Часть 2

***

Интервью для крупного развлекательного портала было частью промо-кампании сериала. Съемочная группа устроила небольшой фуршет в лофте, превращенном в студию. Воздух пахнет кофе, свежей выпечкой и легким напряжением. Сава, в элегантном кремовом платье, старалась держаться в стороне, отхлебывая минеральную воду с лаймом. После истории с Ураюме прошла неделя. Сукуна был предельно корректен, почти отстранен. Та буря, которую она увидела в его глазах, сменилась ледяным, непроницаемым спокойствием. Это было хуже будто он потерял, что то важное. Ведущая, яркая блондинка с проницательным взглядом, уже брала интервью у режиссера и Годжо. До них с Сукуной очередь еще не дошла. К Саве подошла ассистентка канала с подносом. — Коктейль безалкогольный, фирменный! Манго-маракуйя, очень свежо, — улыбнулась она. Сава, машинально поблагодарив, взяла бокал с мутновато-оранжевой жидкостью. Она почти не притронулась к нему, нервно вращая в руках. Взгляд ее сам находил Сукуну. Они сели рядом на диван, между ними — почтительное расстояние. Вспышки камер, легкая неловкость. — Итак, химия между вашими персонажами — это главная тема обсуждений в сети, — начала ведущая, хитренько улыбаясь. — Вы сами чувствуете эту искру? Или это чистой воды актерское мастерство? Сукуна ответил первым, его голос был ровным, как лезвие. — Работа актера — создавать иллюзию правды. Если зрители видят химию, значит, мы свою работу сделали хорошо. Все остальное — часть игры. Его слова были выверенными, безопасными. Но Сава почувствовала в них тот самый ледяной подтекст: «Игра окончена». — Сава, а вам сложно было вжиться в роль, учитывая, что ваш партнер… такой угрожающий? Не каждая сможет сыграть такую химию с Сукуной, как вам удалось? — журналистка наклонилась вперед, делая глаза «наивными». Сава заставила себя улыбнуться. Она поднесла бокал к губам и сделала небольшой глоток, чтобы выиграть секунду. Напиток был сладким, с едва уловимой горчинкой. — Сукуна, — блестящий партнер. Он задает высокий уровень, и ты просто вынужден соответствовать, — ответила она, повторяя общую фразу из десятка подобных интервью. Ведущая не унималась. Она копала глубже, задавая вопросы о «сложных», «чувственных» сценах. Сукуна отвечал всё так же сдержанно и холодно. Сава чувствовала, как внутри начинает подниматься знакомая волна стыда и смущения. Она сделала еще несколько глотков коктейля, почти не замечая его вкуса. Ей нужно было чем-то занять руки, справиться с нервами. Именно тогда она начала чувствовать странное. Сначала легкое головокружение, которое она списала на стресс и яркий свет софитов. Потом — нарастающую, необъяснимую слабость в коленях. Мысли стали путаться, обрываться. Ей стало сложно следить за ходом беседы. Жар, но совсем не тот, сладкий и желанный, а липкий и тревожный, разлился под кожей. — …а как вы относитесь к тому, что фанаты приписывают вам роман в реальной жизни? — услышала она вопрос, доносящийся будто сквозь вату. Она попыталась сфокусироваться, открыла рот, чтобы ответить, но язык казался ватным, непослушным. Вместо внятных слов получился лишь невнятный, сбивчивый звук. Она увидела, как брови Сукуны почти недвижимо сдвинулись на миллиметр. В его глазах, всегда таких внимательных, мелькнула быстрая, как вспышка, оценка ситуации. — Сава сегодня немного уставшая, съемки очень интенсивные, — плавно вступил он, перехватывая инициативу. Его голос зазвучал громче, четче, прикрывая ее провал. — Мы, актеры, иногда так погружаемся в работу, что забываем о простых вещах, вроде сна. Он что-то еще говорил ведущей, шутил легко и непринужденно, отвлекая внимание. В это же время его рука, лежавшая на диване, незаметно для камер двинулась и накрыла ее ладонь. Но это не было прикосновением любовника или утешителя. Это был жест командира, сжимающего руку солдата, который вот-вот потеряет сознание. Сильный, властный, удерживающий на месте. От этого прикосновения, такого разного на фоне нарастающей внутренней паники, по ее спине пробежали мурашки. — Спасибо за вопросы, но, кажется, нам пора возвращаться на площадку, — заключил Сукуна, поднимаясь. Его движение вынудило подняться и ее. Он не отпускал ее руку, а его другая рука легла ей под локоть, будто поддерживая. Со стороны это выглядело как галантная помощь даме. — О, конечно! Большое спасибо! — защебетала ведущая, довольная полученным материалом. Сукуна быстро, но без суеты, вывел ее из зоны действия камер в сторону уборной. Как только дверь в пустой коридор для персонала закрылась за ними, он резко развернул ее к себе. — Что с тобой? — его голос был тихим, но жестким. Он пристально вгляделся в ее глаза, которые с трудом фокусировались. — Голова… кружится… жарко… — она пробормотала, опираясь на стену. Мир плыл. Его взгляд упал на почти опустевший бокал, который она все еще бессмысленно сжимала в дрожащей руке. Он взял его, осторожно понюхал, потом слегка коснулся языком остатка жидкости. Его лицо исказила гримаса отвращения и гнева. Сукуна резко отдернул палец от края бокала, как от яда. Его глаза, уже суженные от гнева, теперь вспыхнули холодным, опасным огнем. Он одним движением выхватил у Савы стакан и швырнул его в мусорное ведро, где стекло со звоном разбилось. — Идиотка, — прошипел он сквозь зубы, но в его интонации было больше не презрение, а яростная, обезоруживающая тревога. — Что ты в себя пихаешь, не глядя? Но Сава его уже почти не слышала. Мир качнулся, поплыл разноцветными пятнами. Единственной точкой опоры, якорем в этом нарастающем тумане, было его тело перед ней, четкое и реальное. Жар под кожей стал невыносимым, пульсирующим, сконцентрировавшись в низу живота и разливаясь по конечностям сладкой, тяжелой волной. Разум отключился. Остался только древний, животный инстинкт, который он сам когда-то в ней разбудил и который теперь, подстегнутый посторонним веществом, вырвался на свободу. Она шагнула вперед, пошатнувшись. Ее руки, сами собой, поднялись и коснулись его груди, скользнули вверх к шее. Пальцы, горячие и неуверенные, вцепились в ворот его рубашки, а потом прильнули к горячей коже на шее. Дыхание ее, прерывистое и влажное, вырывалось прямо ему под подбородок, на его горло. Она прижалась к нему всем телом, искажая в контакте жар, исторгая тихий, сдавленный стон. — Сава, — его голос прозвучал как удар хлыста, но он не оттолкнул ее сразу. Он схватил ее за запястья, пытаясь оторвать от своей шеи, но ее пальцы впились с неожиданной силой. В ее глазах, затуманенных и невидящих, плясали чертики отчаяния и всепоглощающего желания. Она снова издала тот звук — полустон, полувсхлип, и ее бедра непроизвольно дёрнулись, прижимаясь к его ноге. Это было неприкрыто, по-животному откровенно. И это происходило здесь, в полупустом служебном коридоре, откуда в любой момент мог выйти кто угодно. В его глазах метнулась молния чистой паники — не за нее, а за себя. За свою репутацию, за свою карьеру, за тихую жизнь своей дочери, которую он выстроил оборонительным валом против всего мира. Один неверный шаг, один свидетель, один снимок на телефон — и все рухнет. — Да прекрати! — его шипение было похоже на шипение змеи, зажатой в угол. Оно прозвучало прямо у ее уха, резко, пронзительно, но недостаточно, чтобы пробиться сквозь химический туман в ее голове. И тогда он действует. Быстро, грубо, без тени той осторожности, что была у него раньше. Он не отталкивает ее, а разворачивает, прижимает лицом к холодной стене. Одной сильной рукой он прижимает ее запястья к бетону за спиной, а другой резко и жестко сжимает ее бедро, выше колена, пальцы впиваются в мышцу через тонкую ткань платья — не ласка, а болезненный захват, призванный остановить, обездвижить. — Я сказал, прекрати! — его губы практически не шевелятся, слова вылетают сдавленным, яростным потоком прямо в ее волосы. — Очнись! Ты себя вообще понимаешь? Ты хочешь, чтобы нас увидели? Чтобы завтра по всем пабликам пошел слив, как Сукуна пристает к пьяной коллеге? Или как юная актриса Сава, не в себе, набрасывается на старшего партнера? Тебе мало того, что у тебя есть? Ты хочешь похоронить нас обоих? Его слова, острые и безжалостные, словно ледяная вода, начали по капле просачиваться в ее сознание, смешиваясь с химическим пожаром. Боль от его захвата на бедре, холод стены против щеки — эти ощущения стали якорями реальности. Ее тело дрогнуло, напряжение спало на долю секунды. Она замерла, тяжело дыша, уткнувшись лбом в стену. Сукуна почувствовал это изменение. Его хватка ослабла, но он не отпустил ее. Он тяжело дышал ей в затылок, и в этом дыхании теперь была не только ярость, но и сокрушительная, леденящая усталость. — Держись, — прошептал он уже иначе, сквозь зубы. — Сейчас пройдет. Дыши. Просто дыши и не двигайся. Он оглянулся по сторонам — коридор был пуст. Но тишина была обманчивой. Он не мог оставаться здесь с ней, прижатой к стене. Это выглядело бы в тысячу раз хуже, если бы кто-то вошел. Медленно, постоянно контролируя ее, он разжал пальцы на ее бедре и запястьях. Повернул ее к себе. Ее лицо было бледным, глаза огромными, полными слез стыда и животного страха. Она дрожала мелкой дрожью. — Сможешь идти? — спросил он коротко, без эмоций. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Он схватил ее за локоть, уже не как поддерживающий кавалер, а как конвоир, ведущий задержанного. Но замечая как она не в состоянии быстро идти, подхватывает ее на руки. Быстрыми, решительными шагами он поволок ее по коридору, прочь от возможных глаз, к единственному месту, где мог рассчитывать на относительную приватность — к своему гримерному трейлеру. Дверь захлопнулась за ними, закрыв их от мира, в котором один неверный шаг мог стать концом. Дверь трейлера захлопнулась, отсекая последние звуки съемочной площадки. В тесном пространстве, пропахшем кофе, гримом и его запахом — тем самым, диким и неуловимым — тишина зазвенела, как натянутая струна. Сукуна резко опустил ее на маленький диван, отшатнувшись, будто от огня. Сава тут же скорчилась, обхватив себя за плечи, но это не помогало. Жар был не снаружи. Он пульсировал изнутри, разливаясь по венам тяжелым, сладким ядом. Каждая клетка тела горела, кричала, требовала. А перед ней стоял он — источник этого безумия, холодный островок в бушующем море ее потребности. — Что… что со мной? — выдавила она, и голос ее был хриплым, чужим. Разум, цепляющийся за обрывки мыслей, уже понимал. Бокал. Сладкий напиток. Неловкий ассистент. «Афродизиак». Слово всплыло из темноты памяти, жуткое и постыдное. Сукуна стоял, прислонившись к стойке с зеркалом, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на нее не как на женщину, а как на проблему. Сложную, опасную, взрывоопасную. — Тебя подсудили, — констатировал он факт. — Или это был несчастный случай. Не важно. В твоей крови сейчас то, что выключает мозг. Он провел рукой по лицу, и впервые она увидела на его лице не гнев, а глубочайшую усталость. Усталость человека, который постоянно на страже, и вот на его форпост снова совершают нападение. — Нужно вызвать врача, — проговорила она, закусывая губу до боли, пытаясь сосредоточиться на физическом ощущении, а не на том, как ее тянет к нему. — Скорую… — И стать главной новостью завтрашнего утра? — он коротко, безжалостно рассмеялся. — «Молодая актриса Сава отравлена афродизиаком на промо-мероприятии. Нашли в бессознательном состоянии в трейлере у Сукуны». Ты представляешь, что будет? Нас разорят на части. Меня, с моей-то историей, обвинят во всем. А твоя карьера? Ты станешь жертвой, да. Но какой? Над тобой будет смеяться каждый второй. Ты никогда не снимешься в серьезном проекте. Он был прав. Ужасно, цинично прав. Мир, в котором они существовали, был прекрасен только на экране. За кадром он пожирал своих детей без сожаления. Новая волна жара накатила, сгибая ее пополам. Стон вырвался сам собой. Она впилась пальцами в обивку дивана, суставы побелели. Ей хотелось плакать от бессилия, от стыда, от этого невыносимого, унизительного состояния. — Не могу… — зашептала она, и в шепоте прозвучала настоящая, животная мольба. — Сукуна, пожалуйста… помоги. Не могу так. Он замер. Его лицо стало каменным. «Помоги». Это слово висело в воздухе, обрастая немыслимыми, опасными смыслами. — Чем я могу помочь, Сава? — его голос звучал сдавленно. — Ты понимаешь, о чем просишь? Она подняла на него глаза, полные слез и немого отчаяния. Разум горел, но где-то в глубине еще теплился огонек осознания. — Не так… я не про то… — она тряхнула головой, пытаясь стряхнуть туман. — Холод… Воды… Или связать меня, черт возьми! Что угодно! Только не оставляй одну… Последняя фраза заставила его вздрогнуть. Он представил ее, выходящую из трейлера в таком состоянии, бредущую по площадке, кидающуюся на первого встречного. Катастрофа. Полная и окончательная. С тихим, ругательным выдохом он оттолкнулся от стойки. Подошел к маленькому холодильнику, вытащил бутылку с водой и полотенце. Действовал он резко, без лишних движений. — Пей. Маленькими глотками, — бросил он ей бутылку, даже не подходя близко. Затем намочил полотенце под струей холодной воды в раковине и швырнул его ей. — На лицо, шею, запястья. Снижает температуру. Она повиновалась, дрожащими руками прижимая ледяную ткань к вискам. Холод был шоком, на мгновение проясняющим сознание. Но тело не унималось. Оно жаждало не холода, а жара. Его жара. — Это не помогает, — простонала она, когда новая судорога желания скрутила живот. Она съежилась, пряча лицо в колени, но ее плечи предательски подрагивали. — Боже, это унизительно… Еще пару недель назад, я была не против с тобой переспать, но после всего, что я прошла… Как же это мерзко… Сукуна наблюдал за ней, его мозг лихорадочно работал. Вызвать своего личного врача? Риск утечки. Отвезти в больницу самому? Камеры на парковке. Оставить одну? Нельзя. Вариантов не было. Безвыходная ситуация, загнанная в угол его же собственными принципами и жестокими законами их мира. — Держись, — снова сказал он, но теперь в его голосе прорвалось что-то кроме твердости — почти что человеческое сострадание. — Действие должно ослабевать. Надо просто переждать. — Не могу ждать! Такое ощущение будто я сейчас взорвусь от давления, — крикнула она, и это был уже чистый, неподдельный вопль отчаяния. Она подняла на него лицо, искаженное страданием и мольбой. Слезы текли по щекам, смешиваясь с каплями воды от полотенца. — Ты же видишь! Это все сожжет меня изнутри! Помоги… прошу тебя. Ты же единственный, кто здесь. Единственный, кто знает. Кому я могу доверить… это? Он замер, будто ее слова физически ударили его. «Единственный, кто знает». «Доверить». Она вручала ему не только свое тело в этом жалком состоянии, но и свою судьбу. Свою репутацию. Все, что у нее было. И просила не удовлетворения, а спасения. Даже сейчас, в помутнении, она просила его быть тем, кем он всегда пытался быть — контролем. Силой. Защитой. Даже от нее самой. Сукуна закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо Ураюме. Ее серьезные красные глаза. «Папа, ты же всегда все знаешь, как сделать правильно». А потом другое лицо — Савы, но не в желании, а в тот момент в гримерке, когда она, побежденная стыдом, сказала: «Ты во всем прав». Он сделал шаг. Потом еще один. Не к ней, а к двери. Повернул ключ, запер ее на замок изнутри. Звук щелчка прозвучал как точка невозврата. Это был не просто механический звук — это был порог, за которым исчезали «нет» и «нельзя», оставались только они, этот тесный запертый мир и бушующий внутри нее ураган. Сукуна медленно повернулся к ней. Его движения больше не были резкими, стремительными. Они обрели ту самую хищную, неспешную грацию, которая сводила ее с ума на площадке. Он смотрел на нее не как на проблему, а как на… вызов. На неизбежность. В его глазах горела сложная смесь: остатки холодного расчета, вспышка чего-то темного и признательного, и — глубокая, всепоглощающая усталость от борьбы с самим собой. — Ты просила помощи, — произнес он тихо, его голос был низким, густым, как тот самый медленный воздух между ними в первой сцене. — Я помогу. Но пусть, это будет между нами? Он подошел к дивану. Не садясь, он наклонился, упираясь руками в спинку по обе стороны от нее, загораживая ее собой. Его лицо оказалось в сантиметрах от ее лица. Она могла видеть каждую ресницу, каждую мельчайшую трещинку в каменной маске его спокойствия. Чувствовать его дыхание — ровное, горячее. — Это будет не нежность, — предупредил он, и в его тоне снова скользнула знакомая насмешка, но теперь в ней не было презрения. Была горькая правда. — Это будет правда. Та самая, которую ты искала с самого начала. Готова? Она не могла говорить. Она лишь кивнула, ее взгляд прилип к его губам. Весь мир сузился до этой точки — до пространства между их ртами, которое вот-вот должно было исчезнуть. Он не стал медлить. Его поцелуй не был вопросительным, не был ласковым. Он был властным, безжалостно точным, как удар. Губы прижались к ее губам с такой силой, что у нее перехватило дыхание. В этом не было романтики — было утверждение, захват, поглощение. Это был поцелуй-ответ, поцелуй-наказание и поцелуй-освобождение в одном. И что-то внутри Савы взорвалось. Тот химический пожар, что разъедал ее изнутри, нашел наконец выход, направление, фокус. Она ответила ему с такой же яростью, вцепившись пальцами в его волосы, притягивая его ближе, глубже. Стон, который вырвался из ее горла, был уже не от отчаяния, а от дикого, первобытного торжества. Да. Вот он. Вот оно. Он отвечал на каждое ее движение, но сохранял контроль. Его руки скользнули с ее плеч на талию, прижимая ее к дивану, удерживая на месте. Его поцелуй был всепоглощающим, но его тело создавало клетку из собственного, не позволяя ей двигаться слишком сильно, слишком хаотично. Он управлял штормом, который сам же и выпустил на волю. Когда он наконец оторвался, чтобы перевести дыхание, ее губы горели, пульсировали. Она смотрела на него расширенными зрачками, в которых уже не было химического тумана — был только чистый, ослепительный фокус. На него. — Не останавливайся, — выдохнула она, и это был не мольба, а требование. Голос хриплый, полный неутоленной жажды. Уголок его губ дрогнул. Он провел большим пальцем по ее нижней губе, смахивая влагу. — Ты не понимаешь, — сказал он, но его собственное дыхание тоже было сбившимся. — Это все наркотик. — Понимаю, — она поймала его руку, прижала ладонь к своей щеке, затем повела вниз, к горлу, к ключице. Ее кожа пылала под его прикосновением. — Я не отступлю. Не сейчас. Он сжал зубы. Борьба в его глазах была последней, короткой. Он видел в ней не жертву обстоятельств, не пьяную от зелья девчонку. Он видел ту самую силу, то самое пламя, которое признал в ней в кадре. И которое, черт возьми, притягивало его с той же неодолимой силой. — Ладно, — прошептал он, и в этом слове капитулировали все барьеры, все доводы разума. — Ладно, Сава. Ты хотела меня? Его следующий поцелуй был еще более жадным, еще более откровенным. Его руки перестали сдерживать, они стали изучать, захватывать, заявлять права. Ткань ее платья оказалась досадной, нелепой преградой. Он оторвался, и его пальцы, быстрые и умелые, нашли молнию на спине. Холодный воздух трейлера коснулся ее обнаженной кожи, но тут же был вытеснен жаром его ладоней. Сава не просто позволяла. Она требовала, направляла, отдавала приказы безмолвным движением бедер, вздохом, впившимися в его плечи ногтями. Она не собиралась быть пассивной участницей этого безумия. Она хотела его с той же силой, с какой он пытался её избегать. Это было столкновение, битва, взаимное поглощение. Она притянула его к себе, ощущая всей кожей тяжесть его тела, его член начал давить на бедро, через его нижнее белье. — Ты уверена? — он спросил в последний раз, его голос дребезжал от напряжения. Его тело было готово, но взгляд все еще искал в ее глазах сомнение, возможность отступления. В ответ она обвила его ногами, притягивая ближе, стирая последние миллиметры между ними. В ее глазах горел не химический огонь, а ее собственный — ясный, неумолимый, победоносный. — Я должна направлять тебя, — прошептала она словами своего персонажа, но теперь это была ее абсолютная, ничем не прикрытая правда. — И я буду. Боль была острой, короткой, растворяющейся в море нахлынувших ощущений. А потом было только движение, ритм, погоня за нарастающей волной. Слишком рано, не достаточно подготовки для нее. Он шептал ей на ухо — не слова любви, а что-то более дикое, более настоящее: ее имя, проклятия, признания в том, как она сводит его с ума. Она отвечала ему тем же, кусая его плечо, чтобы заглушить собственные крики. Время в тесном трейлере потеряло всякий смысл. Оно измерялось теперь только ритмом их тел, прерывистыми вздохами, скрипом дивана и нарастающим гулом в ушах, который вот-вот должен был взорваться. Когда волна наконец накрыла Саву, это было не сладкое растворение, а теракт — сокрушительный, почти болезненный разряд всего напряжения, стыда, желания и ярости, копившихся неделями. Ее крик был глухим, подавленным в мышечной ткани его плеча, куда она впилась зубами раз за разом. Мир на секунду рассыпался на искры и пустоту. Сукуна переждал ее пик, его собственное тело было тетивой, натянутой до предела. Контроль, тот самый железный контроль, который он выстраивал годами, дал трещину. Когда он позволил себе сорваться, это было тихо — лишь резкий, обжигающий выдох в ее волосы и судорожное напряжение каждой мышцы, вдавливающее ее в диван. Он сжимает ее бедра, желая прижать их к себе еще ближе. Врываясь в нее, так отчаянно, что кажется это ему подмешали наркотик. Сукуна еле понимает, как оказался в этой ситуации. Но готов следовать, только за тем как произносят его имя. Это действительно доставляет эйфорию, когда он слышит её прерывистые вскрики его имении. Такие, будто она забыла другие слова. Тишина, наступившая после, была густой, липкой, звонкой. Ее нарушал только тяжелый, неровный лай их дыхания. Химический пожар внутри Савы отступил, оставив после себя выжженную, дрожащую пустыню. Сознание возвращалось обрывками, и каждый новый отрывок приносил с собой леденящий ужас. Что они натворили. Он лежал на ней, и его вес, который секунду назад был желанной тяжестью, теперь давил, напоминая о непоправимости. Он лежал на ней, не двигаясь, его лицо было спрятано у ее шеи. Его дыхание постепенно выравнивалось. Сава смотрела в потолок трейлера, чувствуя тяжесть его тела, влажность его кожи на своей. Запах его кожи, пота, ее — их — смешавшийся воедино, стал вдруг прямым свидетельством падения. Стыд нахлынул новой, невиданной волной, смывая последние следы опьянения. Что она наделала? Она зажмурилась, но под веками не было спасения — только яркие, постыдные картинки того, что только что произошло. Сукуна теперь точно будет теперь относиться предвзято. Первым зашевелился Сукуна. Он оторвался от нее медленно, будто через силу. Его лицо, когда он поднялся, было не читаемо. Никакой нежности, никакого удовлетворения. Отвращения? К ней? К себе? К ситуации? Она не могла понять. Он отвернулся, сел на край дивана, спиной к ней. Его плечи были напряжены, голова опущена. Сава неловко приподнялась, кутаясь в свое мятое платье, которое все еще висело на ней, как жалкий лоскут. Дрожь, начавшаяся изнутри, теперь била ее мелкой, неконтролируемой дрожью. Она пыталась стянуть молнию, но пальцы не слушались. — Я… — ее голос сорвался, хриплый и чужой. Она не знала, что сказать. «Извини»? Это звучало бы как насмешка. «Спасибо»? Было бы еще ужаснее. — Помолчи, — отрезал он, не оборачиваясь. Его голос был пустым, выгоревшим. — Не говори ничего. — Это был не афродизиак, — тихо сказала она. Голос был сорванным, но твердым. — Это как наркотик… Он поймал ее руку. Долгий, глубокий вдох. — Нет, — прошептал он в ее ладонь. В тишину, густую и тягучую, ворвался настойчивый стук в дверь трейлера. Резкий, официальный. — Сукуна? Сава? Вы там? Годжо ищет. Через двадцать минут ваша общая сцена на локации у фонтана. Все в порядке? Голос ассистента режиссера прозвучал как обухом по голове. Реальность, грубая и неумолимая, ворвалась в их запертый мирок. Сукуна замер, его взгляд метнулся к двери, затем к ней, к ее растрепанному виду, к платью, к ее глазам. В его лице вновь включился тот самый холодный, молниеносный расчет. Маска актера, режиссера катастрофы, натянулась на его черты, скрывая все, что бушевало внутри. Он резко встал, заслонив собой Саву, которая все еще сидела на диване, закутанная в свое измятую одежду, как в саван. — Минутку! — бросил он в сторону двери, и его голос прозвучал на удивление ровно, лишь с легкой, искусственной хрипотцой усталости. — Помогал Саве. У нее… головокружение было. Сейчас выйдем. Он обернулся к ней. Его взгляд был быстрым, сканирующим, безжалостным. Он видел все: ее растрепанные волосы, размытую тушь под глазами, дрожь в руках, не до конца застегнутую молнию на спине, красные отметины на ее шее — его отметины. Его собственный вид был немногим лучше: скомканная рубашка, следы ее помады в уголке губ, на щеке. — Слушай меня, — зашипел он, наклоняясь так близко, что она почувствовала его дыхание, все еще прерывистое. — Ни слова. Ни звука. Ты плохо себя почувствовала. Все. Ты поняла? Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Голова была тяжелой, гудело все тело, а в низу живота оставалась глухая, пульсирующее напоминание. Стыд сжигал ее изнутри сильнее любого афродизиака. — Сукуна! Сава! Все в порядке там? — стук повторился, на этот раз более настойчивый. — Выходим! — рявкнул Сукуна, и в его тоне появилась привычная всем властность. Он бросил последний оценивающий взгляд на нее. — Иди. Улыбайся. Если не можешь улыбаться — выгляди бледной и больной. Это даже лучше. Он распахнул дверь. Яркий свет софитов с площадки ударил в глаза, заставив Саву поморщиться. На пороге стоял молодой ассистент, выглядевший озабоченным. — О, вот вы… — он взглянул на Саву, и его лицо выразило неподдельное сочувствие. — Боже, Сава, ты и правда ужасно выглядишь. Мигрень, снова? — Да… что-то вроде того, — прошептала она, заставляя губы растянуться в слабую, болезненную улыбку. Ее голос звучал хрипло и тихо. Сукуна вышел следом, плотно закрыв за собой дверь. Он положил руку ей на локоть — жест сдержанной поддержки коллеги, не более. — Ей стало плохо после интервью. Перегрелась, наверное. Отвел в трейлер, дал воды, — объяснил он ассистенту, его тон был деловитым и слегка раздраженным, как у человека, которого оторвали от важного дела. — Вроде отошла. Будет ли она способна работать? Ассистент забеспокоился. — Режиссер говорит, сцена важная… Но если состояние… — Я справлюсь, — перебила Сава, заставляя себя выпрямиться. Ей нужно было бежать. Бежать от этого трейлера, от его запаха, от его прикосновений, от самой себя. Работа была единственным оправданием, единственным якорем. — Просто нужно… освежиться. Наконец добравшись до гримерке она закрылась на ключ. Первым делом бросилась к раковине и включила ледяную воду. Она умывалась снова и снова, пытаясь смыть с кожи его прикосновения, его запах. Но он был везде. В памяти всплывали обрывки: тяжесть его тела, грубость его поцелуев, его голос, шепчущий что-то темное и непонятное ей на ухо. Она сжала виски пальцами. «Что я наделала? Боже, что я наделала?» Ее телефон вибрировал. Сообщение от помощницы: «Сава, ты где? Все ищут тебя для коррекции перед сценой у фонтана. Ты в порядке?». Она глубоко вдохнула. «Нет, я не в порядке. Я разбита. Я унижена. Я переспала с мужчиной, который откровенно не желал этого, и который делает это лишь из жалости». Но она не могла написать этого. Она не могла написать ничего. Она могла только играть. «Иду», — отправила она и принялась накладывать макияж с маниакальной тщательностью, пытаясь скрыть следы опустошения. Профессиональная маска ложилась поверх личной катастрофы. Это было то, что она умела лучше всего.

***

Сцена у фонтана должна была стать кульминацией эмоционального сближения их персонажей. По сценарию, после всех перипетий, его персонаж сталкивается с ней, по среди ночи, когда она убегала от маньяка. В этом плане Саве очень “везет”, сейчас она точно сможет прочувствовать свою героиню. Локация «Ночной фонтан» была искусно создана в павильоне: темно-синий фон, тысячи светодиодных «звезд» на бархатном «небе», и в центре — чаша фонтана, где струи воды, подсвеченные снизу, били в такт записанному шуму падения. Воздух был прохладным от кондиционеров, пахло мокрым пластиком и пылью. Но для Савы это было чистилище. Она стояла на метке, дрожа не от холода. Платье героини — легкое, летнее — казалось ей теперь прозрачным доспехом, неспособным скрыть ничего. Каждая клеточка ее тела помнила. Помнила тяжесть, боль, стыд, и тот предательский отголосок чего-то дикого, что кричало «еще» даже сквозь слой леденящего ужаса. Она избегала смотреть в сторону Сукуны, который вполголоса обсуждал что-то с режиссером у монитора. Его спокойствие было оскорбительным. Он уже надел свою броню. А ее собственная трескалась по швам. — Внимание, тишина на площадке! Камера! Мотор! — раздалась команда. Действие по сценарию: ее героиня, в панике убегающая от преследования, спотыкается на мокрой брусчатке у фонтана. Он — ее коллега, который как раз оказался рядом, — ловит ее, не дает упасть. Момент уязвимости. Момент, когда маски спадают. Сава побежала. Ноги были ватными, дыхание сбивалось не по-актерски. Она споткнулась, и падение вышло слишком реалистичным — больно ударилась коленом. Но прежде чем она коснулась земли, сильные руки схватили ее. Сукуна. И она упала. Не по сценарию. Настоящее падение, от которого больно ударилась коленом. Слезы выступили на глаза сами собой — от боли, от унижения, от всего. Он увидел ее, замер на мгновение, а затем быстрыми шагами подошел, опустился на колени перед ней. — Ты в порядке? — спросил он голосом своего героя. Голос был другим — более мягким, лишенным той ледяной насмешки. Но в глубине глаз, так близко от нее, она все равно видела его. Настоящего. — Нет… просто испугалась, — прошептала она, и это была чистая правда. Ее героиня говорила о маньяке. Она — о нем. По сценарию он должен был помочь ей встать, осмотреться и сказать: «Здесь небезопасно. Пойдем». Простой, сухой диалог. — Здесь небезопасно, — произнес он свои слова, но в них звучало что-то для нее. — Пойдем. Она кивнула, не в силах вымолвить реплику. Они должны были уйти из кадра вместе. Она сделала шаг, и колено, ушибленное при падении, подкосилось. Она снова пошатнулась. И снова он среагировал не по сценарию. Его рука обхватила ее за талию, чтобы поддержать. Крепко, уверенно. На мгновение он прижал ее к себе, и она почувствовала всю длину его тела, жесткость мышц под костюмом, быстрое биение сердца — или ей это только почудилось? — Снято! — крикнул режиссер. И через секунду, с восторгом: — Блестяще! Эта импровизация с падением и поддержкой! Сукуна, гениально! Натуральнее не придумаешь! Такое ощущение, что ты действительно ее ловишь, действительно боишься за нее! Сукуна тут же убрал руку. Он кивнул режиссеру, коротко улыбнувшись уголком губ — профессиональной, пустой улыбкой. — Она слишком сильно упала, — произнес он, и его взгляд скользнул по Саве, не задерживаясь. — Получилось убедительно. Он повернулся и ушел в темноту за кадром, к своему креслу с именем. Он не оглянулся. Сава осталась стоять у фонтана. «Натуральнее не придумаешь». Да. Потому что это и было натурально. Ее падение, ее страх, его мгновенная, инстинктивная реакция — поймать, прижать, защитить? Даже сейчас, после всего. Особенно сейчас. Ее помощница подбежала с халатом. — Боже, Сава, ты вся дрожишь! И колено в крови! Срочно медика! Медик обрабатывал ссадину на колене, щипался спирт. Сава сжала зубы, глядя в сторону. Ее телефон лежал рядом. Экран загорелся, пришло уведомление. Сообщение. От неизвестного номера. Сердце упало. Рука сама потянулась к телефону. Она открыла сообщение. Там был всего один вопрос: «Больно?» Ни подписи, ни имени. Но она знала. Знала так же верно, как знала вкус его кожи. Это был он. Он видел. Видел ее настоящие слезы, ее настоящее падение. И спросил. Не как коллега. Не как тот, кто «помогал». Она не ответила, лишь кратко кивнула, когда увидела его взгляд на себе.