Хитрюга Триша

Хлоя сдержала слово. Это было, пожалуй, самое удивительное во всей этой истории. На следующее утро после пари она вынула из шкафчика тканевый подгузник — белый, мягкий, застёгивающийся на кнопки. Не тот толстый одноразовый памперс, который Триша носила раньше, а что-то среднее между трусиками и взрослой жизнью. — Это наш компромисс, — объяснила Хлоя, застёгивая кнопки на боках. — Ты будешь ходить в таком днём. А когда почувствуешь, что хочешь пи-пи — бегом на горшок. Если успеешь — молодец. Если нет — ну что ж, тканевый легче стирать. Триша кивнула, чувствуя себя почти взрослой. Тканевый подгузник был тоньше одноразового, почти не шуршал, и под юбочкой его было почти не видно. Она смотрела на себя в зеркало и впервые за долгое время не чувствовала себя беспомощнвм младенцем. Первые дни были похожи на экзамен. Хлоя ставила горшок в углу игровой зоны — розовый пластиковый, с высокими бортиками и смешной наклейкой в виде улыбающегося мишки. Каждые полчаса она напоминала: — Триша, на горшок! Или ты ещё хочешь? Триша покорно шла, садилась, пыталась выдавить из себя хоть каплю. Иногда получалось. Иногда она сидела пять минут, смотрела на Сашу, который играл рядом в подгузнике, и ничего не происходило. Это было довольно унизительно, но зато не сложно. — Ничего, — улыбалась Хлоя, помогая ей встать. — В следующий раз получится. "В следующий раз ты выпустишь меня отсюда!" Днём получалось всё лучше. Она научилась распознавать первые признаки, бежать к горшку, успевать. Иногда Хлоя хвалила, иногда просто кивала. Но Триша чувствовала — прогресс есть. Ночью было сложнее. Хлоя всё ещё держала пари. Триша спала без подгузника — только на простыне с клеёнкой. И каждую ночь превращалась в пытку. Первую ночь после начала «обучения» она почти не спала. Лежала с открытыми глазами, смотрела на облака на потолке, слушала дыхание Саши. Мочевой пузырь давил, она терпела, потом вскакивала, бежала к горшку в углу комнаты, делала свои дела, возвращалась в кроватку. И так — несколько раз за ночь. "Я ни в коем случае не должна спать! Если обоссусь - никогда не выйду из этого места! Я не должна..." К утру она была похожа на зомби. — Ты какая-то сонная, — заметила Хлоя, раздвигая шторы. — Плохо спала? — Нормально, — промямлила Триша, чувствуя, как слипаются глаза. Саша смотрел на неё с тревогой. Он-то спал в своём толстом подгузнике и просыпался мокрым, но выспавшимся. Вторая ночь была ещё хуже. Триша так боялась проспать, что вообще не смыкала глаз. Сидела в кроватке, обхватив колени, и смотрела в темноту. Мочевой пузырь давал о себе знать каждые полчаса, она бегала к горшку, возвращалась, снова ждала. К утру голова стала чугунной, мысли путались. За завтраком она едва держала ложку. — Триша, ты спишь на ходу, — Хлоя нахмурилась. — Так нельзя. Организму нужен отдых. — Я справлюсь, — прошептала Триша, проглатывая овсянку. Она не справлялась. На третий день всё рухнуло. Завтрак был в разгаре. Триша сидела за низким столиком, перед ней стояла тарелка с кашей. Саша ел рядом, изредка поглядывая на неё. Хлоя была в углу, раскладывала по полкам чистые пелёнки. Триша чувствовала, как сознание уплывает. Веки тяжелели, голова клонилась вперёд, каша в тарелке превращалась в мутное пятно. Она пыталась бороться, щипала себя за руку, но тело не слушалось. "Не спать. Не спать!" Последнее, что она помнила — собственная рука, упавшая на стол. А потом — темнота. Сон был коротким, но глубоким. Она не видела снов, просто провалилась в густую, тягучую черноту. А проснулась от ощущения тепла. Тёплая влага растекалась по бёдрам, пропитывала тканевый подгузник, капала на стул, на пол. Триша открыла глаза и поняла, что всё ещё сидит за столом. Голова лежит на руке, лицо — в тарелке с остатками каши. А между ног — горячо и мокро. "Я что, вырубилась? И.. ОПИСАЛАСЬ?!" Она замерла. Подняла глаза. Саша смотрел на неё широко раскрытыми глазами, его ложка застыла в воздухе. А за спиной раздался тихий, ледяной голос Хлои: — Ах вот ты какая, хитрюга Триша! Думаешь если не будешь спать совсем, то избавишься от "тучек"? Триша не смела обернуться. Она слышала, как Хлоя подходит, чувствовала её запах — сладкий, молочный, который теперь казался отвратительным. — Думала, ты уже большая, — голос Хлои был спокойным, но в нём звенела сталь. — Думала, готова к горшочку. А ты спишь за едой и писаешь под себя, как младенец. — Я не хотела, — прошептала Триша. — Я просто… — Молчать, — отрезала Хлоя. Она схватила Тришу за плечо, рывком поставила на ноги. Мокрая каша сползла с лица на грудь, подгузник оттягивало тяжестью. — Идём. Хлоя потащила её к пеленальному столику. Триша спотыкалась, мычала что-то невнятное, но медсестра не слушала. Она прижала девочку к столику животом вниз, так, что ноги не доставали до пола, а голова свисала вниз. — Саша, смотри, — сказала Хлоя ледяным голосом. — Смотри, что бывает с непослушными детьми. Саша замер в дверях, прижав руки к груди. Его лицо было бледным. — За недержание, — Хлоя задрала подол Тришиной майки, обнажая мокрый, разбухший подгузник, — полагается наказание. Чтобы запомнила. Она расстегнула кнопки, стянула тканевый подгузник, оставив девочку голой ниже пояса. Кожа на ягодицах была влажной, красной от долгого контакта с мокрой тканью. — Считай, — приказала Хлоя. Шлёп. Рука опустилась на правую ягодицу, оставляя розовый след. — Раз. Шлёп. — Два. Триша закусила губу, чтобы не закричать. Было больно, но ещё больнее было от унижения. Она слышала, как Саша всхлипывает в углу. Видела краем глаза, как он закрывает лицо руками. Шлёп. Три. Шлёп. Четыре. Шлёп. Пять. Хлоя била не сильно, но методично, размеренно, как будто выполняла ритуал. Каждый удар оставлял на коже розовый отпечаток, каждый заставлял Тришу сжиматься от стыда и боли. — Десять, — отсчитала Хлоя. — Достаточно. Триша лежала на столике, чувствуя, как горит попа, как текут по щекам слёзы. Она не плакала вслух — только молчала, глотая солёную влагу. Хлоя выпрямилась, отряхнула руки. — Теперь крем, — сказала она, глядя на Сашу. — Иди сюда. Саша вздрогнул, не двинулся с места. — Иди, я сказала, — голос Хлои стал мягче, но в нём всё ещё чувствовалась сталь. — Помоги сестричке. Пока мамочка сходит за новым подгузником. Она достала из шкафчика банку с кремом, поставила на столик рядом с Тришей и вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. В комнате повисла тишина. Триша лежала лицом вниз, чувствуя, как горят ягодицы, как стыд разливается по всему телу. Она не могла смотреть на Сашу. Не могла вообще ни на что смотреть. — Триша, — голос Саши прозвучал совсем рядом. — Я… я должен. Она не ответила. Саша подошёл ближе, его тени упала на столик. Он взял банку с кремом, открыл её. Запах ромашки разлился по комнате. — Я сейчас, — пробормотал он, и Триша почувствовала, как его пальцы касаются её ягодицы. Крем был холодным. Триша вздрогнула, сжалась, но Саша продолжил. Его движения были неуверенными, неловкими, но осторожными. Он наносил крем тонким слоем на покрасневшую кожу, массируя, втирая, как делала Хлоя. — Прости, — прошептал он. — Мне жаль, что так вышло. Триша молчала. Она чувствовала его пальцы на своей попе, чувствовала, как они дрожат, как он старается не причинить боль. И от этого становилось ещё хуже. Не от боли, а от того, что он это делает. Что она лежит тут, голая и красная, а мальчик, который сам мечтает о любви, вынужден втирать крем в её наказанную задницу. — Готово, — выдохнул Саша, убирая руки. — Я всё. Триша не ответила. Она слышала, как он закрывает банку, как отходит, как садится на пол у стены, обхватив колени. Вернулась Хлоя. В руках у неё был новый тканевый подгузник, сухой и чистый. — Молодец, Сашенька, — сказала она, погладив мальчика по голове. — Хороший братик. Заботится о сестричке. Она подошла к столику, ловко подсунула под Тришу свежий подгузник, застегнула кнопки. Потом перевернула девочку на спину, стёрла с её лица остатки каши влажной салфеткой. — Всё, моя хорошая, — прошептала она, целуя Тришу в лоб. — Наказание кончилось. Учись контролировать себя. И не спи за едой. Триша смотрела в потолок. Глаза были сухими — слёзы кончились. Она чувствовала, как подгузник обнимает бёдра, как крем холодит покрасневшую кожу, как Саша смотрит на неё с другого конца комнаты. Она проиграла этот бой. Но не войну. Я всё равно научусь, — думала она, пока Хлоя собирала грязную посуду. — Я всё равно отсюда выберусь. А пока ей предстояло пережить этот день. Лежать на столике, чувствуя, как горят ягодицы, и ждать, когда боль утихнет. Ждать следующей ночи. Следующего шанса.