает Стив. Он смотрит осуждающе, что полностью вписывается в атмосферу спасения от заранее проигранного боя, но они оба знают: Баки недоволен не этим. Они играют по правилам снова. И снова возвращаются к началу. Новая ключевая точка бьёт по Стиву сильнее предыдущей и оставляет Баки в глубокой печали, тот не хочет снова страдать и не хочет, чтобы его друг страдал от последствий их общих действий. Однако они возвращаются, полностью осознавая - Стив должен позволить Баки не просто быть захваченным Гидрой, но и стать Зимним Солдатом, потому что его попытки оставить его вне миссии в поезде или оставить необходимую для его спасения информацию союзникам возвращают их к началу. Стив пробует многое, но ключевые точки остаются прежними: он не может выпрыгнуть из Валькирии или не топить её вовсе, чтобы найти друга самому, не может передать миссию по спасению союзникам, не может предотвратить участие Баки в войне, миссии, не может спасти от падения, не может упасть вместе с ним, не может прирезать Гидровцев, которые должны его найти. Он в отчаянии: он должен позволить другу упасть и пройти через муки, а сам проснутся в 21 веке в холодном одиночестве. Эта истина ломает его сильнее, чем любая другая травма. Стив считает, что не имеет даже права жаловаться, потому что Баки по-любому страдает сильнее, чем он, а сам он легко отделался и всё ещё смеет привередничать. Взгляд Баки тускнеет с каждым возвращением: он больше не хочет вновь и вновь видеть родных, которые даже не знают, кем он стал, не хочет видеть мучительные метания Стива и раз за разом наблюдать за его борьбой со смертью. Он говорит об этом Стиву. Просит отпустить, чтобы потом было легче - вдруг это мучение закончится, если они завершат круг? Стив не хочет слушать, не хочет делать, но искреннее отчаяние в глазах Баки просто толкает его за край. Он отпускает. Он позволяет Баки упасть и стать Зимним солдатом, полностью повторив их самый первый раз. Время не возвращается к началу. Жизнь вокруг Стива продолжается полным ходом. И похоже вселенной плевать, что он бьёт бутылки в треклятом баре, ломает полуразрушенные стены голыми руками, сбив кулаки в кровь, разбивает одну из стопок с виски о голову Пегги, так что осколки рассекают нежную кожу её щёк. Потому что это не является гребаным ключевым событием и смысл этого эпизода только в том, что он должен отчаянно грустить по другу и такое его поведение вписывается в рамки чьего-то «отчаянно грустить». Но жизнь Баки - нет... Его падение - ключевой эпизод. Стив истерит всю ночь, но больше не смеет нарушать ключевые точки, связанные с Валькирией: он обещал Баки, что они оба перейдут в 21 век в этот раз. Стив просыпается в знакомой обстановке и изо всех сил старается отыграть всё «как надо», «как предначертано». Его терпение лопается сразу после атаки на Нью Йорк: Старк назойлив и ехиден, агенты ЩИДРЫ не отступают ни на шаг и кружат вокруг, как мухи, слетевшиеся на говно, «опекая» так, будто он младенец или умалишённый; ему надоела прослушка в его комнате, и он нашёл целую мини камеру в своей спальне. Он срывается на виду у всех, в башне Старка, расходится в праведном гневе, когда Тони заводит разговор о том, что Стив «не весёлый», а один из Гидровцев - Роджерс точно знает, что тот из Гидры - говорит, что он, должно быть, просто скучает по родным, особенно по «Ревущим Командос», с какой-то подлой ухмылкой. Стив начинает с гневной тирады и, полностью потеряв контроль, упоминает что-то об агентах Гидры, недоверии к миру, неблагодарных людях, глобальных войнах и хеликерьерах. Он наслаждается пораженными лицами всех присутствующих долгие две секунды после того, как жестоко размозжил голову Гидровца ловким броском щита, разделив её на части по линии ушей, когда ублюдок взвёл на него пистолет при упоминании хеликерьеров. Пока мир не начинает вращаться перед его глазами. И Стив вновь просыпается на руках у матери. Если бы он мог говорить в этот момент, с его губ бы точно сорвалось громкое отчаянное «Бля». Он встречается с Баки, и тот срывается на плач в первый же раз, когда они остаются наедине. Видимо, пока они наедине и не меняют ключевые события, они могут обменяться парой фраз «не по роли», и Баки использует это для того, чтобы сообщить ему новое ужасное откровение: коды и стул больше не работают - чтобы продолжить, Баки должен совершить все те же убийства по своей воле, полностью осознанно. К концу дня Баки хрипит от криков и слез. Он обещает Стиву, что справится чего бы это не стоило и точно не сдастся, пока они не узнают, может ли успешное завершение цикла вернуть им свободу воли и разорвать временную петлю. У Стива болит сердце, но он обещает другу, что сделает всё, чтобы не подвести его решимость. Они возвращаются к началу ещё не один раз из совершенно разных моментов, но теперь это вина не только Стива: Баки способен нарушать ключевые события ничуть не хуже. Они давно сбились со счёта повторений и увидели столько смертей, что это почти перестало иметь значение. Но руки Стива всё ещё дрожат, когда он видит, как Баки падает с поезда, уходит после битвы в Потомаке, ложится в крио или обращается в пыль, а Баки всё ещё судорожно пытается отмыть руки от несуществующей крови Стива и жертв Гидры, разбивая не одно зеркало в процессе. После стольких лет знакомства они уже почти не нуждаются в словах: они знают друг друга вдоль и поперёк, а язык тела другого лучше своего собственного. Они не знают когда и откуда, но в души обоих пробирается не такой уж и тайный страх: «Что я буду делать, если однажды проснусь там один, а человек передо мной не будет помнить, будет чужим?», - им тяжело играть по правилам даже вдвоём, а не имея поддержки даже в простом взгляде того, кто по-настоящему знает… Стив не хочет даже думать об этом. Это хрен пойми какая попытка, и они, кажется, уже настолько синхронизировались, что люди почти всегда смотрят на них с глубоким недоумением, потому что такая слаженность попросту ненормальна, а их разговоры без слов ужасно напрягают. Пегги тоже это замечает, замечает и хочет спросить, что же они делят между собой, что привело их ко всему этому? Но Стив понимает её намерения почти сразу: не сложно научится читать людей, когда живешь в чёртовом цикле с повторяющимися людьми и событиями. Его взгляд настолько тяжёл, глубок и отчаян, что Пегги раздумывает спрашивать. Теперь она тоже знает, что история Баки и Стива слишком глубока, чтобы ей делиться, что они делят такие значимые тайны мира, которые никто другой не сможет понять и принять, что они знают что-то, о чём будет молчать и она. Их непонятное знание - секрет, и она молча клянётся его хранить. Они завершают цикл впервые и, с почти отсутствующей надеждой, ждут конца отсчёта.