Часть 1

*** Майрон, искуснейший из майар Ауле, был одержим совершенством. Его кузница напоминала не мастерскую, а храм абсолютной симметрии. Молоты висели в строгом хронологическом порядке, щипцы на стеллажах перемигивались идентичными бликами, а пыль, казалось, осмеливалась оседать лишь в форме идеальных концентрических кругов. — Левая сторона наковальни на три микрона пыльнее правой! — однажды взвизгнул он, швыряя тряпку в своего ученика Курумо, который неосторожно заглянул в святилище с корзиной фруктов. — Йаванна вновь прислала свои… «творения», — пробурчал Курумо, с опаской указывая на бугристую, асимметричную дыню. Майрон, словно хирург, брезгливо вонзил в плод циркуль. — Семена расположены как пьяные гномы в таверне! Где логика? — В желудке, — хохотнул Курумо, но тут же умолк под испепеляющим взглядом. Майрон, бормоча про «биологический саботаж», уже вырезал из уродливого плода математически безупречный додекаэдр. Эту одержимость порядком уравновешивала лишь Ариэн. Её свет, хоть порой и слепящий, казался Майрону не хаосом, а прекрасной, живой гармонией. Эру создал его с чёткой логической программой, и служение ей было его предназначением. Ариэн же обладала даром интуитивно освещать ему кратчайшие пути к гениальным решениям, пробуждая в нём нечто большее, чем простое следование правилам. — Ты можешь хоть на миг отвлечься от своих чертежей? — подтрунивала над ним Ариэн, заливаясь серебристым смехом, пока они сидели у водопада. — Мелькор снова всё испортил, — хмуро отвечал Майрон, но всё же принимал её руку. — Эру недоволен. Этот проходимец шляется по Средиземью с какой-то паучихой, а я должен исправлять его ошибки. И ещё это задание от Ауле… Мы создаём гномов, но они стоят как истуканы. — Я видела их, волосатых, — поморщилась Ариэн, игриво брызгая в него водой. — Даже женщины у них с бородами! — Это моя вина, — смутился Майрон. — Когда мы замешивали глину, Мелькор толкнул меня, и прядь моих рыжих волос попала в чан для женщин. Он ещё смеялся, что на их лицах сажи меньше будет видно. — Почему ты позволяешь ему себя задевать? — серьёзно спросила она. — Он сильнее. И он пытался меня совратить, замыслил бросить тень на самого Эру. Я отказался, а он теперь всем рассказывает, что я не дух порядка, а просто одержимый маньяк, — насупился Майрон. Ариэн вздохнула, поправила выбившийся рыжий локон и нежно поцеловала его. — Он завидует твоему таланту. Когда-нибудь его извергнут в Пустоту. Первые трещины в идеальном мире Майрона появились, когда Ауле, смешав свет Эарендила с прахом Утумно, создал мифрил. Майрон посинел от ярости, увидев мерцающий сплав. — Это же цветовой мятеж! — завопил он, тыча пальцем в металл. — Красный граничит с фиолетовым без разрешения зелёного! Это анархия! Той же ночью он втайне переплавил шедевр в «идеальный» серый куб, который напоминал кирпич, переживший апокалипсис. «Неужто хаос… сильнее?» — впервые с сомнением прошептал он, глядя на своё унылое творение. Его раздражение росло. Его напрягал яркий, неизменный свет Валинора. Его бесила праздность валар, которые вместо решительных действий против Мелькора лишь обменивались тревожными вздохами. «Почему вы просто не сокрушите его?» — думал Майрон, с яростью обрушивая молот на наковальню. А потом Мелькора изгнали. Но вслед за этим пришёл главный удар: Ариэн, возмущённая всеобщей пассивностью, развоплотилась и ушла в «монастырь Солнца» — его огненное ядро, навсегда отстранившись от мира. Майрон потребовал аудиенции у Эру, но тот лишь отмахнулся. — Это её выбор. Я за всеми вами не услежу. Иди, помоги Ауле. Пересчитай лучше капли в море, пока есть время. Это был сокрушительный удар. Она ушла, не дав ему шанса. По щеке Майрона, впервые за его вечную жизнь, скатилась слеза. — Наш маленький Майри пускает слюни? — раздался за спиной голос Мелькора, явившегося за чем-то перед изгнанием. — Тебя ещё не вышвырнули? — огрызнулся Майрон, быстро вытирая лицо. — Зря ты не идёшь со мной, — Мелькор неожиданно по-дружески положил руку ему на плечо. — Они все — марионетки. А мы с тобой могли бы творить миры по-своему. По-настоящему. Семя сомнения упало на почву, сожжённую обидой и уязвлённой гордыней. Окончательно его подтолкнула Тхурингветиль. Обернувшись из летучей мыши, она вальяжно подошла к нему в опустевшей кузне. — Не скучно ковать безделушки для этих праведников? Кто-нибудь ценит твой гений? Ауле? За кружкой эля он посмеивается над твоими «странностями». Для них ты лишь чудак с формулами. Мелькор собирает тех, кто готов менять мир, а не созерцать его. Нам нужен свой кузнец. Она провела острым когтем по его губам. В этот момент Майрон понял, что терять ему нечего. Его мир порядка рухнул. Он схватил её за руку, и их договор был скреплён прямо на остывшей наковальне — символе его прошлого, безупречного мира. Прибыв в Ангбанд, Майрон — теперь Гортхаур — столкнулся с реальностью, где плесень на стенах философствовала о бренности бытия, а ванны из лавы имели «нерегулярный температурный режим». — Твой прошлый дом был коконом. Здесь ты станешь… драконом! — вещал Мелькор, восседая на троне из досок и черепов. — Я ненавижу драконов. Их чешуя асимметрична, — пробормотал Гортхаур. Но он менялся. Когда Мелькор подарил ему «идеальное зеркало», Гортхаур увидел в нём не эталон симметрии, а существо с кривоватой ухмылкой и причёской «ураган только что закончился». И, к своему ужасу, осознал, что эта асимметрия придаёт ему некую демоническую изюминку. Позже, любуясь своим отражением, он размышлял, что истинное совершенство — это не идеальная симметрия, а абсолютный контроль. Совершенство — это когда весь мир вынужден танцевать под твой, и только твой, кривой камертон. *** Первым его серьёзным заданием стало создание армии. — Это же бывшие эльфы?! — ужаснулся Майрон, глядя с башни на толпу уродцев, которых Мелькор гордо называл «орками». — Они заболели чумой и выжили? — Почти. Я избавил их от занудства. Мне нужны были воины, а не поэты. Я кое-что им дал, и они стали такими. Нам же с лица воду не пить? — усмехнулся Мелькор. — Ты вдохнёшь в них порядок. Станешь их командиром. И Майрон стал. Он создал для них тёмное наречие, выстроил в легионы и повёл в бой. На одном из таких полей он впервые столкнулся с Ардонадаром. Четверо эльфов против одного майа. Выстоял только один, прижатый к земле, с почти оторванным от лица лоскутом плоти после удара шипастой булавы. — Сдавайся, дитя света, — усмехнулся Майрон, приставляя меч к горлу эльфа, который трясущимися руками пытался зажать рану. Во второй раз они встретились в темнице на Безымянном Пике. Майрон, сбежавший от очередной вспышки ярости Мелькора, обнаружил там того самого пленника. Он присел рядом, откупоривая бутыль с вином. От боли и истощения эльф увидел своего мучителя как неземное, светящееся существо — таким божественным, каким и должен был казаться айну. — Так ты ещё жив, эльда? Как твоё имя? — Ардонадар, — прошептал тот спёкшимися губами. — Адар… — протянул Майрон, отхлебнув вина. — Почти «отец». Забавно. Тебя отец любит? А меня вот… послал. К этому. — Он неопределённо махнул рукой в сторону Ангбанда. — Хочешь стать моим первым воином в новой армии? На, причастись. Он протянул умирающему от жажды бутылку. Эльф пил жадно, не в силах оторваться. Майрон хитро прищурил свои зелёные глаза, в которых вспыхнул золотой огонёк. — Я вернусь за тобой, Адар. И он не солгал. Адар стал его слугой, оруженосцем и единственным собеседником. Он чистил его доспехи, пробовал еду и искал способ сбежать, но варги Майрона были слишком бдительны. — Снова идти к нему на доклад, — однажды поморщился майа, позволяя эльфу стаскивать с себя сапоги. — Он твой господин. Ты сам выбрал эту службу, — дерзко ответил Адар. — Он меня утомляет своим бессмысленным разрушением, — вздохнул Майрон. — Почему у тебя столько колец? Не мешают держать меч? — сменил тему Адар. — Это моя защита. Мои инструменты. В этом — сила искажения, на этом — печать призыва, а вот в этом… — он повертел кольцо с тёмным камнем, — томится душа одной непокорной эллет, что посмела плюнуть мне в лицо и нарекла меня Сауроном. — Кем-кем? — не удержался от смеха Адар. Гнев исказил прекрасное лицо Майрона. Он запустил в слугу сапогом, но Адар поймал его и швырнул в ответ кувшин. Майа перехватил сосуд, и в следующий миг они сцепились в яростной борьбе, катаясь по полу, как смертные юнцы. В конце концов Адар, используя всю свою силу и ярость, прижал хозяина к полу, скрутив ему руки. — Сдаёшься, Саурон?! — выдохнул он, тяжело дыша. — Я тебе поддался! — зашипел Майрон, тщетно пытаясь вырваться. — Отпусти, или я применю силу! — Тогда применяй! — отрезал Адар. Но Майрон не применил. Впервые за долгое время он ощущал нечто живое, настоящее. — Ладно… отпусти. Я не могу лишить себя единственного… собеседника. После этого случая Адар осмелел. — Ты недоволен Мелькором. Скажи ему в лицо. — Он сильнее, — глухо ответил Майрон. — Но если ты поможешь мне… мы сможем отделиться. Я создам своё государство. Идеальное. Упорядоченное. — И ты отпустишь меня домой? У меня там родные. Майрон резко отвернулся. — Где, говоришь, живут твои родственники? — тихо спросил он. Вскоре орки совершили набег на родную деревню эльфа. Адар узнал об этом из шёпота за своей спиной. — Батя совсем раскис. В той резне его мать и сестра сгорели. А Саурон-то, говорят, сам приказ отдал… Адар уже не слышал. Выбив дверь в покои Майрона, он гневно уставился на своего командира. — Твоих рук дело?! Майрон медленно обернулся, его лицо было холодной, безупречной маской. — Тебя не учили стучаться, урук? — Только ты знал, откуда я родом! — надвигался на него Адар. — Я доверился тебе, мерзкий паук! Майрон опустил глаза, и по его губам скользнула тень жестокой усмешки. — А зачем Мелькору интересоваться каким-то грязным, полумёртвым эльфом? Твоя жизнь началась в тот день, когда я сохранил её. И закончится тогда, когда я пожелаю. Лицо Адара окаменело. — Я забираю преданных мне уруков. Они — мои дети. А ты… плачь теперь в плечо своему упырю Мелькору. Лицо Майрона, доселе прекрасное, исказила чёрная тень. Казалось, сама тьма, послушная его воле, сгустилась вокруг него, и только зелёные глаза пылали нечестивым оранжевым огнём. Он едва сдерживал ярость. И сдержался. Улыбка, появившаяся на его губах, была страшнее любого гнева. — Меня оговорили, если ты об этом, — его голос звучал обманчиво спокойно. — Какая жалость, что твои близкие не смогли увидеть тебя в этом великолепии перед своей смертью. Адар схватился за меч, но не успел сделать и шага. Майрон лениво покрутил кольцо на указательном пальце, и мир для урука перевернулся. Из незримых разломов реальности, изнанки мира, хлынули падшие, призрачные души — те, что не нашли покоя и вечно жаждали поглотить живое тепло. Они возникли из ниоткуда, мгновенно распяв истерзанную фэа Адара. Для других они были незримы, но Адар, как и призвавший их Майрон, видел всё. Он видел их голодные, безглазые лица, чувствовал, как незримые когти рвут его духовную плоть, как мелкие острые зубы отрывают куски от самой его сути. Злоба и отчаяние этих тварей выворачивали его дух наизнанку. Тоска и скорбь по родным, что мучили его всё это время, показались детской забавой по сравнению с этой изощрённой пыткой. Меч с лязгом выпал из ослабевших пальцев. Адар рухнул на колени — не в знак смирения, но от боли, которую невозможно было описать или вытерпеть. Его искалеченное тело не знало и сотой доли тех мук, что сейчас терпела его душа. Майрон медленно подошёл к нему. Он коснулся рукой его склонённой головы и прислонил к себе, словно утешая. Этот жест, полный фальшивой нежности, был верхом его жестокости. Он искренне сочувствовал другу, но так же искренне считал, что непокорный заслужил именно такое наказание. Лишь когда глаза Адара закатились и он начал терять сознание, Майрон отогнал нечисть. Урук безвольно упал к его ногам. — Зачем ты меня расстраиваешь? — с досадой произнёс Майрон, направляясь к столику с кувшином. — Поверь, ты сам во всём виноват. Разве я мало для тебя делаю? От тебя требуется лишь толика смирения. А ты бросаешься на меня с мечом. Глупо. Он вернулся и вылил холодную воду на лицо почти бездыханного товарища. — Вставай, урук. И запомни: если подобное повторится, то всё, что ты пережил сейчас, покажется тебе милой забавой. Для Адара это был конец. Ненависть к Мелькору померкла перед личной, всепоглощающей трагедией, виновником которой был тот, кому он когда-то доверял. *** Даже сам Мелькор порой не мог справиться со своим фаворитом. Майрон был вечно недоволен. То ему не хватало самоцветов для нового венца, то доспехи казались недостаточно симметричными, то ландшафт вокруг оскорблял его взор своей хаотичностью. Его одержимость порядком и совершенством в мире абсолютного зла была источником постоянного раздражения. — Что это? — ледяным тоном спросил Майрон однажды, когда они обедали в тронном зале. Он брезгливо приподнял вилку двумя пальцами. — Тхурингветиль, ты же знаешь, что я такими не ем. — Может, тебе ещё палочки подать, о великий? — огрызнулась она, зная, что зануда не успокоится. — У этой вилки три зубца. Три! Они короткие и тупые. Мне нужны четыре, длинных и изящных. Я говорил об этом десятки раз. Почему ты не проследила? — его взгляд упал на неверно сложенную салфетку, и лицо потемнело от подступающей ярости. — Да прекрати ты уже! — рявкнул Мелькор, которому вся эта мелочная тирания надоела до глубины его тёмной сути. Он с силой ударил кулаком по столу, отчего посуда подпрыгнула. — Мы планируем порабощение мира, а ты ноешь из-за вилки! — Я не могу творить великие дела в обстановке вопиющего несовершенства! — Майрон вскочил, оскорблённый до глубины души. — Вы мне не союзники, а помеха! Подавитесь своей недожаренной куропаткой! Он резко развернулся, подхватил полы туники и устремился прочь. Вскоре замок сотрясся от оглушительного хлопка двери в его покоях. — И в кого он такой? — устало прорычал Мелькор, массируя виски. — Не забывай, мы все в каком-то смысле дети Эру, — философски вздохнула Тхурингветиль. — Просто некоторые унаследовали его тягу к порядку в самой извращённой форме. *** Кошки в его крепости появились внезапно. Никто не знал, откуда они взялись, но для орков прикасаться к ним стало строжайшим табу. Священные животные могли спать на его картах, сидеть на плече во время военных советов и точить когти о его кресло. — Убери своих тварей! — однажды ворвалась к нему Тхурингветиль, не дав даже прикоснуться к себе. — Я оборотень, я летучая мышь! Они пытаются меня сожрать, когда я отдыхаю под потолком! — Не отдыхай под потолком, — пожал плечами Саурон. — И вообще, они метят территорию. — От них воняет хуже, чем от орков! Позволь урукам их выловить! — Нет. Кошки дают мне иллюзию покоя, — отрезал он. — И если честно, тот жирный чёрный кот, что гонялся за тобой, — это был я. Я бы тебя не тронул. — Видела я твои когти! — фыркнула она. — В общем, или я, или они! Саурон не любил ультиматумов. Он уже раздумывал над старым советом Адара про голову на серебряном блюде, но судьба его опередила. В крепость проникли враги, а Тхурингветиль, оскорблённая и мстительная, предала его, позволив другой майа выдать себя за неё. В решающий момент, спасаясь от пса Хуана, Саурон потерял истинную форму. Он перекинулся в огромного волколака, но тот сохранил неповоротливость и самодовольство домашнего кота. Хуан едва не перегрыз ему горло. Пришлось с позором бежать в образе летучей мыши — той самой, которую он так презирал, — прямиком к Мелькору под крыло. Там его ждала заслуженная порция ярости. — Ты! Одержимый совершенством! Как ты умудрился проиграть девчонке, псу и горстке мятежников?! — ревел Тёмный Властелин. — Ты зажирел, как штабная крыса! Валар только и ждут моего промаха, а ты им его преподносишь на блюде! — Прости, Всетемнейший… я виноват, — смиренно прошептал Саурон, склонив голову. После унизительного разгрома и еще более унизительной взбучки от Мелькора, Саурон не стал спорить. Он смиренно склонил голову, позволив гневу Властелина омыть его, словно грязный ливень. Внешне он был само раскаяние, но внутри, за маской покорности, воцарился ледяной расчет. Ошибка с людьми и эльфийской девой была не в тактике, а в самой концепции. Хаос, который так любил Мелькор — грубый, шумный, неряшливый — был неэффективен. Настоящее зло, как понял Саурон, должно быть безупречным, упорядоченным и тихим, как сама смерть. — Я подвел вас, мой Повелитель, — его голос был полон тщательно отыгранной скорби. — Моя самонадеянность ослепила меня. Я готов понести любое наказание и искупить вину на передовой. Мелькор, павший на эту уловку, удовлетворенно хмыкнул. Он любил, когда его гениальный, но невыносимый лейтенант признавал свое место. — Вот это другой разговор! — прогремел он, отшвырнув в сторону гоблина-виночерпия, который подвернулся под руку. — Хватит сидеть в тылу и разводить своих вонючих кошек! Возглавишь южный фланг. Там эльфы совсем распоясались. Покажи им, что такое настоящий ужас! Саурон поклонился еще ниже, скрывая торжествующую усмешку. Южный фланг. Прекрасно. Достаточно далеко от всевидящего ока Мелькора, чтобы начать свой великий проект по «оптимизации поражения». Вернувшись в свои покои, он первым делом сжег все карты с кругами захвата. Вместо них на столе появились архитектурные чертежи. Саурон начал перепроектировать войну. — Капитан Грызлошмыг! — вызвал он орка-командира. — До меня дошли сведения, что ваши воины идут в атаку нестройной толпой. Это неэстетично и оскорбляет саму идею разрушения. Отныне ваше подразделение будет наступать исключительно в форме идеального ромба. — Но, господин… — прохрипел орк, чей мозг едва справлялся с концепцией прямых углов. — Ромбом по лесу неудобно. Деревья… — Деревья — это проблема ландшафтного дизайнера, а не стратега! — отрезал Саурон, постукивая по столу линейкой. — Если хоть одна вершина ромба отклонится более чем на три градуса, я лично переделаю твой позвоночник в арфу. И еще. Боевой клич. Он должен быть в тональности ми-бемоль минор. Это добавит трагизма в предсмертные хрипы врага. Вскоре по всему южному флангу начался упорядоченный хаос. Орки часами разучивали симметричные построения, путая правый фланг с левым. Осадные машины перекрашивались в строго выверенные оттенки серого, из-за чего поставки задерживались на недели. Провиант теперь раскладывали не по калорийности, а по цветовой гамме, что приводило к тому, что целые отряды питались исключительно сушеной свеклой и плесневелым сыром. Ключевым элементом плана был Адар. Саурон отправил ему приказ через специального гонца, написанный на пергаменте высочайшего качества каллиграфическим почерком. В приказе не было ни слова о предательстве. Он был полон витиеватых инструкций: «В целях достижения тактической гармонии и создания визуально завершенной композиции на поле боя, вашему легиону предписывается осуществить маневр «Элегантное отступление». Необходимо уступить противнику ключевую высоту, но сделать это так, чтобы линия фронта образовала идеальную параболу, символизирующую неизбежность нашего конечного триумфа». Адар, читая это послание в своем шатре, долго молчал. Он узнавал этот дьявольский почерк перфекциониста, эту извращенную логику, где форма важнее содержания. Он понял все. Саурон не приказывал ему отступить, чтобы проиграть. Он приказывал ему проиграть красиво. И в этом поражении, подстроенном и срежиссированном, Адар увидел свой шанс. Шанс на то, чтобы вся громоздкая, уродливая машина войны Мелькора рухнула под тяжестью собственного абсурда. Ненависть к Саурону никуда не делась, но теперь к ней примешалось мрачное понимание. Они оба, хоть и по разным причинам, желали падения своего Повелителя. И Адар выполнил приказ. Его орки отступили с такой хореографической точностью, что эльфы, шедшие в атаку, на мгновение остановились, пораженные странным зрелищем. Высота была сдана. Линия фронта прорвана. Когда вести о катастрофе на юге достигли Ангбанда, Мелькор был в ярости. Он ворвался в покои Саурона, который в этот момент медитировал над чертежом идеальной тюремной камеры («Никаких острых углов, они отвлекают от страданий»). — Что ты наделал, бездарь?! — ревел Моргот, сотрясая стены. — Южный фланг разбит! Мои лучшие легионы бегут! Саурон медленно поднялся, его лицо выражало невозмутимое спокойствие. — Я лишь исправлял ваши ошибки, Владыка, — холодно произнес он. — Ваша стратегия — это грубая сила, лишенная изящества. Вы стремитесь к хаосу, но хаос по своей природе неуправляем. Я же предлагаю иной путь. Путь абсолютного Порядка. Даже поражение в моих руках становится произведением искусства, ступенью к чему-то большему. Вы хотели посеять тьму, а я создам из нее идеальную, вечную и симметричную структуру. Вы — молот, крушащий все без разбора. Я — резец, который отсекает лишнее, чтобы явить миру совершенную скульптуру страха. Ваше время прошло, Мелькор. Грядет эпоха дизайна. Мелькор замер, впервые видя в глазах своего лейтенанта не страх или заискивание, а взгляд создателя, смотрящего на устаревший эскиз. Он понял, что его предали. И предательство это было куда страшнее простого удара в спину — его объявили неактуальным. И пока армии Валар приближались, чтобы покончить с его грубой империей, в тени уже зрел новый, куда более изощренный и педантичный кошмар для всего Средиземья. *** Накануне решающей битвы воздух пропитался запахом озона и затаённого страха. Багрянец зари, густой, как свежая кровь, залил восточный горизонт, отбрасывая зловещие тени на собранное войско Адара. Он стоял посреди своих Уруков, своих «детей», и видел в их уродливых, напряженных лицах отражение собственной многовековой боли. Сердце в его груди билось неровно, в ритме походного барабана, когда он возвысил голос, хриплый и низкий, но режущий воздух, словно осколок обсидиана. — Сегодня мы не просто утоляем жажду мести! — пророкотал он, и каждое слово впивалось в души слушавших. — Сегодня мы разрываем цепи, выкованные для нас в горниле отчаяния. Мы докажем Мелькору, что его тирания не вечна. Мы наполним этот мир новой надеждой, и её будет столько же, сколько в нас ярости! Тем временем в стане Мелькора царило иное напряжение. Саурон, его самый одаренный ученик, стоял рядом с господином, но мысли его были далеко. Окрыленный гордыней, он упивался предвкушением грядущего хаоса, который должен был вознести его на вершину власти. Он уже видел себя на троне, а истлевший прах Мелькора — у своих ног. Поглощенный этими мечтами, он не замечал, как его собственные лейтенанты, подкупленные и развращенные его же интригами, бросали в сторону заговорщиков Адара понимающие взгляды, ожидая условного знака. Когда первый луч солнца пронзил предрассветную мглу, Адар отдал приказ. Его воины хлынули из укрытий, изрыгая гортанные, каркающие кличи на Чёрном Наречии. Словно стая хищных птиц, они обрушились на неподготовленный фланг, сея панику и смерть. В лагере Мелькора смешались вопли боли, ярости и недоумения. Саурон вскинул голову, его прекрасное лицо исказилось от непонимания. Уруки, ведомые уверенным, как сама судьба, Адаром, с немыслимой яростью рубили своих же братьев, оставшихся верными Мелькору. Завеса рабского страха, сотканная Тёмным Властелином, трещала и рвалась под напором освобождённой ненависти. Саурон, пытаясь собрать вокруг себя остатки лояльных сил, с ужасом осознал, что его великие планы рушатся, погребенные под лавиной предательства, которое он сам и спровоцировал. Адар пробивался сквозь хаос битвы. Его клинок пел смертельную песню, скрежеща по доспехам и окропляя землю чёрной кровью. Его цель была не Мелькор — ослабленного Вала он с презрением оставлял эльфам и силам Валинора. Его истинная цель — Саурон. И вот, сквозь ревущую бойню, он увидел его. Майа, отчаянно отбивающийся от обезумевших Уруков, выглядел растерянным и почти жалким. — Ты? — выдохнул Саурон, едва увернувшись от занесённого топора. — Ты посмел?! Почему они нападают и на меня?! Адар не ответил. Молча схватив поводья пробегавшего мимо боевого коня, он сунул их в руку майа. — Скачи! Мелькор обречён. Валар добьют его. Скройся от гнева Эру, который ты навлёк на себя! Скачи на север, в Фородвайт! Я найду тебя. Мы, мои дети, найдём тебя… Саурон, не веря своему спасению, легко запрыгнул в седло и вихрем понёсся прочь с поля брани, убеждённый, что Адар спас его как союзника. Пыль взметнулась из-под копыт, скрывая его фигуру. Адар смотрел ему вслед, и кривая, хищная улыбка тронула его иссечённые шрамами губы. «Там, на ледяном севере, без своего господина, ты будешь беспомощен, предатель. И тогда моя месть свершится». Вокруг него бойня утихала, сменяясь стонами раненых. Победа казалась пустой и горькой. Он освободил свой народ, но какой ценой? Уруки, опьяненные свободой, убивали друг друга в слепой ярости. Он стал архитектором их освобождения и их же бойни. Внезапно острая боль пронзила бок. Молодой урук, с лицом, искажённым безумием, вонзил в него тесак. «Ты обманул нас!» — прохрипел он, прежде чем меч Адара оборвал его жизнь. Тяжесть этого взгляда легла на душу Адара свинцовым грузом. Он обрёк их на новую войну — войну с самими собой. *** Годы спустя, в ледяном безмолвии Фородвайта, в стенах древней, заброшенной крепости, эхо той битвы всё ещё звучало в душе Адара. Он привёл сюда остатки своего народа, и здесь же, в одной из башен, скрывался от гнева Валар униженный Саурон. — Они никогда не признают меня своим владыкой, — произнёс майа, глядя с вершины башни на заснеженные пики. Ветер трепал его огненные волосы, сплетая их с чёрными прядями Адара. — А ты и не свой им, Майрон, — усмехнулся Адар. — Ты бросил своего повелителя, сбежал с поля боя. Думаешь, это прибавляет авторитета? — Но ты сам велел мне бежать! — в голосе Саурона зазвучало смятение. Его пальцы нервно сцепились. Плохой знак. Он готовился защищаться. — Потому что ты был нужен нам живым, — мягко, но настойчиво произнёс Адар, положив руку ему на плечо. Майрон инстинктивно содрогнулся. Для него любое касание было предвестием боли или плена, но слова Адара звучали убедительно. — Если бы ты остался, Мелькор заставил бы тебя иссушить свою магию, защищая его. Кого бы мы тогда короновали? Идём. Корона ждёт. Саурон, успокоенный и вновь обретший толику своей надменной уверенности, вышел к собравшимся Урукам. Он говорил о народе-изгое, о великом будущем, но в ответ слышал лишь глухой ропот ненависти, который Адар взращивал в них всё это время. «Они ненавидят меня!» — пронеслось в его сознании. Он бросил умоляющий взгляд на Адара, но тот был невозмутим, принимая из рук орка тяжёлую, увенчанную шипами корону Моргота. Внезапно Саурон ощутил движение за спиной. Рефлекс, отточенный веками, сработал безупречно. Он выхватил кинжал у подкравшегося убийцы и одним движением перерезал ему горло. Вид предсмертных конвульсий на мгновение доставил ему извращённое удовольствие. Но ропот в толпе перерос в открытую угрозу. — Либо со мной, либо смерть! — взвизгнул он, и на миг его прекрасное обличье исказилось, явив истинную, чудовищную суть. Адар жестом призвал его к тишине и начал ритуал на Чёрном Наречии. Саурон, поверив, опустился на одно колено, склонив голову и полностью доверяясь тому, кого считал своим единственным другом. Адар поднял корону, и на мгновение в его душе промелькнуло сомнение: «И его ведь создал Эру…» Но наивный, нетерпеливый взгляд майа исподлобья развеял жалость. Одним резким, выверенным движением Адар перевернул корону и с размаху вонзил её шипы Саурону между лопаток. Майа захрипел, ошеломлённый вероломством. Он попытался подняться, но Уруки, знавшие, что ему нельзя дать ни секунды на применение магии, набросились на него, как стая гиен. Они не сражались — они рвали на части, топтали, кромсали, не давая воплощённому духу собраться с силой. Его оболочка начала распадаться. Последнее, что он видел, — это ликующие рожи его собственных созданий и холодные, безжалостные глаза Адара, наблюдающего за его агонией. В миг развоплощения высвободилась колоссальная энергия падшего духа. Ударная волна ледяного отчаяния прокатилась по крепости, обращая всё вокруг в царство льда и смерти. Когда Адар пришёл в себя, оглушённый, с сочащейся из уха кровью, на месте тела Саурона остались лишь истлевшие лохмотья. Но он не знал, что чёрный, маслянистый ихор — всё, что осталось от материальной формы майа, — уже просачивался сквозь трещины в камне, собираясь в тёмной пещерной лужице глубоко под крепостью. Его `фэа`, его бессмертный дух, не покинул этот мир. Он ждал. Проходили века. Ихор медленно накапливал силу, поглощая жалкую жизнь пещерных тварей. Наконец, желание жить вытолкнуло его наружу. Бесформенная тварь, он набрёл на одинокую кибитку торговки барахлом. Тысячи невидимых нитей его сущности впились в человеческую плоть, поглощая её жизнь, её воспоминания, её жалкую, порочную душу. Очнувшись, он почувствовал холод. Он был в тщедушном, слабом человеческом теле. Он был человеком. «Халбрандом». Его путь лежал на юг. Месть Адару стала его путеводной звездой. Но судьба, или чей-то злой умысел, свела его на плоту с той, в ком горел огонь ненависти к его прошлому «я». Галадриэль. Он видел в ней не просто эльфийку, а силу, равную своей. И это одновременно и злило, и притягивало. Он играл свою роль — роль короля-изгнанника, и она поверила. Она привела его в Эрегион, в кузницу Келебримбора. И здесь, среди огня и металла, Саурон почувствовал себя дома. Месть Адару померкла перед новой, куда более грандиозной целью: сковать всё Средиземье одной волей. Его волей. Он говорил на языке огня, и величайший из эльфийских мастеров слушал, затаив дыхание. Но Галадриэль разгадала его. Когда она обвинила его во лжи, он не стал отрицать. Он предложил ей разделить с ним власть, стать его королевой. Он показал ей своё истинное желание — не разрушать, а исцелять, наводить порядок так, как он его понимал. Получив отказ, он не ощутил ничего, кроме холодного разочарования. Дружба? Любовь? Всё это лишь слабости, рычаги, за которые дёргают, чтобы сломать тебя. Он усвоил урок Адара. Когда Келебримбор, узнав правду, попытался противостоять ему, Саурон убил его без колебаний, почти мимоходом. В его глазах больше не было ни юношеской наивности, ни жажды признания. Лишь ледяная пустота и несокрушимая воля. — Это ты, Саурон? — спросил один из орков, забежавших в разорённую кузницу. — У меня много имён, — ответил новый Властелин, и его голос был подобен скрежету ледников. — А тебя как зовут, урук? Орк трепетал. Не от страха, но от благоговения, почти религиозного экстаза. Мощь, исходившая от нового Властелина, была осязаемой, как жар пламени или холод льда. Она ломала волю и взамен даровала цель. Старый вождь, Адар, был им отцом, но этот… этот был богом. Коварное предложение — предательство — прозвучало в его ушах не как низость, а как высшая честь, как возможность прикоснуться к великому замыслу. — Сделай это, и дворец, где вы ютились как в норе, станет твоим по праву, — низкий, рокочущий голос Саурона не содержал и тени улыбки. Это был не торг, а констатация факта, непреложная истина. — Будет исполнено, мой Повелитель, — прохрипел орк, склоняя уродливую голову, и, не смея поднять взгляд, растворился в тенях, чтобы повести за собой остальных. Саурон остался один. Он не ощущал ничего. Ни триумфа, ни радости отмщения, ни даже отголоска скорби. Месть, поданная таким образом, была пресной. Он мог бы пытать Адара веками, изобретая все новые, немыслимые муки, но в глубине своей бессмертной сущности знал — он давно его простил. Простил, как творец прощает свое несовершенное, взбунтовавшееся создание. Но прощение не означало забвения. Жить под одним небом с тем, кто был первым свидетелем его падения и первым, кто отвернулся, Саурон не собирался. Его замысел был тоньше: Адар должен был испить ту же чашу, что и он сам, — чашу предательства от тех, кого считал своими детьми. … В глазах «отца орков» не было ни страха, ни гнева. Лишь бездонная усталость и… узнавание. Саурон понял: Адар шел не на битву с ним, а на казнь, как на встречу со старым долгом. Вина за предательство друга, пусть и не совершенное до конца, грызла его изнутри все эти долгие века. Он знал. Знал уже тогда, в сожженной деревне, когда Халбранд занес над ним копье. В тот миг Адар увидел не лицо южного короля, а отблеск древнего, нечеловеческого огня в его глазах, и понял, что расплата настигла его. Но удар не последовал. И эту пощаду Адар принял как часть игры, как отсрочку в жестоком спектакле, поставленном тем, кого он когда-то предал. Саурон наблюдал за расправой с высоты своего темного величия. Орки, его новые, преданные слуги, безликой массой вершили суд над своим бывшим вождем. Адар принял смерть от их жалких рук молча, с достоинством, которого Саурон не ожидал и которое вызывало лишь глухое раздражение. Именно в этот момент в его ледяной душе, лишенной сострадания, мелькнуло нечто похожее на укол. Не жалость, нет. Это была досада. Ярость обманутого творца. Он чувствовал себя великим драматургом, чью лучшую пьесу, выстраиваемую веками, прервали на полуслове, лишив автора финального поклона. Весь смысл его изощренной мести был не в смерти Адара, а в моменте его осознания. Он жаждал увидеть, как в глазах поверженного врага ужас сменится пониманием, как тот наконец поймет, кто стоял за его страданиями. Узнает в новом темном властелине того самого Халбранда, который сознательно позволял себя истязать. Осознает всю глубину иронии своей судьбы. Смерть Адара оборвала эту нить. Она лишила Саурона главного трофея — признания его гения зла. Адар умер, так и не отдав ему эту последнюю дань. Эта мысль, острая и неприятная, как заноза, быстро растворилась в куда более грандиозных планах. У него были дела важнее незавершенных драм. Кольца Власти. Он выкует их. И среди них будет Одно, главное. То, что станет продолжением его воли, его власти, его сущности. Оно подчинит всех: гордых эльфов, смертных королей, алчных гномов. И тогда никто не посмеет ему противостоять. Ни люди, ни эльфы, ни даже Валар, что праздно взирают на мир из-за Моря. Саурон отдал приказ. Легионы орков двинулись на юг, к выжженным землям, где скоро вознесется его черная твердыня — Мордор. Туда, где в огне Роковой Горы родится его величайшее творение и будет собрана армия, что покроет тенью все Средиземье. Его замысел был совершенен. Почти. В своем холодном расчете он не учел лишь одной переменной — той силы, что рождается не в горниле власти, а в сердцах смертных. Силы любви и самопожертвования. Но эта история будет написана позже.