Chapter 6

Ронрия чуть опустила голову в ответ, не позволяя себе ни удивления, ни подозрения. Но внутри всё сжалось. Ван. Теперь она знала, кто перед ней. Отец Николаса. Он не назвал титул полностью, но фамилия и перстень на мизинце были достаточно красноречивы. Его манеры — тоже. Такие не забываются. Они оставляют следы — не в памяти, а в воздухе, в движениях, в весе тишины. — Благодарю за представление, маркиз. Я тут не задержусь, — её голос прозвучал вежливо, но ровно. Она не могла позволить себе лишнего. — Ах, но вы уже задержались. — его взгляд скользнул по полкам, затем — по сложенным в её руках бумагам. — Надеюсь, вы нашли то, что искали? — Более чем, — ответила она спокойно. — Надеюсь, это не запрещено. — Что вы, — его улыбка вновь смягчила выражение лица. — Архив открыт для тех, кто знает, как задавать правильные вопросы и где искать ответы на них.  — Мне пора, — наконец сказала она и, кивнув, обошла его, не желая оставаться здесь дольше. Он не остановил её. Лишь повернулся вслед и, почти ласково, бросил вдогонку: — Осторожнее, леди Лоренс. Некоторые тайны хранятся не потому, что их забыли, а потому что за них всё ещё готовы убивать. Ронрия не оглянулась.

***

Карета ждала её подле западной арки. Когда она села внутрь, охранник молча закрыл дверь и взял в руки вожжи. Дорога обратно заняла больше времени, чем путь туда. Но теперь каждая минута гудела в висках. Она держала папку на коленях, будто защищала её телом. И всё повторяла в уме одно: мне нужен Николас. А ещё она думала об отце Николаса. Он знает, кто она. И он позволил ей уйти. Значит — либо это игра, либо предупреждение. Возможно, и то, и другое. И самое главное: почему Николас изначально не дал ей то, что она так отчаянно искала. 

***

Ахён ждала в комнате. Строгое платье, аккуратные волосы, руки сцеплены за спиной — её поза была безупречна, но в глазах читалось лёгкое напряжение.   — Ты нашла что искала? Ронрия кивнула, подошла к столу и положила перед Ахен папку с документами.   — Теперь мне нужно связаться с Николасом. Ахен слегка приподняла бровь, но ничего не сказала.   — Он поможет мне в этом, — продолжила Ронрия. — По крайней мере, я на это надеюсь. Принцесса медленно подошла к окну, отодвинула занавеску и несколько секунд смотрела на улицу.   — Ты уверена в этом? Сейчас не лучшее время для таких встреч. Ронрия твёрдо встретила её взгляд.   — Я не прошу разрешения. Я знаю, что уже обязана тебе, но закончу начатое — тогда смогу помочь и тебе. Ахен слегка повернулась, изучая её.   — Хорошо, — наконец сказала она. — Я передам. Но когда придёт моя очередь просить — я не стану церемониться. Ронрия ничего не ответила. Она уже знала, что будет готова заплатить.

***

Встречу устроили ночью — в одном из заброшенных павильонов старого охотничьего парка. Место было выбрано неслучайно: подальше от чужих ушей, подальше от дворца. Там не было ни огней, ни часовых, только запах сырой травы, древесной пыли и мокрых камней. Ронрия пришла первой. Охрана осталась снаружи, не переступив границы, как и было велено. Внутри было прохладно, слышался шум ветра и еле заметное эхо шагов по каменному полу. Дверь чуть скрипнула, нарушив тишину. Она обернулась — в проёме стоял Николас. Без плаща, в простой тёмной рубашке, слегка помятой, будто он не спал всю ночь. Его лицо было хмурым, в уголках губ залегли усталые складки, а в глазах — привычная жёсткость. Но когда он увидел её, что-то дрогнуло в его взгляде — всего на мгновение, но достаточно, чтобы она заметила.   Он шагнул вперёд — не просто подошёл, а сократил расстояние одним резким движением, будто эти последние шаги дались ему труднее всего. И прежде чем она успела что-то сказать, его руки обхватили её — крепко, почти грубо, но в этом объятии была такая отчаянная потребность в близости, что она замерла.   Он не произнёс ни слова. Только прижал её к себе, глубоко вдохнул, будто пытаясь запомнить запах её волос, а потом ещё крепче сжал пальцы на её спине — словно боялся, что если отпустит, она исчезнет.   — Ты даже не представляешь, как я рад, что ты жива, — проговорил он тихо. — Я переживал. Никто ничего не говорил… даже Ахен молчала. Он отстранился, но руки его всё ещё касались её плеч. — Ты сказала, это важно, — голос стал суше, сосредоточеннее. — Что случилось? Ронрия достала из-за пояса свёрнутые бумаги — старые, с выцветшими подписями и гербами, хрупкие от времени. — Я нашла это в южном архиве. Это приказы, распоряжения, подписи. Письма, касающиеся дел моей семьи. И среди них — указ, по которому нашу фамилию вычеркнули из реестра знати. Николас молчал, пока она говорила. Его взгляд упал на бумаги, но он не потянулся к ним. — Он поддельный, — сказала она чуть тише. — Подпись канцлера… была скопирована. И я нашла настоящую копию указа с его печатью. Сравнение даёт всё. Она протянула бумаги вперёд. — Это — доказательство. Того, что с моей семьёй поступили незаконно. Что всё это было спланировано. Николас принял свёрток. Несколько секунд разглядывал пергамент, будто стараясь не просто понять, а почувствовать вес сказанного. — Если ты это обнародуешь… — он медленно поднял глаза. — Это станет ударом не только по тем, кто замешан. Это может пошатнуть целые слои власти. Ронрия кивнула, и в уголках её губ дрогнула едва уловимая улыбка — не радостная, а скорее предвкушающая. — Именно поэтому ты мне нужен. Один неверный шаг короля, —  она провела пальцем по краю стола, словно очерчивая невидимую линию, — и вся партия меняется. Голос её оборвался. Они замерли, разделенные тишиной, которая густела между ними, как смола. Ночной ветер заныл в трещинах стен, будто сама старая постройка предупреждала их о чём-то.   — Хорошо, — сказал он наконец. — Я с тобой. Но только если ты понимаешь, что назад дороги не будет. Ронрия тихо выдохнула: — Я давно это поняла.

***

Позже, когда она осталась одна, сидя у окна в своей временной комнате, Ронрия снова взялась за папки. Пальцы перебирали края бумаги почти машинально, шершавая поверхность пергамента напоминала о грубости этого мира  но мысли давно уплыли за пределы текста.   Это и есть мое испытание? Что, если я должна дойти до конца, чтобы выбраться? Ветер колыхал занавески, лёгкая ткань касалась её плеча, будто пытаясь удержать. За окном клубился пыльный закат, небо багровело, как старая рана, которая никогда не затянется до конца. Всё вокруг стало таким привычным — этот мир, с его железными правилами, ядовитыми интригами, тихой болью. Иногда казалось, будто он всегда был настоящим.   А тот — настоящий — теперь звучал почти как воспоминание чужой жизни.   Она закрыла глаза.   Я действительно стала лучше? Или просто научилась выживать? В памяти всплыла её собственная насмешливая улыбка, кривая, как клинок, голос, полный ледяного презрения, когда кто-то не мог ответить ей. Вспоминала взгляд той девочки — беспомощной, как птенец, выброшенный из гнезда. А тут Ахён оказалась самой стойкой из нас всех.  Я забыла, как тогда смеялась над ними. А они — вряд ли. Если всё это — наказание, то, возможно, она его заслужила. Но если это билет назад — тогда она уже слишком далеко зашла, чтобы просто сдаться. Сложив папки, Ронрия встала, и её тень на стене вытянулась, став острее, темнее, почти чужой. Никаких больше сомнений. Она не вернётся, пока не докажет, что всё это было не зря.   И если ради этого придётся сжечь за собой все мосты — она чиркнет огнивом первой.

***

Хисын сидел в зале, где давно уже никто не устраивал приёмов. Свет от канделябра отбрасывал длинные тени по пустому мраморному полу, и каждый вздох был слышен, как выстрел. Он не мог сосредоточиться ни на книгах, ни на письмах, что лежали перед ним. Руки не слушались, а разум с каждой минутой всё глубже увязал в тишине. Он поднялся, прошёлся по залу. Сердце ныло — будто в нём заблудилось что-то живое и невыносимо тяжелое. Ронрия. Он думал о ней слишком часто. О её взгляде перед тем, как её заключили в темницу, о том, как она не закричала, не упрекнула, — просто посмотрела, как будто уже всё поняла. Она не будет прощать. И, возможно, не должна. Он предал её. Сам. Ради будущего. Ради одобрения короля. Ради короны. И всё же теперь, когда мечта стала ближе — стало тошно. — Тебе не по себе, Хисын? — голос короля, прозвучавший за спиной, обрушился, как глыба льда. Хисын резко обернулся. Его отец вошёл в зал так тихо, как умел только он, и остановился у высокого окна. Пальцы едва заметно касались подоконника, взгляд был устремлён во двор, словно там решалось всё, что должно было случиться. — Вы… нашли её? — выдавил Хисын, будто слова ранили его горло. — Пока нет. Но найдём, — король обернулся, глаза его были холодны. — И когда найдём — она будет наказана. Слишком многое поставлено на карту. Хисын промолчал. Где-то глубоко в груди защемило — не страх, не ярость, а что-то другое, острое и незнакомое. Он сглотнул, но комок в горле не исчез.   — Она — предатель, — продолжил король, подойдя ближе. — Бросить вызов трону, уничтожить доверие, нарушить правила. Даже если она девчонка — её ошибки взрослые. И расплачиваться она будет, как взрослая. — Это… — Хисын резко вдохнул. — Жестоко. — Жестоко? — король ухмыльнулся. — А ты думал, корона — это справедливость и доброта? Он ушел, а Хисын остался стоять, как вкопанный. Ты сам её выдал. Ты сам открыл дверь зверю. Теперь оставалось только смотреть как его пальцы впиваются в ладони, как челюсть напрягается, будто сдерживая слова, которые уже не имеют смысла. Лицо Хисына оставалось неподвижным, но за этой маской — пустота, холодная и безразличная, как после долгого боя, когда уже не осталось никаких сил.    Но может ли он… исправить это? И захочет ли она даже слушать? Впервые за долгое время Хисын почувствовал: он не хочет короны, если она будет заработана её кровью.

***

Ахен стояла у окна, когда в комнату вошла Ронрия. За стеклом медленно струился дождь, оставляя на нём извилистые водяные дорожки — будто чьё-то торопливое послание. Отблески каминного огня тянулись по полу длинными тенями, и комната казалась просторнее, чем была в действительности. На Ахен был строгий синий камзол, подчёркивающий статную осанку. Волосы собраны в безупречный пучок, а руки — сцеплены за спиной. Она не обернулась, но Ронрия почувствовала — её ожидали. — Ты вовремя, — сказала Ахен спокойно, не глядя. — Надеюсь, Николас оказался полезным. — Да, — коротко ответила Ронрия. — Но ты ведь не просто так велела охране привести меня. Ахен медленно повернулась. Её лицо оставалось бесстрастным, словно вырезанным из камня, но во взгляде читалась холодная решимость.   — Ты говорила, что готова отплатить за помощь, — голос её прозвучал тихо, но чётко. — Теперь настало время.   Ронрия слегка подалась вперёд, мышцы спины напряглись, но в ответ она молчала.   — Мне нужно кое-что забрать, — она сделала паузу, давая словам осесть в тишине. — Печать рода Ли. Сделанная из обсидиана, черная, как ночь, с красным камнем в центре — будто глаз дракона, следящего за тобой. Ронрия нахмурилась.   — Зачем тебе эта безделушка? — Безделушка? — Ахен усмехнулась. — Это ключ. Тот, у кого она есть, может потребовать трон. Без неё — ты просто тень при дворе. — Допустим. И где она сейчас? Ронрия скрестила руки на груди, брови чуть приподнялись — будто она уже предчувствовала подвох.   — У маркиза Вана, — ответила Ахен, и её голос стал резким, как лезвие. — В его фамильной сокровищнице, скорее всего под дюжиной замков и парой десятков стражников. — Ты с ума сошла? — Ронрия рассмеялась, но в смехе слышалась одна лишь горечь. — Я даже не знаю, где искать его поместье, не то что… — Не мои проблемы, — Ахен перебила её, сделав шаг вперёд, угрожая всем своим видом. — Печать должна быть у меня. И ты её достанешь. Как — решай сама. Тебе ведь не впервой идти против короля и не важно против какого.  Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Даже дождь за окном будто затих, затаив дыхание.   Ронрия молчала. Но в груди у неё всё кипело — от негодования, от страха, от глухой ярости, с которой когда-то, в другой жизни, она смотрела в глаза тем, кого считала слабее. Она помнила, как легко раньше добивалась своего. Один взгляд, один приказ, и кто-то уже шёл ей навстречу, уступая, подыгрывая, боясь. В университете у неё был голос, власть, имидж. Играла ли она? Да. Манипулировала? Безусловно. Она умела давить — словом, взглядом, тонкой усмешкой. Всегда знала, как получить желаемое. И почти никогда не платила цену. Но теперь всё было иначе. Она не та Йерим, что сидела на верхней ступеньке социальной лестницы, щёлкала чужими судьбами, как карточками. Здесь — она Ронрия. Девушка, на которую все смотрят с подозрением. На которую охотятся. Чьё имя звучит как предупреждение. Девушка, которая больше не может скрыться за маской уверенности — только действовать, раз за разом выбирая между страхом и тем, что правильно. Она взглянула на Ахен. На её идеальную осанку, хладнокровную решимость. Когда-то Ронрия бы её презирала, заставляла всех остальных тихо посмеиваться и шептаться, пока та недоуменно опускает глаза в пол. Но теперь — она боялась. И в этой боязни был огонь. — Значит, — проговорила она наконец, выпрямляя спину. — Ты решила использовать меня как щит, как рычаг. Потому что сама не хочешь марать руки? Ахен не ответила, лишь чуть приподняла подбородок — знак, что Ронрия попала в точку. И Ронрия вдруг почувствовала — всё это возвращает её к истокам. К той версии себя, которую она пыталась забыть. К девушке, которая привыкла играть в грязные игры, и выигрывать. Только теперь на кону было не признание однокурсников или слава. А жизнь. Свобода. Правда. И, может быть, возможность вернуться домой. В свой мир.

***

Ронрия провела остаток дня в тишине, не приближаясь к людям. Ни к Ахен, ни к Николасу. Печать. Это было не только ради благосклонности короля для Ахен. Это была возможность, что могла приблизить её к разгадке того, что связывало прошлое и настоящее. А теперь печать была у маркиза Вана. Человека с безупречной репутацией, обширным особняком… и слишком уж изысканными манерами, чтобы не вызывать подозрений.   Она не могла просто прийти и попросить. Не могла рассчитывать на везение. Ей нужно было время, схема, и… возможно повод? Она тихо и незаметно добыла то, что ей было нужно: маршрут предстоящего приёма в главной резиденции совета дворян. Маркиз Ван должен был появиться там, как один из почётных гостей — и, если слухи верны, должен был прибыть один, без охраны, как того требовал этикет. Это открывало окно — узкое, опасное, но всё же возможное. Ронрия знала, что его резиденция в эти дни будет почти пуста. Слуги будут рассредоточены между основным домом и резиденцией в столице, готовя всё к балу. Она нарисовала в уме карту. Коридоры, которые упоминались в старых планах, служебные ходы, которыми, по слухам, пользовались в дни старого ордена. Она изучала повадки охраны, слушала разговоры в конюшнях, в лавках, в прачечной, где чаще всего не следят за языками. И, наконец, продумала отвлекающий манёвр. В одну из ночей, в стороне от особняка должна была загореться повозка. Вызов для городской стражи. Она уже заплатила местному мальчишке, чтобы тот «случайно» опрокинул факел под телегу. Всё выглядело случайно. Её никто не должен был связать с этим. А главное — стража будет отвлечена, ровно на то время, что нужно. Остальное — дело рук и холодного сердца. Она стояла у окна своей комнаты, смотря на тёмные крыши города, и чувствовала, как возвращается старое, почти забытое чувство. Адреналин. Вызов. Контроль. — Не впервой идти против короля, да? — прошептала она в полголоса, повторяя слова Ахен. И если она справится, может быть, это будет её шагом к свободе. Или — окончательным падением и заточением, как у многих принцесс из сказок. Только, к сожалению, её жизнь была далека от таких прекрасных историй.

***

Ночь выдалась безлунной. Город спал, окутанный пеленой тумана — будто сама природа потворствовала Ронрии, пряча её дела от чужих взглядов. Девушка двигалась быстро, но бесшумно, как хищница, знающая свой маршрут до последнего камня. Плащ облегал фигуру, скрывая лицо под капюшоном. В подоле — нож и тонкая связка отмычек, найденных ею в старом ящике конюшенного мастера. До того, как она вышла из укрытия, где скрывалась последние часы, в другой части квартала уже вспыхнул огонь. Ослепительный, внезапный. Повозка с артиллерийским порохом, точно по плану, занялась пламенем, и вскоре на улицах раздались крик, звон металла, звук бегущих ног. Она дождалась, пока ворота особняка покинули двое стражников, рванув в сторону пожара. Остался один — старик, больше привычный к ночной дремоте, чем к бдительности. Она знала, что охрана и слуги распущены, а маркиз — гуляет. Хозяйский кабинет заперт, но она уже видела, как кто-то из слуг выносил ключи — и заметила, куда именно их положили. Через боковой вход в зимний сад она пробралась внутрь. Изящный зал с растениями и мраморными вазами прятал за собой тайную лестницу — старую, служебную, ведущую к кабинету. Шаги были мягкими. Каждое движение выверено, точно по часам. Она переступила порог комнаты, и роскошь обрушилась на неё тяжёлым, пряным воздухом. Тёплое сияние масляных ламп играло на полированных поверхностях красного дерева, золотые буквы на старинных фолиантах поблёскивали, будто подмигивая. Над камином мрачно нависал фамильный герб — слишком вычурный, чтобы не быть важным.   И там, в глубине дубового шкафа, за массивной дверцей с тремя замками, лежала она. Чёрная лакированная шкатулка с серебряными прожилками — точь-в-точь, как описывала Ахен. Печать королевского признания. Артефакт, передаваемый неофициально, но со смыслом, который определял политические судьбы. Тонкая золотая пластина, выгравированная личным знаком. — Вот ты где, — прошептала Ронрия, аккуратно укладывая печать в свёрток, сделанный из плотной ткани. Сзади что-то хрустнуло. Ветка? Половица? Она замерла, стиснув зубы. Но спустя несколько секунд — тишина. Или пустота. Или невидимая опасность. Не оборачиваясь, она выскользнула из комнаты. До рассвета оставались считанные часы. Всё должно было пройти тихо. Но на сердце уже начинало холодеть предчувствие. Потому что кража не осталась незамеченной. В одном из тёмных окон особняка кто-то смотрел ей вслед — молча и выжидающе. [Репутация во дворце — ? ♛ ] 

***

Ахен сжимала в ладонях холодный металл — тяжёлую, старинную печать, украшенную замысловатыми узорами. Не трофей, не безделушка — сама власть, воплощённая в камне и серебре. Она не улыбалась, но глаза так и горели триумфом. Король никогда не простит Хисыну его гордости, его упрямого нежелания склонить голову и безукоризненно выполнять его приказы. Но где сын осмелился бросить вызов — Ахен проявила мудрость. Она доказала, что обладает всем, чего не хватает принцу: хитростью, терпением и безжалостной решимостью. "Если другие не решаются сделать шаг — я сделаю его за всех", — думала она, ощущая вес реликвии в руке. Этот символ власти станет её пропуском туда, куда другим дорога закрыта. Подарком, который невозможно отвергнуть. За окном медленно светало. Тени становились короче.  Скоро. Очень скоро всё изменится.

***

Хисын стоял в полумраке королевской библиотеки, пальцы сжимали выцветший пергамент так крепко, что костяшки побелели. Он пришел сюда, чтобы доказать себе, что Ронрия ошибается. Что его отец — человек принципов, пусть и суровых.  Но строки на бумаге выжгли эту наивную веру, как кислотой. Приказы за подписью короля. Доносы. Фальсифицированные обвинения против целых семей. Земли Лоренсов были лишь началом — за ними последовали другие. Все эти годы отец методично устранял любого, кто мог хоть как-то угрожать его власти.  "Корона требует жертв" — любил повторять он. Хисын всегда думал, что главная жертва — он сам. Его детство, растоптанное в пыльных залах для аудиенций, где вместо игр — бесконечные уроки этикета. Его юность, изуродованная ночами над военными картами, когда сверстники пировали на турнирах. Каждый шрам от тренировочных мечей, каждый подавленный зевок на затянувшихся советах — всё это он считал платой за будущее величие. Но теперь, глядя на дрожащие строки доносов, он понял страшную правду. Настоящей валютой власти оказались не его лишения, а чужие жизни. Семья Лоренс — лишь одна строчка в длинном списке. Каждая фамилия на пожелтевшей бумаге обжигала пальцы. Хисын вдруг осознал, что все эти годы носил королевские цвета, выкрашенные кровью. Его прекрасные манеры и безупречное образование оказались позолотой на грязной монете. Горькая желчь подступила к горлу. Он смахнул предательскую влагу с век — не от горя, а от ярости. Ярости на себя, слепого щенка, лизавшего руку палача. Пергамент задрожал в его руках. Нет, он не станет таким правителем. Не опустится до этого, даже если это значит навсегда потерять корону. Вдруг за дверью послышались приглушенные голоса: — Король Ли приказал — если найдут ту девку, сразу к нему. Без лишних глаз. — Но ведь это же... — Не наше дело спрашивать. Только слышал, что после последнего раза в подвалах убирались три дня. Поэтому трусить нельзя.  От услышанного его бросило в дрожь. Отец не просто искал Ронрию — он готовил ей участь хуже смерти.  Терзания, нечеловеческие страдания, чтобы помучать её и напомнить, что бывает, когда осмеливаешься полезть туда, куда не следует. Хисын резко выпрямился. Он должен найти её первым. Не ради отца, не ради короны — ради того, чтобы хотя бы попытаться исправить то, в чем был слепым соучастником. Быстрым движением он сунул компрометирующие документы за пазуху и шагнул к выходу. Впервые за много лет он знал точно, куда идти — прочь от лживого блеска трона, навстречу единственному по-настоящему правильному решению в своей жизни.

***

Николас стоял в полуразрушенной галерее, где виноградные лозы оплели треснувшие колонны, словно пытаясь скрепить распадающиеся воспоминания. Но для него она хранила особую тишину, наполненную воспоминаниями — шепотом разговоров, смехом, прикосновениями, от которых горели пальцы. Он провел пальцами по шероховатому камню. Даже воздух здесь пах иначе — пылью, вином и её духами. Но Ронрии не было рядом. Опять. И после их последнего разговора, никто не осмеливался говорить дальше ни о дальнейших планах, ни о чувствах.  "Хоть бы предупредила..." — мысль оборвалась на полуслове. Он сжал кулаки. С чего бы ей его предупреждать? Она бы просто исчезла, оставляя его разгадывать её мотивы, как ребус без ответа. Ведь она ему ничего не должна.  Когда Николас вернулся в резиденцию, на столе в кабинете лежал конверт с фамильной печатью Ванов — серебряный волк, впивающийся клыками в собственный хвост. Последний раз отец писал ему три года назад, чтобы сообщить о "временной заморозке наследства".  Конверт разрезался с неприятным хрустом. «Сын, не обессудь за прямоту — время не терпит церемоний. Твоя возлюбленная, хитрая лиса, совершила непростительное. Она выкрала печать Ли, хранившуюся в моей сокровищнице.  Ты спросишь: откуда она у меня? Разумный вопрос. Король десятилетиями искал эту реликвию, а нашел ее я. Случайность? Промысл? Неважно. Важно, что теперь она может решить судьбу королевства. Печать Признания — важная вещь. Тот, кто владеет ею, имеет право потребовать от короны то, что другие даже просить не смеют. И если она окажется в руках короля в нужный момент... Допустим, перед свадьбой его сына. Допустим, когда решается, кто будет стоять рядом с будущим правителем. Думаешь, он откажется от такого козыря? Но твоя Ронрия вырвала её из игры. И теперь вопрос: сделала ли она это для тебя... или для кого-то другого? Я даю тебе шанс узнать это раньше, чем король начнёт задавать вопросы. Найди её. Верни Печать. И тогда, возможно, мы ещё успеем повернуть эту ситуацию в свою пользу. P.S. Не обманывайся её слезами. Женщины, пользующиеся чужими чувствами, редко плачут искренне.» Бумага затрепетала в дрожащих пальцах. Николас мысленно перебирал варианты: Отец лжет? Но зачем? Он никогда не опускался до пустых угроз. Ронрия действовала в одиночку? Значит, не доверяла ему до конца. Это ловушка? Но тогда причем здесь он? Хуже всего было последнее предложение. Тончайший яд, капля за каплей убивающая веру. Ведь если Ронрия использовала его чувства, значит... Он резко швырнул письмо на стол. Нет. Он видел её глаза в ту ночь, когда она рассказывала о родителях. Это не было ложью. Но отец знал, куда бить. Не в гордость, не в страх — в самое уязвимое место. В сомнение.  Николас медленно поднял голову. На стене висел портрет его матери — единственного человека, которого маркиз Ван действительно любил. И единственного, кого не смог удержать. — Не выйдет, отец,— прошептал он. — Я не стану твоим кинжалом. Но чтобы доказать это, ему нужно было найти Ронрию первым. И на этот раз - не для объятий, а для очень неприятного разговора.