Там, где Луна тонет в Пруду

***

VIII. Там, где Луна тонет в Пруду

***

      Весть о прибытии гостей разнеслась по поместью Учиха не с торжественным боем барабанов, а с тревожным шелестом, похожим на сухой звук чешуи, трущейся о камень. Небо над резиденцией, еще недавно чистое, затянуло плотной свинцовой пеленой, и воздух стал влажным, тяжелым, липнущим к коже. Ворота поместья, обычно открывавшиеся только для членов клана или послов императора, распахнулись с тяжелым стоном петель. Во двор въехал кортеж, от одного вида которого у стражников по спинам пробежал холодок. Это были не привычные повозки торговых гильдий и не строгие паланкины даймё. Это была процессия теней. Четыре носильщика в бледно-лиловых одеждах, с лицами, скрытыми под белыми масками без прорезей для глаз, несли черный лакированный паланкин. На его крыше, вместо привычных гербов, извивалась вырезанная из темного дерева змея, чьи глаза были инкрустированы желтыми топазами. Из паланкина, ступая на землю в мягких, бесшумных туфлях, вышел Орочимару. Он выглядел неестественно молодо для человека его репутации. Его кожа была бледной до синевы, словно он никогда не видел солнечного света, а длинные черные волосы струились по спине, как темная река. Он был облачен в церемониальное кимоно цвета блеклой лаванды, перехваченное широким поясом агэмаки, за которым не было видно оружия. Но каждый в этом дворе знал: сам этот человек и есть оружие. За ним следовал слуга — неестественно худой юноша с пепельными волосами, который бережно, словно величайшую драгоценность, нес в руках небольшую шкатулку из черного лака, украшенную перламутром.       Приемный зал Фугаку Учиха был погружен в полумрак. Глава клана восседал на возвышении, его лицо было непроницаемой маской, но пальцы, сжимающие веер, выдавали напряжение. Слева от него, в тени колонн, стоял Итачи — неподвижный, как статуя, но его глаза, не деактивированные даже в доме, следили за каждым движением гостя. Орочимару не склонился в поклоне так низко, как требовал этикет. Он лишь обозначил уважение легким кивком, и на его губах заиграла тонкая, змеиная улыбка.       — Фугаку-доно, — его голос был низким, обволакивающим, с легкой хрипотцой. — Давно не виделись. Я слышал, ветры в вашем клане дуют неспокойные. Совет старейшин всё громче шепчется о слабости главной ветви?       Фугаку сузил глаза.       — Мои дела с Советом тебя не касаются, Орочимару. Ты просил аудиенции, утверждая, что привез решение проблемы, которая угрожает будущему Учих. Говори.       Орочимару медленно прошел по залу. Его шаги не издавали звука.       — О, но это касается нас всех. Баланс сил в стране шаток. И если великий клан Учиха падет из-за внутренних распрей, это затронет и мои... интересы.       Он жестом подозвал слугу. Кабуто опустился на колени перед Фугаку и поднял шкатулку над головой.       — Я знаю, что ваш наследник, Итачи-кун, совершил опрометчивый поступок, связав себя узами брака с девушкой из клана Харуно. Слабая кровь. Хрупкое тело. Старейшины используют этот брак как доказательство того, что Итачи не годен для роли лидера. Они говорят, он потакает своим слабостям, вместо того чтобы укреплять мощь клана.       Итачи сделал шаг вперед, но Фугаку поднял руку, останавливая сына.       — Продолжай.       — Девушка больна, Фугаку-доно, — мягко солгал Орочимару, глядя прямо в глаза Главе. — Я слышал, она едва пережила недавнюю охоту. Нестабильна. Она отравляет не только себя, но и того, кто с ней связан. Эта шкатулка... — Орочимару коснулся лакированной крышки длинным бледным пальцем. — В ней редчайшее лекарство из Северных земель. Оно поможет ей... уйти. Без боли. Во сне. Это решит вашу проблему со старейшинами. Вдовец вызывает сочувствие, а не презрение. Итачи сможет выбрать новую, достойную жену, и Совет замолчит.       В зале повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Орочимару предлагал не лекарство. Он предлагал изящное убийство, замаскированное под естественную смерть от болезни.       Когда официальная часть закончилась и Фугаку, забрав шкатулку «на размышление», удалился, Итачи перехватил Орочимару в длинном коридоре, ведущем к гостевым покоям. Здесь не было свидетелей, только холодный ветер, гуляющий сквозь резные окна.       — Ты лжешь, — тихо произнес Итачи. Его голос не дрожал, но в воздухе вокруг него сгустилась жажда убийства. — Сакура здорова. Твои «лекарства» — это яд.       Орочимару остановился. Он медленно повернулся к Итачи, и его лицо исказила уже не вежливая, а хищная, откровенная усмешка. Он подошел вплотную, нарушая личное пространство наследника, и его желтые глаза с вертикальными зрачками буквально впились в лицо Итачи.       — Какой проницательный мальчик, — прошипел Орочимару. — Конечно, она здорова. Пока. Но ты ведь не думаешь, что твой отец действительно верит в её болезнь? Фугаку-доно — прагматик. Ему нужен повод. И я дал ему этот повод.       Орочимару наклонился к самому уху Итачи. От него пахло формалином, лотосом и разложением.       — Дело не в её здоровье, Итачи-кун. Эта девчонка... Сакура. В ней есть кое-что особенное. Она — ключ. Ключ к тому, что может либо возвеличить твой клан, либо стереть его в пыль. Древние тексты говорят о носителях такой печати... Инь, способная поглотить любой Ян. Если она останется здесь, она станет причиной гибели Учиха. Ты ведь не хочешь, чтобы твой любимый младший брат захлебнулся в крови гражданской войны?       Итачи схватил Орочимару за грудки, вжимая его в стену.       — Не смей угрожать мне.       — Тц-тц-тц, — Орочимару даже не попытался вырваться. Он лишь скосил глаза на руку Итачи. — Не горячись. Я предлагаю сделку. Отдай её мне. Я заберу её в свое поместье Ото. Там она будет... изучена. И, возможно, останется жива. Я избавлю тебя от обузы, а твоего отца — от позора.       Итачи разжал пальцы, отступая на шаг.       — Это слишком долго, Итачи, — голос Орочимару стал жестким, как удар хлыста. — Слушай меня внимательно. Я уже посеял семена сомнения в голове твоего отца. Он устал защищать тебя перед Советом. Если Сакура Харуно не покинет это поместье до следующего новолуния — добровольно или в гробу — Фугаку примет решение. Он объявит тебя пхэви — лишенным титула. Ты знаешь древний закон. Как только с тебя снимут статус наследника, твоя защита перестанет действовать. Ты станешь изгоем в собственном доме. А твоя жена... — Орочимару облизнул губы. — Она станет ничьей. Законной добычей. Любой слуга, любой стражник, любой член побочной ветви сможет войти в её комнату и сделать с ней всё, что пожелает, не боясь наказания. Хана Хьюга, старейшины, наемники... они разорвут её на части у тебя на глазах, и ты не сможешь им помешать, потому что у тебя не будет права голоса.       Итачи замер. Угроза пхэви была страшнее любого клинка. Это была политическая смерть, которая влекла за собой физическую гибель всего, что ему дорого.       — У тебя есть время до новолуния, Итачи-кун, — прошептал Орочимару, растворяясь в тенях коридора, как дым. — Шкатулка у отца. Решай: либо ты отдашь её мне, и она станет моим экспериментом... либо ты потеряешь корону, и она станет мясом для стервятников.       Итачи остался один в пустом коридоре. За окном начался дождь, смывая пыль с черепичных крыш, но не в силах смыть липкий ужас от осознания ловушки, в которую загнали его самого. Новолуние наступит через три дня.

***

      За окнами поместья бушевала гроза. Небо, затянутое свинцовыми тучами, время от времени разрывалось ослепительными вспышками молний, освещая внутренний двор мертвенно-бледным светом. Раскаты грома сотрясали стены, словно сами боги гневались на то, что происходило в стенах древнего дома Учиха. В покоях Сакуры царил полумрак, разбавляемый лишь дрожащим светом масляных ламп. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом лекарственных трав и тревожного ожидания. Сакура сидела перед низким зеркалом, пока Ино, стараясь не причинять боли, расчесывала её волосы. Рука служанки иногда вздрагивала, когда гребень касался прядей у виска, но Сакура смотрела не на свое отражение, а в пустоту. На её плече, скрытом под слоями белого шелка ночной рубашки, все еще горели свежие бинты — память о встрече с Кисаме. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем холодом, который сковывал сердце.       — Говорят, Совет начался час назад, — прошептала Ино, не выдержав тишины. Её голос дрожал. — Сакура-чан... стража у дверей удвоена. Это ведь для вашей защиты?       Сакура горько усмехнулась, коснувшись пальцами холодной поверхности столика.       — Или для того, чтобы я не сбежала, Ино.       Она вспомнила вечер в купальне. Итачи был нежен. Он омывал её раны, его руки были осторожны, а голос тих. Но он молчал. Он ни разу не сказал того, что она так отчаянно хотела услышать — что она для него не просто обязанность, не просто политический актив, который нужно сохранить, а женщина, которую он выбрал сердцем. Он просто "завершил дела", как и обещал, обработав раны и уложив её в постель, а затем исчез в тенях коридоров, оставив её одну с мыслями о змеином взгляде Орочимару.       — Он ничего не чувствует, — глухо произнесла Сакура, и в этом шепоте было больше отчаяния, чем в крике. — Для него это вопрос чести клана. Я — сосуд, который нужно сберечь, чтобы не опозориться перед отцом. Если Совет решит, что я бесполезна... он примет это решение с тем же каменным лицом, с которым убивал врагов.       — Не говорите так! — Ино уронила гребень. — Вы видели, как он смотрел на Хану? Он унизил её ради вас!       — Он унизил её, потому что она забыла свое место, — отрезала Сакура. — А теперь там, в главном зале, решается, есть ли место у меня.

***

      В Зале Совета воздух можно было резать ножом. Дым от курильниц поднимался к высокому потолку, смешиваясь с тенями, которые отбрасывали фигуры двенадцати старейшин. Они сидели полукругом на возвышениях, похожие на старых, нахохлившихся стервятников в своих темных церемониальных одеждах. В центре зала, на коленях, но с прямой спиной, сидел Итачи. Он был неподвижен, как скала, о которую разбиваются волны. Перед ним, на троне Главы, восседал Фугаку. Его лицо было скрыто в тени, но напряжение, исходящее от него, давило на плечи каждому присутствующему.       — Она слаба! — выплюнул один из старейшин, сухой старик с шрамом через всё лицо. — Девчонка из клана Харуно едва не погибла на простой охоте! Она притянула к нашим границам мечника Тумана. Она — магнит для неприятностей!       — И она бесплодна, — прошипела старуха с другой стороны, её голос напоминал скрежет ржавых петель. — Прошло достаточно времени. Чрево, которое не может выносить наследника Учиха, бесполезно. А теперь еще и Орочимару утверждает, что она ядовита.       — Это ложь, — голос Итачи прозвучал спокойно, но в нем была такая скрытая мощь, что шепот в зале мгновенно стих. Он не поднял головы, но его слова чеканились, как монеты. — Сакура здорова. Её участие в охоте спасло жизнь моему брату. Она проявила доблесть, которой не хватает многим мужчинам в этом зале.       — Доблесть?! — взревел третий старейшина, ударив веером по полу. — Женщине не нужна доблесть! Ей нужна покорность и здоровье! Ты ослеплен, наследник! Ты защищаешь бракованный товар, рискуя благополучием всего клана. Если Орочимару прав, и она — проклятие, мы требуем её изгнания!       — Или смерти, — тихо добавил кто-то из тени.       — Тот, кто коснется моей жены, станет врагом главной ветви. Вы забываетесь.       — Это ты забываешься, мальчишка! — вмешался Фугаку. Глава клана встал, и его тень накрыла сына. — Орочимару поставил условие. Новолуние. Если ты не решишь вопрос с женой, Совет требует применить закон о Пхэви. Ты готов лишиться титула наследника ради чужестранки, которая не принесла этому дому ничего, кроме раздора?       Итачи молчал. Внутри него бушевал пожар, но внешне он оставался ледяной статуей. Он знал: каждое его слово в защиту Сакуры старейшины воспринимают как слабость. Но он также знал, что если он отступит хоть на шаг, её разорвут. Дело чести за спасенную жизнь брата? В это же время дверь в покои Сакуры бесшумно отворилась. Ино, вскрикнув от неожиданности, поспешно склонилась в глубоком поклоне, касаясь лбом пола. На пороге стояла Микото Учиха. Мать Итачи была одета в строгое темно-фиолетовое кимоно, расшитое серебряными нитями. Её лицо было бледным и прекрасным, как у фарфоровой куклы, но в глазах, таких же черных, как у её сыновей, не было ни капли тепла. Она жестом приказала Ино убираться. Служанка, бросив испуганный взгляд на хозяйку, выскользнула за дверь, оставив их наедине. Сакура попыталась встать для поклона, но Микото подняла руку, останавливая её.       — Сиди. Раненым зверям позволено лежать.       Микото медленно прошла по комнате, шурша шелком. Она не смотрела на Сакуру. Она рассматривала убранство комнаты, словно оценивая, достойна ли эта обстановка того, кто здесь живет.       — Ты знаешь, что сейчас происходит в Зале Совета? — спросила Микото ровным, мелодичным голосом, от которого у Сакуры по спине побежали мурашки.       — Да, Госпожа.       — Они требуют твоей крови. Орочимару умеет убеждать, а старики боятся перемен. Они хотят, чтобы Итачи развелся. Или овдовел.       Сакура сжала руки на коленях так сильно, что костяшки побелели.       — Итачи-сама... он не позволит.       — В этом и проблема, дитя, — Микото наконец повернулась к ней. В её взгляде было что-то пугающее — смесь жалости и безжалостной решимости. — Он не позволит.       Микото подошла к Сакуре вплотную. Она достала из широкого рукава предмет, завернутый в бархатную ткань. Развернув его, она явила свету пинё — массивную золотую заколку для волос в форме феникса, инкрустированную красными рубинами и нефритом. Это была вещь невероятной красоты и ценности, реликвия, которую носили только женщины главной ветви. Микото взяла руку Сакуры — холодную, дрожащую — и насильно вложила в неё тяжелую заколку. Острый конец шпильки уколол ладонь.       — Это символ власти, — прошептала Микото, наклоняясь к самому лицу невестки. — Тот, кто носит этого феникса, стоит выше всех женщин клана. Но слушай меня внимательно, Сакура.       Её пальцы сжались на руке Сакуры поверх заколки, причиняя боль.       — Эта пинё может стать либо твоим венцом, либо твоим посмертным украшением. Ты думаешь, Итачи холоден? Ты думаешь, ему всё равно? — Микото горько усмехнулась. — Глупая девочка. Если бы ему было все равно, он бы отдал тебя Орочимару еще у ворот. Но он стоит там, внизу, один против дюжины волков, и готов перегрызть глотки собственным старейшинам ради тебя.       Сакура замерла. Сердце пропустило удар.       — Он...       — Его любовь — это не дар, Сакура, — перебила Микото, и в её глазах блеснули слезы, которые она тут же подавила. — Учихи любят не так, как обычные люди. Наша любовь — это одержимость. Это пожар, который сжигает всё вокруг. Он готов разрушить этот клан, пойти против отца, против традиций, стать изгоем — только бы сохранить тебя.       Микото отпустила руку Сакуры и выпрямилась, снова становясь ледяной госпожой.       — Ты стала его слабостью. А у лидера не может быть слабостей. Пока ты здесь, над его головой занесен меч. Уходи, Сакура. Беги этой ночью, пока стража отвлечена Советом. Используй эту заколку, чтобы подкупить кого нужно, или продай её, чтобы прожить безбедно в другой стране.       — Вы... вы выгоняете меня? — прошептала Сакура, глядя на золотого феникса в своей руке, который казался теперь раскаленным углем.       — Я спасаю своего сына, — жестко ответила Микото. — И, возможно, спасаю тебя. Уходи, пока Итачи не сжег Кэгён дотла ради твоей улыбки. Потому что его любовь к тебе — это приговор для всего нашего рода.       Микото развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. У двери она остановилась на секунду.       — Решай сама. Но помни: если ты останешься, следующая шкатулка, которую принесет Орочимару, будет для твоего праха.       Дверь закрылась. Сакура осталась одна в полумраке, сжимая в руке золотого феникса. За окном прогремел гром, заглушая её рваное дыхание. Слова Микото эхом отдавались в голове, переворачивая весь её мир: Итачи любил её. И именно поэтому она должна была исчезнуть.

***

      Гром за окном перешел в непрекращающийся, утробный рокот, от которого вибрировали тонкие перегородки фусума и мелко дрожало пламя в масляных лампах. Свинцовое небо над Кэгёном окончательно прорвалось холодным, неистовым ливнем, который барабанил по черепице, словно тысячи костлявых пальцев, пытающихся пробиться внутрь. Внутри покоев Сакура стояла посреди комнаты, окруженная роскошью, которая внезапно стала для неё удушающей. Слова Микото всё еще вибрировали в воздухе, ядовитые и честные, как удар милосердия. Девушка резко, почти в исступлении, начала срывать с себя тяжелые шелковые одежды. Дорогая ткань, расшитая символами клана, к которому она так отчаянно пыталась принадлежать, теперь казалась ей чужой, мертвой кожей. Каждое движение, каждый рывок отдавались тупой, пульсирующей болью в раненом плече. Бинты, наложенные руками Итачи, натянулись, но Сакура не обращала внимания на физическое страдание. Её жгло осознание, вложенное в её сознание Микото, — оно горело в груди ярче любого пожара.       «Я — его погибель. Каждый мой вдох в этом доме — это тяжелый камень, тянущий его на дно».       Её пальцы запутались в сложном узле пояса-оби, и она рванула его с такой силой, что послышался треск рвущихся нитей. Она видела перед собой не стены комнаты, а лицо Итачи — там, в Зале Совета, где он сейчас стоял один против всех, принося в жертву свое имя, свое будущее и свою честь ради неё. Ради «обузы», которая не принесла ему ничего, кроме проблем и политической изоляции. Она представила, как его, гордого наследника, объявляют пхэви, как с него срывают регалии и превращают в изгоя. И всё из-за её присутствия. Из-за её слабости. Из-за того, что Орочимару выбрал её своей целью, чтобы сломить волю сильнейшего из Учих.       — Нет... — сорвалось с её губ вместе с рваным выдохом.       Она сбросила верхнее кимоно, и оно бесформенной грудой опало к её ногам — яркое пятно на темном полу, похожее на пролитую кровь. В зеркале она мельком увидела свое отражение: бледная, с лихорадочным блеском в глазах и растрепанными волосами. В руках она всё еще судорожно сжимала золотую пинё-феникс. Острые края украшения впивались в ладонь, напоминая о том, что статус главной женщины клана — это не привилегия, а смертный приговор, если ты не можешь соответствовать его тяжести. В её голове, перекрывая шум грозы, пульсировала одна единственная мысль: она должна уйти. Она должна вырвать себя из его жизни, как занозу, пока рана не загноилась окончательно. Любовь Итачи, о которой так страшно и красиво сказала его мать, была слишком велика для этого хрупкого мира. Сакура чувствовала, что не имеет права принимать такую жертву. Она не позволит ему сгореть ради неё. Она схватила простую дорожную накидку из грубой ткани, пряча под ней свою истинную суть и свою боль. Руки всё еще дрожали, а сердце билось о ребра, как пойманная птица, но решение было принято. Это была её последняя попытка быть достойной имени Учиха — совершить самый жестокий поступок по отношению к себе и к нему, чтобы сохранить его для клана. Чтобы сохранить его жизнь.       — Сакура-чан, что Вы делаете?! — Ино вбежала в комнату, увидев, как госпожа отбрасывает в сторону расшитый пояс.       — Мы уходим, Ино. Сейчас же. Если ты останешься, они отыграются на тебе.       Сакура быстро натянула простой дорожный костюм и плащ с глубоким капюшоном. Она не взяла золото, не взяла украшения. Только нож Итачи и золотую пинё-феникс, которую Микото дала ей как пропуск в один конец.       — Но Итачи-сама... он на Совете... он защищает Вас! — Ино плакала, судорожно запихивая в сумку остатки целебных мазей.       — Он защищает иллюзию, Ино. Он сжигает свое будущее ради женщины, которая не может дать ему даже наследника. Микото права. Если я люблю его, я должна исчезнуть.       «Прости меня, Итачи. Ты омывал мои раны с такой нежностью, будто я — нечто драгоценное. Но я не могу позволить тебе стать пхэви. Я не могу смотреть, как ты лишаешься титула, чести и жизни из-за моей слабости. Пусть лучше ты будешь ненавидеть меня за побег, чем погибнешь, защищая мою тень».       Они выскользнули через потайную дверь в саду, которую Ино присмотрела еще в первый день. Холодный дождь мгновенно пропитал плащи, превращая их в тяжелые саваны. Грязь хлюпала под ногами, а тьма леса казалась живым существом, готовым проглотить их. Они не успели отойти и на версту от задних ворот. Из тени старого дуба, искривленного молнией, медленно вышла фигура.       — Далеко собрались, дамы? — голос Шисуи был лишен привычного тепла. Он стоял, скрестив руки на груди, и его глаза светились алым в темноте.       — Шисуи-сама... пропустите нас, — взмолилась Ино, выступая вперед.       — Я не могу, Ино. Итачи доверил мне твою Госпожу. Если она исчезнет, он сожжет этот лес вместе со мной. Сакура, вернись. Ты не понимаешь, что делаешь.       — Я понимаю лучше тебя! — крикнула Сакура, перекрывая шум ливня. — Его лишат титула! Орочимару привез смерть в лаковой шкатулке! Пропусти!       Но прежде чем Шисуи успел ответить, воздух вокруг них завибрировал от жажды крови. Из тумана, как призрак из преисподней, вырос Кисаме. На этот раз он не улыбался. Его Самехада была расчехлена и пульсировала, жадно впитывая влагу.       — Опять вы, — прорычал наемник. — Орочимару-сан сказал, что птичка попытается улететь. Какая удача.       Шисуи среагировал мгновенно, выхватывая танто, но Кисаме был быстрее. Удар Самехады, усиленный водной стихией, обрушился на Шисуи. Чешуя меча рванула его бок, вырывая куски плоти. Шисуи вскрикнул, падая на колено.       — Шисуи-сама! — Ино, забыв о страхе, бросилась вперед.       Когда Кисаме замахнулся для второго, смертельного удара, Ино закрыла собой раненого Учиху. Тяжелое лезвие Самехады полоснуло её по спине, отбрасывая обоих в кровавое месиво из грязи и листьев. Сакура застыла. Она видела окровавленную Ино, которая продолжала сжимать руку бессознательного Шисуи. Она видела Кисаме, который медленно, с хриплым смехом, шел к ней.       — Ну вот мы и остались вдвоем, — Кисаме отбросил Самехаду в сторону. Его огромная рука схватила Сакуру за волосы, заставляя её закричать от боли и запрокинуть голову. — Знаешь, я передумал. Твоя голова подождет. Сначала я покажу тебе, почему мы — самые прожорливые твари. Я возьму тебя прямо здесь, в этой грязи, чтобы твой пафосный муж получил назад не «драгоценную жену», а испорченную девку.       Он повалил её на мокрую землю, наваливаясь всем своим весом. Сакура билась, царапая его серую кожу, но его сила была сокрушительной. Он начал рвать на ней дорожный плащ, его тяжелое, зловонное дыхание обжигало её шею. Сакура нащупала в волосах пинё-феникс, готовясь вонзить её себе в горло — это был единственный выход.       — Итачи... — прохрипела она, закрывая глаза.

***

      Зал Совета остался позади — душный, пропитанный запахом старой бумаги, благовоний и затаенной злобы. Итачи шел по длинным коридорам поместья, и каждый его шаг отдавался гулким эхом под сводами потолка. Он выстоял. Вопреки логике, вопреки давлению старейшин и ледяному взгляду отца, он не произнес слова «развод». Он не отрекся. В ту ночь в нем пробудилось нечто древнее и беспощадное: готовность вырезать половину собственного клана, если они посмеют коснуться его жены. Он шел к ней, чтобы сказать: «Ты остаешься. Я — твой щит». Позади него, тяжелой поступью вершителей судеб, следовали Фугаку и Микото. Глава клана выглядел монументально: его темное хаори с гербом-веером, казалось, поглощало скудный свет ламп. Лицо Фугаку застыло, как гранитная маска; он шел, чтобы лично объявить Сакуре условия её дальнейшего существования под надзором. Рядом с ним, едва касаясь пола подолом изысканного фиолетового кимоно, расшитого серебряными нитями, плыла Микото. Её лицо было непроницаемо, но пальцы, скрытые в широких рукавах, судорожно сжимали шелковую нить четок. Она знала, какой разговор состоялся в покоях Сакуры час назад, и её сердце билось в ритме надвигающейся катастрофы. Когда они приблизились к дверям покоев Сакуры, Итачи внезапно остановился. Воздух в коридоре изменился — он стал слишком холодным, пропитанным сыростью и запахом дождя, который не должен был проникать внутрь жилого крыла. Стражники у дверей стояли неподвижно, но их взгляды были направлены в пустоту. Учиха толкнул массивные створки фусума. Комната встретила их не теплом жасмина и тихим шепотом, а мертвенным, пронизывающим сквозняком. Внутри царил хаос, который кричал громче любого голоса. Окно, выходящее в сад, было распахнуто настежь; тяжелые шелковые шторы бешено бились на ветру, напоминая крылья раненой птицы. Ледяные капли косого дождя залетали внутрь, оседая влажной пылью на темном лакированном полу и дорогих татами.       В центре комнаты, под перевернутым светильником, лежала груда шелка. Это было парадное кимоно Сакуры — то самое, в котором она должна была олицетворять честь клана. Оно лежало растерзанным, со вспоротыми швами и сорванными завязками, словно кто-то пытался содрать с себя вторую кожу в порыве безумия или крайнего отчаяния. Но страшнее всего были капли. На нежном кремовом шелке и на светлых матах татами виднелись свежие, еще не подсохшие пятна крови. Несколько алых брызг вели к подоконнику — следы спешки, случайный порез о сорванную застежку или разбитый флакон благовоний. В полумраке комнаты эта кровь казалась черной. Фугаку замер на пороге. Его брови сошлись на переносице, а взгляд начал стремительно обходить комнату, ища следы борьбы.       — Что это значит? — его голос прозвучал как удар хлыста. — Где она?!       Микото прижала ладонь к губам, её глаза расширились от ужаса. Она смотрела не на окно, а в спину своего старшего сына. Она понимала: Сакура ушла. Девочка, которую она сама подтолкнула к обрыву, сделала шаг в пустоту. Итачи не двигался. Он стоял посреди этого разоренного гнезда, и его фигура казалась высеченной из обсидиана. Молчание, воцарившееся в комнате, было страшнее любого крика, любого проклятия. Оно было абсолютным. В этот миг в нем умирало всё человеческое, что он так тщательно взращивал подле Сакуры. Он медленно подошел к брошенному кимоно и опустился на одно колено. Его пальцы, длинные и бледные, коснулись окровавленного шелка. Он чувствовал остатки тепла её тела, смешанные с холодом дождевой воды.       «Ты ушла. Ты поверила ей, а не мне. Ты испугалась моей любви больше, чем их ненависти. Я вырвал твою жизнь из пасти старейшин, но ты сама бросила её в пасть ночи. Ты оставила меня здесь, в этом склепе, один на один с моим долгом и моей жаждой крови».       Он не обернулся к матери, хотя чувствовал её присутствие всем своим существом. Он знал, что это её работа. Её тихий шепот, её «забота» о клане стали тем лезвием, которое перерезало последнюю нить, связывавшую его с миром живых. Итачи поднялся. Когда он повернулся к родителям, его глаза не были алыми. Они были черными, глубокими и пустыми, как бездна, из которой больше не было возврата.       — Она исчезла, — произнес он голосом настолько лишенным эмоций, что Микото невольно отступила назад. — Вы хотели, чтобы проблема решилась? Поздравляю. Вы получили то, что хотели.       Он прошел мимо Фугаку, даже не взглянув на него. Глава клана хотел власти и порядка, но в этот момент он понял, что пробудил в собственном сыне монстра, которого не сможет контролировать ни один закон.       — Итачи, стой! — крикнул Фугаку. — Мы должны найти её, пока Орочимару не...       Но Итачи уже не слушал. Он шагнул в проем распахнутого окна, прямо под ледяные струи ливня, исчезая в темноте ночи. Он не собирался искать её как спасатель. Он собирался найти её как хищник, у которого украли единственное, ради чего он соглашался не убивать.