Рассвет на красном шёлке

***

VI. Рассвет на красном шёлке

***

      Итачи медленно перехватил руку Ханы, которая всё ещё покоилась на его груди. Его пальцы сжали её запястье — не больно, но достаточно твердо, чтобы дать понять: инициатива здесь принадлежит только ему. Он снял её ладонь со своего плаща, мягко, но неотвратимо, словно стряхивая пыль.       — Ты права, Хана. Ночи с тобой были... информативными, — его голос был ровным, лишенным эмоций, словно он говорил о погодных условиях или отчете о поставках риса. В нем не было ни тени тепла, ни намека на старые чувства, которые Хана так отчаянно пыталась разжечь. — И полезными для клана.       Его глаза скользнули по её лицу, задержавшись на жадных, полных надежды глазах Ханы. В глубине его зрачков мелькнула и тут же погасла искорка насмешки, столь мимолетная, что её мог бы заметить лишь такой же хищник, как он сам. Или Шисуи.       — Раз ты так тоскуешь по моему обществу... и по тем «глубоким связям», что были между нами, — Итачи сделал еле заметную паузу, — приходи сегодня вечером в мои покои. Перед моим отъездом у нас будет время завершить все незаконченные дела. Так ли важно, чьи следы на шее моей жены, если ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой?       Глаза Ханы вспыхнули триумфом. Она не видела ловушки. Она видела лишь победу — Итачи Учиха, «Ворон Смерти», выбирает её, а не ту девчонку из клана Харуно. Она склонилась в низком, почти театральном поклоне, скрывая победную, хищную улыбку, которая исказила её лицо.       — Я буду ждать Вас, мой господин, — её голос был полон приторной сладости.       Когда Хана удалилась, её шаги были легкими и пружинистыми, полными предвкушения. Итачи даже не посмотрел ей вслед. Он повернул голову в сторону, где в тени колонн прятались Шисуи и Ино. Его взгляд был пуст и холоден, как у человека, который только что вынес смертный приговор, не моргнув глазом.

***

      Солнце уже перевалило за зенит, когда Ино, сорвавшись с места, словно её подбросило катапультой, влетела в покои Сакуры. Девушка была похожа на лист, сорванный ветром: волосы разметались, дыхание прерывалось от бега и пережитого шока, а глаза были широко распахнуты от ужаса. Сакура стояла у низкого лакового столика, спиной к двери. Свет из бумажных ширм, расписанных тонкой тушью, падал на её фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Она уже была одета в охотничий костюм — не привычный женский ханбок, а брюки из плотной темно-зеленой кожи, обтягивающие стройные ноги, и короткую куртку того же цвета, доходившую до пояса. Под курткой виднелась легкая рубашка из черного шелка, которая плотно прилегала к телу. На поясе висел кинжал в ножнах из черного дерева, рукоять которого она только что чистила. Волосы Сакуры были собраны в высокую, тугую косу, перехваченную кожаным ремешком, открывая изящную шею, на которой, даже через слой пудры, всё еще виднелись багровые метки. В целом её облик был резким, собранным и по-мужски строгим, но при этом подчеркивающим её хрупкую грацию.       — Сакура-чан... — выдохнула Ино, прижимая ладонь к груди. — Я... я видела его. И её. Сакура резко повернулась. Нож в её руке блеснул холодным светом, отразившимся в её зеленых глазах.       — Говори, Ино. Не заставляй меня вытягивать из тебя каждое слово.       Ино, дрожа, начала свой рассказ. Она поведала, как Хана, одетая в соблазнительный дымчатый шелк, льнула к Итачи. Как шептала о «ночах, когда согревала его тело» после возвращения из кровавых походов. И как Итачи, не оттолкнув её, пригласил Хану к себе вечером, чтобы «завершить незаконченные дела». Пока Ино говорила, Сакура не проронила ни звука, лишь сжала рукоять ножа так крепко, что костяшки пальцев побелели. Она слушала, как Ино пересказывает слова Шисуи, его предостережение «не слушать чужие секреты». А затем Ино, уже менее сбивчиво, описала, как Шисуи держал её, как прижимал к себе.       — Он... он не отпускал меня, Сакура-чан, — Ино покраснела, но в её глазах стоял страх, смешанный со странным, новым блеском. — Его сердце... оно билось так спокойно. Он сказал, что я увижу, как «разбиваются иллюзии». Что это значит?       «Шисуи-сама... он был так близко. Его дыхание на моей шее. Он защитил меня? Или он просто наблюдал, чтобы убедиться, что я не выдам себя? А Итачи-сама... неужели он действительно собирается спать с Ханой после той ночи, что он провёл с Сакурой-чан? Неужели для него женщина — это всего лишь утеха, которую можно менять по желанию? А если и Сакура-чан... что если и с ней он поступит так же, когда найдет кого-то нового? Этот дом — это ад. Все мужчины здесь — чудовища. Но почему сердце Шисуи-сама было таким спокойным, когда он говорил о разбитых иллюзиях?»       Слова Ино были как ледяная вода, вылитая на раскаленные угли. Не слезы — Сакура давно забыла, как плачут. Вместо этого в её душе поднималась холодная, кипящая ярость. Итачи пометил её, как скотину, на своей территории, утверждая свои права. А теперь он зовет свою старую любовницу в ту же постель, чтобы «завершить дела»? Это было не просто предательство. Это было унижение, которое затрагивало самую суть её гордости как женщины и как жены. Он показал ей, что она для него — лишь инструмент, который он может использовать, а потом отбросить ради более привычного развлечения.       «Иллюзии? Шисуи Учиха, что ты имел в виду? Что я увижу? Что Итачи-сама — просто похотливый зверь, который использует нас всех, как марионеток? Или... или он что-то задумал? Он говорил о том, что Хана — инструмент Данзо. Что если он использует Хану, чтобы ударить по Данзо? Но тогда... почему он выбрал такой жестокий способ? Почему он готов унизить меня, чтобы достичь своих целей?»       Её руки дрожали не от страха, а от подавляемого бешенства. Метки на шее, казавшиеся вчера знаком принадлежности, теперь жгли её, как клеймо позора. Итачи бросил ей вызов. Он заставил её понять, что в этом доме нет места для нежности или личных обид. Есть только власть, борьба за выживание и готовность быть такой же беспощадной, как и он сам.       — Мне плевать, что он задумал, Ино, — голос Сакуры был низким и ровным, в нем не осталось ни капли прежней мягкости. Он был холодным, как клинок. — Он пометил меня как свою, а теперь зовет старую любовницу в ту же постель? В этом доме нет чести, Ино. Есть только иерархия и выживание. И Хана Хьюга только что подписала себе приговор.       Сакура резко развернулась к столику, одним движением убирая нож в ножны. Она застегнула кожаный ремень на поясе, и лязгнул металл. В её глазах горел огонь, которого Ино никогда раньше не видела. Это был огонь ненависти и решимости.       — Принеси мне свой самый крепкий лук и колчан, полный стрел. И принеси мою маску из лисьего меха, что подарил отец. Сегодня я покажу этому дому, что такое настоящая охота.

***

      Двор поместья Учиха представлял собой образец суровой и величественной архитектуры: массивные балки из мореного дуба, крыши, покрытые тяжелой серой черепицей, и эмблемы веера, вырезанные на каждом гранитном столбе. Сейчас этот двор превратился в арену, где застыло напряженное ожидание. Слуги вели под уздцы коней, конюхи проверяли подпруги, а в воздухе стоял запах конского пота, оружейной смазки и грядущей грозы. Сакура шла по каменным плитам, и каждый её шаг в кожаных сапогах отдавался коротким, уверенным стуком. Её лицо было бледным, но черты заострились, словно вырезанные из слоновой кости. Хана уже ждала у конюшен. Она не просто не уехала — она буквально сияла. Её наряд из дымчатого шелка теперь был дополнен меховой накидкой, а в волосах поблескивала нефритовая шпилька, которую, как знали все присутствующие, Итачи когда-то привез из северного похода. Она стояла в окружении своих служанок, намеренно громко смеясь, чтобы привлечь внимание каждого гвардейца. Когда Сакура приблизилась, Хана сделала шаг вперед, преграждая ей путь. Она окинула Сакуру долгим, полным презрения взглядом, задерживаясь на её мужском охотничьем костюме.       — О, Сакура-сси, какая... обескураживающая практичность, — Хана прикрыла рот изящным веером, но её глаза, полные торжества, оставались открытыми. — Ты выглядишь так, будто собираешься рыть канавы, а не сопровождать младшего господина. Хотя, возможно, это к лучшему. Пыль и кровь помогут тебе скрыть тот факт, что ты здесь — всего лишь гостья на одну ночь.       Слуги вокруг замерли, боясь пропустить хоть слово. Хана подошла вплотную, так что Сакура почувствовала удушливый аромат её жасминовых духов.       — Послушай моего совета, дорогая, — прошептала Хана, и её голос, сладкий, как патока, разнесся по двору. — Береги себя в лесу. Старайся не падать с лошади и не подставляться под ветки. Итачи-сама очень расстроится, если его новая игрушка сломается так быстро... У него ведь на этот вечер большие планы, и ему бы не хотелось, чтобы его отвлекали трауром по неловкой жене.       Она поправила воротник Сакуры, намеренно касаясь пальцами того места, где под кожей скрывались багровые пятна.       — Настоящая сталь не нуждается в клейме, чтобы её ценили. Помни об этом, когда будешь сидеть в грязи.       Сакура уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент шум двора мгновенно стих. На высокой террасе, опираясь на резные перила, появилась Микото. Её присутствие было подобно тени коршуна, накрывшей копошащихся мышей. Она не смотрела на Хану — её взгляд, тяжелый и холодный, был пригван к Сакуре.       — Сакура. Подойди, — приказала она.       Сакура поднялась по ступеням террасы. Микото стояла неподвижно, её руки были скрыты в широких рукавах темно-синего платья. Когда Сакура оказалась рядом, Микото не предложила ей ласки или поддержки. Напротив, её голос был подобен удару камня о камень.       — Ты слышала, что она сказала? — Микото даже не повернула головы в сторону Ханы, которая внизу притворно кланялась.       — Да, госпожа.       — И ты позволила этой девке смеяться тебе в лицо перед моими слугами? — В голосе Микото прорезалась сталь. — Ты думаешь, что если Итачи оставил на тебе свои следы, ты уже в безопасности? Ошибаешься. В этом доме ценят не тех, кого любят, а тех, кого уважают. А уважают здесь только силу.       Микото наконец повернулась к Сакуре. В её глазах не было сочувствия, только суровое требование соответствовать клану.       — Если ты вернешься с этой охоты и Хана всё еще будет стоять на ногах и улыбаться — ты не достойна носить веер Учиха на своей спине. Ты — не жена наследника, ты — позор, который я лично вымету из этого дома. Реши эту проблему сама, Сакура. Мне не нужна невестка, которая не может заткнуть рот наложнице.       Это был не совет матери. Это был ультиматум.       — Докажи мне, что в твоих жилах течет не вода, а яд, — Микото сузила глаза. — Саске ждет. И помни: в лесу несчастные случаи происходят слишком часто, чтобы кто-то задавал лишние вопросы. Иди. И не возвращайся, пока не станешь хозяйкой своего положения.       Сакура поклонилась — низко, четко, чувствуя, как внутри неё окончательно выгорает всё то, что когда-то было мягкостью. Она развернулась и пошла вниз, к конюшням. Теперь она не просто ехала на охоту. Она ехала убивать — если не тело Ханы, то её право дышать одним воздухом с кланом Учиха.       У коновязи её ждал Саске. Он уже сидел на своем вороном жеребце, держа в руках поводья второй лошади. Его лицо было бледным, глаза горели нетерпением и злостью.       — Ну что, «госпожа»? — выплюнул он, глядя на Сакуру сверху вниз. — Ты закончила слушать нотации? Садись в седло. Если ты будешь плестись сзади, я оставлю тебя волкам. У меня нет времени нянчиться с братовой обузой.       Сакура молча вырвала поводья из его рук и одним резким движением вскочила в седло, заставив коня встать на дыбы. Саске удивленно вскинул бровь, но промолчал.

***

      Лес за пределами владений Учих не напоминал ухоженные сады поместья; это было древнее, хищное место, где само время казалось застывшим в янтаре. Огромные, вековые сосны вздымались ввысь, словно колонны забытого храма, а их густые, переплетенные кроны создавали над головой плотный купол, сквозь который солнце пробивалось лишь редкими, болезненно-бледными иглами света. Эти лучи не грели, они лишь подчеркивали густоту зыбкого тумана, который живыми полосами стлался по земле, скрывая под собой узловатые корни и коварные расщелины. Воздух здесь был иным — плотным, влажным, пропитанным резким запахом прелой хвои, мокрой коры и чего-то еще, едва уловимого... запаха затаившейся, голодной опасности. Саске гнал своего жеребца вперед с какой-то исступленной яростью. Его спина, обтянутая темным походным плащом, казалась каменной. Он совершенно не оборачивался, не проверял, поспевает ли Сакура, словно намеренно стараясь сбросить её с хвоста. Молодой Учиха выбирал самые дикие, заросшие тропы, где колючий кустарник хлестал по ногам, а ветви низких деревьев норовили ударить по лицу. Кожаные штаны Сакуры глухо шуршали о заросли, а её конь испуганно всхрапывал, перепрыгивая через поваленные стволы. Сакура молчала. Её губы были сжаты в тонкую линию, а пальцы в перчатках до боли впились в поводья. Страх, который еще утром сковывал её внутренности, теперь сменился лихорадочным адреналином. В её голове, перекрывая топот копыт и свист ветра, гулким эхом отдавался ледяной голос Микото: «Докажи мне, что в твоих жилах течет не вода, а яд. Докажи, что ты — Учиха». Каждая колкость Ханы, каждая метка на теле, оставленная Итачи, теперь трансформировались в холодную, кристально чистую решимость. Она больше не была лекарем и проданной наследницей из Кэгёна. Она была частью этого леса, частью этой охоты.       — Эй! — Саске резко, почти на дыбах, осадил коня на небольшой поляне, заваленной серым буреломом и обломками скал.       Резкая остановка заставила Сакуру едва не влететь в него, но она вовремя натянула поводья, усмиряя коня. Тяжелое дыхание животных облачками пара вырывалось в холодный воздух. Саске обернулся, его лицо было бледным, а в уголках губ застыла привычная горькая усмешка.       — Здесь наши пути расходятся, — выплюнул он, указывая плетью в сторону темного оврага. — Ты пойдешь по нижнему ручью, там тропа мягче, как раз для твоих нежных рук. Я пойду выше, по склону. Он окинул её пренебрежительным, колючим взглядом, ожидая увидеть в её глазах привычную мольбу или слабость. Но Сакура не отвела взора. Она смотрела прямо на него — сверху вниз, сидя в седле прямо, как стрела. Саске на секунду замер. В её зеленых глазах, всегда казавшихся ему слишком «мирными», теперь плескалось нечто чуждое. Это была холодная, расчетливая решимость, подозрительно похожая на ту, что он привык видеть у своего брата перед тем, как тот отправлялся на казнь. Эта аура Итачи, внезапно проступившая в хрупкой девушке, заставила Саске на мгновение нахмуриться.       — Если увидишь оленя — стреляй, — добавил он, стараясь вернуть себе тон превосходства. — Если увидишь волка — молись, чтобы он не был голоден и не побрезговал твоим тощим телом.       Он ударил жеребца шпорами, заставляя коня рвануть с места.       — И не надейся, что я приду на помощь, — бросил он через плечо, прежде чем его фигура растворилась в густой, пахнущей мхом чаще. — В этом лесу каждый сам за себя.       Сакура осталась в абсолютной тишине. Только журчание далекого ручья и её собственное, ставшее пугающе спокойным сердцебиение. Она медленно потянулась к колчану за спиной, проверяя оперение стрел. Охота началась. Тишина, воцарившаяся после ухода Саске, была не мирной, а удушающей. Она давила на барабанные перепонки, словно тяжелая толща воды. Сакура медленно направила коня вдоль ручья, чье журчание по камням казалось неоправданно громким в этом замершем мире. Рука девушки, облаченная в кожаную перчатку, непроизвольно легла на рукоять ножа Итачи. Холод металла под пальцами немного отрезвлял, возвращая чувство реальности. Внезапно конь Сакуры резко остановился. Животное всхрапнуло, попятившись назад, и задрожало всем телом, почуяв хищника. Птицы, секунду назад перекликавшиеся в кронах сосен, разом смолкли, словно кто-то невидимый перерезал им горло. Воздух вокруг стал ледяным, пропитанным едким запахом соли и сырости, который никак не мог принадлежать этому лесному ручью. Из-за огромного, поросшего сизым мхом валуна медленно вышла фигура. Человек — если его можно было так назвать — был огромен. Его плечи казались шире дверного проема, а кожа имела странный, болезненно-сероватый оттенок, напоминающий брюхо мертвой рыбы. На его щеках виднелись борозды, похожие на жабры, а за спиной возвышалось нечто массивное, обмотанное старыми, пожелтевшими бинтами. Этот предмет формой напоминал гигантский акулий плавник, источающий тяжелую, подавляющую ауру жажды крови.       Кисаме. Наемник империи Юань, дезертир Учиха и бывший мечник, чье имя Учихи произносили шепотом, как дурное предзнаменование.       — Ого... — раздался его низкий, рокочущий голос, вибрирующий в самой груди Сакуры, как скрежет тектонических плит. — Кого я вижу. Маленькая птичка Учихи вылетела из золотого гнезда прямо в пасть к акуле. Итачи-сан, должно быть, совсем потерял бдительность или слишком увлекся своей новой ролью, раз оставил такое хрупкое сокровище без присмотра.       Кисаме оскалился. Его губы разошлись, обнажая ряды острых, треугольных зубов, способных перемалывать кости. Маленькие глаза-бусинки уставились на Сакуру с ледяным любопытством мясника, оценивающего тушу.       — Знаешь, девочка, твой «муж» доставил моим господам в Юань слишком много хлопот. Его клинок слишком часто танцевал на наших границах. Я думаю, твоя голова, аккуратно уложенная на поднос из красного шелка, станет отличным подарком для него к окончанию похода. Или... — он сделал тяжелый шаг вперед, и земля под его сапогом глухо просела. — Или, может быть, я возьму тебя живой? Кицунэ любят такие игрушки. Ты станешь прекрасной наживкой, на которую Ворон прилетит сам.       В этот момент из густой чащи, с треском ломая сучья, вылетел Саске. Юноша тяжело дышал. Увидев Кисаме, он мгновенно осадил коня и, не дожидаясь остановки, выхватил меч из ножен. Сталь клинка хищно сверкнула в полумраке.       — Сакура, назад! Живо! — крикнул Саске. В его голосе, обычно полном презрения, впервые прорезались нотки настоящей, неприкрытой паники. Он слишком хорошо знал легенды о мечниках Тумана. Он понимал, что против этого человека его нынешних навыков может быть недостаточно.       — О, еще один щенок из выводка Учиха, — Кисаме медленно, почти лениво потянулся за спину, обхватывая рукоять своего монструозного меча. Бинты на оружии начали разматываться сами собой, словно живые змеи, обнажая под собой пульсирующую, грубую чешую Самехады. — Какая удача. Сегодня у меня будет двойной улов. Маленький наследник и любимая кукла старшего брата.       Кисаме занес Самехаду над плечом, и тень от меча накрыла поляну, погружая Сакуру и Саске во тьму. Битва вспыхнула мгновенно, как порох, брошенный в костер. Саске, ослепленный фамильной гордостью и жаждой доказать, что он не тень своего брата, бросился в атаку. Его меч свистнул в воздухе, вычерчивая стальную дугу, но Кисаме даже не сдвинулся с места. Его реакция была за гранью человеческих возможностей. Одним коротким, сокрушительным движением он вскинул Самехаду. Удар был настолько мощным, что воздух вокруг меча, казалось, взорвался. Шипастая чешуя меча не просто резала — она с жадностью впилась в плоть юноши, разрывая ткань одежды и кожу, высасывая жизненные силы вместе с кровью. Саске отлетел в сторону, как тряпичная кукла. Он с глухим ударом врезался в массивный ствол древней сосны; послышался сухой треск ломающихся ребер. Его правое плечо было располосовано до кости, а левый бок быстро пропитывался густой, темной кровью, стекающей на пожухлую траву. Кисаме медленно, с наслаждением истинного хищника, двинулся к поверженному противнику.       — Сначала младший, — прорычал мечник, и этот звук напомнил Сакуре хруст костей в пасти зверя. — Избавлю мир от еще одного выскочки Учиха. А потом я займусь тобой, девчонка. Обещаю, ты будешь кричать так громко, что Итачи услышит тебя даже на границе.       Сакура видела, как Саске, хрипя и отплевываясь кровью, пытается подняться. Его пальцы судорожно впивались в землю, но рука бессильно соскальзывала по окровавленной, скользкой траве. Его взгляд, обычно полный презрения, теперь был затуманен болью и шоком. В этот момент внутри Сакуры что-то окончательно надломилось. Весь накопленный гнев на ледяное безразличие Итачи, всё ядовитое унижение, которым её облила Хана, и тяжелый, как надгробная плита, ультиматум Микото — всё это спрессовалось в одну раскаленную точку в её груди. Страх испарился, оставив после себя лишь кристально чистую, хирургическую ярость. Она одним резким движением соскочила с коня. Её пальцы коснулись кожаной сумки с медикаментами, висящей на поясе, — не как набора бинтов, а как арсенала. Вторая рука мертвой хваткой вцепилась в рукоять ножа Итачи. Она знала человеческую — и не только человеческую — анатомию лучше, чем кто-либо в этом лесу. Она знала, где проходят артерии, где крепятся сухожилия и как легко разрушить то, что кажется несокрушимым, если знать, куда бить.       — Эй, рыбья морда! — её голос, звонкий и хлесткий, разрезал тишину поляны, как удар бича.       Сакура вышла на открытое пространство между Кисаме и раненым Саске. Её поза была лишена изящества придворной дамы — теперь это была стойка хищника, готового к прыжку. Кожаный костюм плотно облегал её фигуру, а в зеленых глазах, горевших на бледном лице, больше не было милосердия. Кисаме медленно обернулся, его крошечные глаза-бусинки сузились от искреннего изумления. Он не ожидал, что эта «фарфоровая кукла», эта хрупкая вещь, которую он планировал сломать ради забавы, посмеет не просто подать голос, а бросить ему вызов.       — Я не просто птичка в клетке, которую можно запугать, — Сакура сделала уверенный шаг вперед, и нож в её руке блеснул холодным, смертоносным светом. — И ты забыл самое главное, кусок падали... Ты забыл, чья я жена.       Она наклонила голову, и на её лице расцвела пугающая, безумная улыбка, которую она, сама того не ведая, скопировала у своего мужа.       — Я та, кто зашьет твой рот твоими же вонючими кишками. И поверь мне, как лекарю: я сделаю это медленно, чтобы ты прочувствовал каждый стежок.       Когда Кисаме с коротким смешком обрушил на неё Самехаду, Сакура не заблокировала удар. Она проскользнула под массивным лезвием, чувствуя, как чешуя меча обдает её холодом, и в одно мгновение оказалась за спиной гиганта. Её нож, выкованный из лучшей стали Учих, дважды мелькнул, как жало осы. Она не пыталась пробить его доспех — она ударила точно под колено и в сочленение доспеха на запястье, там, где проходили важнейшие нервные узлы. Кисаме взревел, когда его нога на мгновение онемела. Сакура уже была в стороне, выхватывая из сумки скальпель, смазанный парализующим составом.       — Ах ты, мелкая дрянь! — Кисаме развернулся, и его маневр был страшен. Он не стал бить мечом, он просто нанес удар наотмашь свободной рукой.       Сакура успела выставить блок, но сила удара была такова, что её отбросило на несколько метров. Она приземлилась на колено, сплевывая кровь. Кисаме, прихрамывая, надвигался на неё. Сакура понимала: её знания анатомии дают ей фору, но против монстра её женских сил не хватит. Она снова бросилась в атаку, её движения стали отчаянными. Она полоснула его по предплечью, увернулась от зубастой пасти меча, но силы таяли. Кисаме перехватил её за горло, приподнимая над землей.       — Забавно, — прохрипел он, сжимая пальцы. — Ты действительно из стали. Жаль её ломать.       Словно черные вороньи перья закружились в воздухе, застилая взор, а земля под ногами Кисаме превратилась в море огня.       — Отпусти её.       Голос был тихим, но от него мороз пошел по коже даже у Кисаме. Из тумана вышли двое. Фугаку Учиха, Глава клана, чей взгляд был тяжелее гранитной скалы, и Итачи. Итачи выглядел как само воплощение смерти. Его плащ развевался на ветру, а глаза, казалось бы, горели алым светом. Увидев Сакуру в руках Кисаме — растрепанную, в крови, с горящим ненавистью взглядом и ножом, зажатым в дрожащей руке, — Итачи на мгновение замер. В его глазах промелькнуло нечто, чего Сакура еще никогда не видела: смесь первобытной ярости и... признания. Он увидел в ней не «куклу», а воина своего клана. Кисаме отбросил Сакуру в сторону и оскалился:       — Фугаку-сама... Итачи-сан... Какая встреча.       Фугаку не удостоил наемника ответом. Он прошел мимо Кисаме, словно тот был назойливым насекомым, прямо к раненому Саске. Кисаме, чувствуя смертельную опасность от Итачи, предпочел отступить в тень деревьев и исчезнуть — он был наемником, а не самоубийцей. Глава клана остановился перед младшим сыном. Саске лежал в грязи, пытаясь зажать рану на боку, его лицо было серым от боли и стыда.       — Отец... — прохрипел Саске.       Удар Фугаку был моральным, но сокрушительным. Он даже не подал сыну руки.       — Ты ослаб, Саске, — голос Главы клана звучал как приговор. — Ты позволил жажде славы ослепить тебя. Если бы не эта женщина, которую ты так презирал, твои кости уже обгладывали бы волки.       Фугаку обернулся к Сакуре. Его взгляд был суровым, но в нем читалось удовлетворение.       — Ты выстояла там, где наследник крови опозорил свое имя.       Сакура, пошатываясь, подошла к Итачи. Он стоял неподвижно. Его взгляд скользнул по её изорванному костюму, по крови на её щеке. Итачи протянул руку и медленно, почти бережно, убрал прядь волос с её лба. Его пальцы были холодными, но это был холод, который приносил покой.       — Ты использовала мой подарок по назначению, — тихо произнес он, и в его голосе Сакура уловила странную гордость.       — Ты больше не Харуно, Сакура. Ты — Учиха. И мой сегодняшний вечер с акулами отменяется.       Сакура, отстояв свою жизнь и честь, держалась на одной лишь силе воли. Но как только напряжение схватки спало, а холодные пальцы Итачи коснулись её лба, мир вокруг неё начал терять очертания. Она видела алые глаза мужа, слышала тяжелое дыхание раненого Саске, но звуки становились всё тише, превращаясь в гул океана.       — Итачи... — прошептала она, и её колени подогнулись.       Итачи среагировал мгновенно. Он подхватил её прежде, чем она коснулась земли, легко прижимая её обмякшее тело к своей груди. В этот момент к ним подошел Фугаку. Его лицо было темнее грозовой тучи. Он посмотрел на Саске, которого Шисуи пытался поднять на ноги.       — Он слаб, Итачи, — холодно произнес Фугаку, игнорируя стоны младшего сына. — Он бросился на мечника Тумана, не имея стратегии. Если бы не твоя жена, сегодня мы бы оплакивали позор, а не праздновали победу.       — Она сделала то, что должна была, отец, — голос Итачи был ровным, но он крепче прижал Сакуру к себе, чувствуя, как её кровь пачкает его походный плащ. — Она — единственная здесь, кто сохранил холодный разум под ударом Самехады.       — Доставь её в поместье, — приказал Фугаку. — И приготовь её к завтрашнему дню. Что касается Саске... Шисуи, запри его в тренировочном зале. Он не выйдет оттуда, пока не поймет, что меч — это продолжение мысли, а не его эго.

***

      Вечер в поместье Учиха был пропитан запахом жасмина и предвкушения. Хана Хьюга, одетая в свои лучшие шелка, с высоко поднятой головой шла по коридорам к личным покоям Итачи. Она видела, как слуги шепчутся, и принимала это за зависть. Она была уверена: Сакура вернулась с охоты калекой или опозоренной, а значит, место рядом с наследником снова свободно. Она вошла в предбанник купальни, где её встретил пар и терпкий запах целебных солей.       — Итачи-сама... — томно произнесла она, заходя за ширму. — Я пришла, как Вы и просили.       Но картина, представшая перед ней, заставила её сердце пропустить удар, а лицо — позеленеть от ярости и стыда. Итачи сидел на краю мраморного бассейна, по пояс обнаженный, его мокрые волосы каскадом рассыпались по плечам. Но на его коленях, обернутая в тончайшее белое полотно, полулежала Сакура. Её глаза были закрыты, она была в полузабытьи. Итачи медленно и сосредоточенно омывал её ссадины на плечах и руках губкой, смоченной в теплой воде.       — Ты вовремя, Хана, — произнес Итачи, даже не повернув головы. Его голос был сухим и властным. — Подойди. Возьми бинты и чистую мазь на том столике.       Хана замерла, её пальцы судорожно сжались.       — Что... что это значит, Мой Господин?       Итачи наконец посмотрел на неё. В его взгляде не было ни капли той страсти, о которой она мечтала — только ледяное распоряжение господина к служанке.       — Ты говорила, что знаешь вкус моего одиночества и заботилась обо мне после походов? — он едва заметно усмехнулся. — Сегодня ты докажешь свою полезность делом. Моя жена пролила кровь за честь этого клана, пока ты распускала слухи в коридорах. Ты будешь подавать мне мази и держать светильник, пока я обрабатываю её раны.       — Я не служанка! — вырвалось у Ханы, её голос сорвался на крик.       Итачи медленно поднялся, и аура его силы заполнила купальню так, что Хане стало трудно дышать.       — В этом доме ты — та, кем я тебя назначу, — отчеканил он. — Либо ты берешь бинты и служишь Сакуре Учиха, либо гвардейцы вышвырнут тебя за ворота прямо в этом шелке. Выбирай.       Дрожащими руками, захлебываясь от невыплаканных слез унижения, Хана опустилась на колени. Она, гордая дочь Хьюга, вынуждена была подносить бинты и мази, глядя, как Итачи с бесконечной, почти пугающей нежностью целует кончики пальцев своей спящей жены, прежде чем наложить повязку на её плечо. Каждое его движение по отношению к Сакуре было для Ханы как удар кинжалом. Она видела, что Итачи не просто лечит её — он поклоняется ей в этой тишине, признавая в ней равную себе.