Часть 18

Они выехали на заснеженную дорогу, и машина мягко зашуршала шинами по свежему снегу. В салоне было тепло, тихо играло радио, что-то ненавязчивое, праздничное, но никто не вслушивался в слова. Джейк сосредоточенно смотрел на дорогу, мама поправляла контейнеры с едой на коленях, а Лина сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. Мимо проплывали знакомые улицы, заснеженные дома с дымящимися трубами, голые деревья в инее, редкие прохожие в тёплых куртках, спешащие кто куда. Обычный зимний день. И только огоньки гирлянд в окнах да венки из остролиста на дверях напоминали о том, что сегодня не просто зимний день. Лина перевела взгляд на пролетающий мимо дом с венком на двери, и её вдруг осенило. Венок. Остролист. Огоньки гирлянд, которые она замечала краем глаза весь день, но не придавала значения. — Мам, — сказала она, отрываясь от окна. — Сегодня же Рождество. Мама, которая до этого что-то поправляла в контейнерах, замерла. Потом медленно подняла голову. В её глазах отразилось странное, смешанное чувство, удивление, растерянность, осознание. — Ох, — только и сказала она. — Что? — Джейк на секунду оторвал взгляд от дороги и покосился на них. — Какое ещё Рождество? Сегодня двадцать пятое? Нет. Погоди. — Он сам нахмурился, будто пересчитывал дни в уме. — Двадцать пятое. Сегодня двадцать пятое. — Да, — подтвердила Лина, чувствуя, как у неё самой внутри всё переворачивается. — Мы совсем забыли. Со всей этой ситуацией... с больницей, с операцией, с моим приездом... мы даже не вспомнили. В салоне повисла тишина. — Мы забыли про Рождество, — повторил Джейк с каким-то мрачным удовлетворением. — Знаешь, мам, если бы папа сейчас это услышал, он бы сказал, что это первый признак конца света. Картены забыли про Рождество. Всё. Апокалипсис. Мама хотела возмутиться, но вместо этого тихо рассмеялась: — Мы правда забыли. Я ведь даже подарки завернула ещё неделю назад. А сегодня встала, приготовила еду для больницы и даже не подумала... — Я тоже, — призналась Лина. — Вспомнила только сейчас, когда увидела венок. Со всеми этими переживаниями из головы вылетело. — И у меня, — кивнул Джейк. — А я-то думаю: чего мне так странно с утра? Вроде всё как обычно, а чего-то не хватает. Оказывается, не хватало ощущения, что сегодня праздник. Мама замолчала на минуту, глядя на дорогу. А потом сказала тихо, но решительно: — Значит, мы исправим это. Мы сейчас едем к папе, и мы устроим ему Рождество. Прямо в больничной палате. Пусть не такое, как обычно. Пусть без большой ёлки, без горы подарков и без индейки, которую я пекла бы полдня. Но Рождество, оно же не в этом, правда? — Правда, — сказала Лина. — Рождество, это когда мы вместе, — продолжила мама. — А мы вместе. Все четверо. Может, папа и лежит в больнице, но он жив, он поправляется, и сегодня он нас увидит. Всех сразу. Разве это не лучший подарок? Они припарковались у больницы и вошли внутрь. В коридорах царила удивительная, почти неожиданная праздничная атмосфера: бумажные снежинки на стенах, гирлянды из мишуры, маленькая настольная ёлочка на посту дежурной медсестры. Где-то вдалеке играло радио, негромко, но достаточно, чтобы угадывались знакомые рождественские мелодии. Они вошли в палату. Отец сидел на кровати, приподнявшись на подушках, и смотрел в окно, за которым падал снег. Но едва он услышал, как открывается дверь, тут же повернул голову. — С Рождеством, пап! — хором сказали Лина и Джейк. — С Рождеством, — мама подошла и поцеловала его в щёку. — С Рождеством, — ответил он. Глаза его, всё ещё усталые, засияли тем самым теплом, которое Лина знала с детства. — Вы пришли. Все. Ну, теперь точно праздник. Мама тут же принялась раскладывать на тумбочке принесённую еду. Запах домашней еды поплыл по палате, смешиваясь с больничным запахом антисептика. — Ну вот, — объявила она. — Праздничный обед. Диетический правда, но тоже не плохо. Отец заглянул в контейнер с выражением глубочайшего подозрения. Наколов на вилку один из приготовленных на пару овощей, и понес ко рту. Папа попробовал, задумчиво прожевал. — Ну, — сказал он наконец, — для больничной еды, просто праздник. Хотя для праздничной еды... — он сделал многозначительную паузу, — ...маловато соли. — Тебе нельзя солёное. — И жирное? — И жирное. — И острое? — И острое. — А что мне можно? — Радоваться, что семья рядом, — сказала мама. — Это, между прочим, самый диетический продукт. Никаких противопоказаний. Отец вздохнул, но уголки его губ дрогнули. — Ладно. Спасибо за обед. Правда, Сара. Очень вкусно. Даже без соли. — Представляете, мои вам подарки на Рождество остались в Хогвартсе, — призналась Лина, и её голос прозвучал чуть виновато. — Я хотела отправить его с совой перед самым Рождеством, но... — она беспомощно развела руками, — случилось всё это, и я просто не успела. Они лежат в моей спальне, в тумбочке. — Ничего страшного, — сказал папа. — Главное, что ты здесь. Подарки подождут. — Я отправлю его, как только вернусь в Хогвартс, — пообещала Лина. — Или попрошу Лив, если ей будет не сложно, она заберёт его из моей тумбочки и отправит с совой пораньше. Так что не думайте, что я про вас забыла. Я просто... не рассчитала время. — Мы и не думаем, — улыбнулась мама. — Кстати, — вмешался Джейк, — у меня та же история. Подарок для вас я планировал привезти ближе к празднику, но из-за всего он так и остался лежать у меня в общаге. Но... — он залез в карман куртки и достал небольшую фляжку. — Вот. Это был часть моего подарка, хорошо что он болтался у меня в машине все это время. Мама прищурилась: — Джейк, ты хочешь подарить отцу, который лежит в больнице, и сидит на диете, фляжку? — Она пустая! — быстро уточнил Джейк. — Абсолютно пустая. Как символ. Мол, «ты поправишься, и мы это отметим». Когда-нибудь. Через полгода. Когда врач разрешит. Отец взял фляжку, повертел в руках и хмыкнул: — Приму как аванс. Спасибо, сын. Чуть позже в палату заглянул доктор Гольдберг, немолодой, седоватый, с усталыми, но добрыми глазами. — О, вся семья в сборе, — заметил он, приоткрывая дверь. — Замечательно. Я только на минутку, проверить показатели. Он подошёл к отцу, быстро просмотрел записи, кивнул. — Всё хорошо. Динамика положительная. Если так пойдёт дальше, через пару недель будете дома. Швы заживают отлично, никаких признаков инфекции. — Он закрыл карту и вдруг добавил: — С Рождеством вас всех. — Спасибо, доктор, — сказала мама. — И вас с Рождеством. Жаль, что вам приходится работать в такой день. Доктор Гольдберг грустно улыбнулся: — Что поделать, работа. Но хорошие новости для пациентов, это тоже своего рода подарок. Так что вы мне его уже сделали. Когда он ушёл, в палате повисла тишина, но не тяжёлая, а спокойная, уютная. Такая, какая бывает только в кругу семьи. — Значит, через пару недель, — сказал папа. — Слышали? — Слышали, — подтвердила мама. — И я прослежу, чтобы ты выполнял все предписания. — Я и не сомневался. Но всё равно, через пару недель я уже буду дома. И это лучший рождественский подарок. Лина слушала, и её сердце сжималось, то ли от радости, то ли от горечи. С одной стороны, всего пара недель. Папа скоро будет дома, в своей постели, в своём кресле, с газетой и кружкой чая. Но с другой стороны... она не увидит этого момента. Она уедет обратно в Хогвартс до выписки. Она старалась не подавать виду. Улыбалась, смеялась над шутками, помогала поправлять папе плед. Но родители заметили. Они всегда замечали. Это случилось, когда мама вышла поговорить с медсестрой, а Джейк отправился искать автомат с кофе. Лина осталась с отцом вдвоём. — Лина, — позвал он тихо. Она подняла глаза. — Я же вижу, что ты расстроена. — Немного, — призналась она, опуская взгляд на свои руки. — Ты думаешь о том, что уедешь обратно в Хогвартс до того, как меня выпишут. Так? Она кивнула. Отец легонько сжал её пальцы, настолько, насколько ему позволяли силы. — Родная. Посмотри на меня. Лина подняла глаза. Он смотрел на неё, без подначивания, без привычной смешинки, а серьёзно и мягко. — Ты уже сделала самое главное. Ты приехала, когда я в тебе нуждался. Ты бросила всё — бал, школу и приехала. И знаешь что? Это и есть то, что имеет значение. Не день выписки. Не то, кто будет держать меня за руку, когда я впервые встану с этой койки. А то, что ты была здесь сейчас. Что ты сидела со мной в Рождество. Что ты рассказывала мне про свой этот бал, турнир, пока я лежал тут и не мог пошевелиться. Вот это я запомню. У Лины защипало в глазах. — Пап... — Ты не обязана быть рядом каждую секунду. Ты не обязана всё контролировать. Я справлюсь. Мама справится. Джейк, балбес, но тоже справится. А ты... ты делай то, что должна делать. Учись. Играй в свой этот... как его... квиддич. И не вини себя за то, что живёшь своей жизнью. Я для этого тебя и растил, чтобы ты жила. А не чтобы ты сидела у моей койки и убивалась. — Ты говоришь прямо как профессор Дамблдор, — сказала Лина, улыбаясь сквозь слёзы. — Значит, умный человек твой Дамблдор, — отец улыбнулся. — Передай ему, что я с ним согласен. И не грусти. Всё хорошо. Я жив. Ты здесь, со мной, в Рождество. Разве это не победа? Лина сжала его руку и улыбнулась. Настоящей, не натянутой улыбкой. Они провели так остаток дня, болтали, смеялись, делились воспоминаниями о прошлых праздниках. Мама рассказывала, как в детстве Джейк пытался залезть на ёлку, чтобы достать звезду с верхушки. Джейк, краснея, отрицал. Папа вспоминал, как в прошлом году они всей семьёй лепили снеговика во дворе, и снеговик получился кривым, но зато в полицейской фуражке. Лина сидела, поджав ноги, и чувствовала, как внутри разливается что-то очень тёплое. Она не на балу. Не в волшебном замке, полном тайн. Она в маленькой больничной палате, в окружении самых родных людей на свете. И пусть вокруг больничные стены и тихое жужжание приборов, сегодня Рождество. И сегодня она именно там, где должна быть. Ближе к вечеру Лина с мамой и Джейком поехали домой. За окном уже сгущались декабрьские сумерки, снегопад усилился, и фары машины выхватывали из темноты кружащиеся белые хлопья. Поездка выдалась спокойной, даже умиротворённой. Джейк молча крутил руль, мама, откинувшись на сиденье, прикрыла глаза, не спала, просто отдыхала. А Лина смотрела на проплывающие мимо огни и чувствовала, как напряжение последних дней медленно отпускает её. Дома мама решила устроить пусть и запоздалый, но всё же праздничный ужин. Она поколдовала над тем, что нашлось в холодильнике, и результат, хоть и уступал её обычным рождественским пиршествам, вышел на удивление милым. Запечённая курица с травами, картофельное пюре, немного овощного рагу и остатки вчерашнего пирога с корицей, который мама торжественно водрузила в центр стола. — Не фонтан, конечно, — признала она, оглядывая накрытый стол, — но сойдёт. В конце концов, Рождество, оно не в еде. Джейк на секунду замер, а потом кивнул каким-то своим мыслям и положил себе добавки. Они как раз принялись за ужин, когда раздался резкий стук в окно. Все одновременно повернули головы. За стеклом, на фоне тёмного неба, виднелся знакомый силуэт, взъерошенные перья, гордо вздёрнутый клюв и крайне недовольный взгляд. — О, это же Молли! — воскликнул Джейк, первым поднимаясь из-за стола. Молли, так звали их домашнюю сову, и имя это дала ей Лина, когда ещё на втором курсе купила птицу специально, чтобы родители могли писать ей в Хогвартс. С тех пор Молли исправно доставляла письма, но характер у неё был, прямо скажем, не сахарный: она никогда не дожидалась ответа, не любила, когда её гладили, и вообще вела себя так, будто делает всем огромное одолжение одним своим существованием. Джейк открыл окно, и Молли тут же влетела в дом, обдав всех холодным воздухом и парой снежинок. Она уселась на спинку стула и принялась отряхиваться с видом оскорблённого достоинства. — Это я вчера перед сном письма писала, — пояснила Лина, вставая из-за стола. — Лив и Роджеру, ну, тому парню, с которым я на бал собиралась. Извинялась, что так внезапно сбежала. — В последнее время она что-то быстро летает туда и обратно, — заметил Джейк, протягивая сове кусочек курицы. — Обычно её не дождёшься. Что на тебя нашло, а? Молли, не удостоив его ответом, схватила угощение и тут же его проглотила. Потом, явно решив, что на сегодня её миссия выполнена, она позволила Лине подойти и почесать её за ухом, точнее, за тем местом, где у обычных сов находились бы уши, и Лина провела пальцами по мягким, пушистым перьям. Сова на удивление не стала возмущаться. Наверное, в честь Рождества. И тут Лина заметила письма. — Ого, — сказала она, осторожно отвязывая два конверта от совиной лапки. — Она принесла ответные. Удивительно. Обычно же она сразу улетает. Молли ухнула, не то возмущённо, не то снисходительно, и, словно подтверждая слова Лины, тут же сорвалась с места и вылетела обратно в окно, которое Джейк поспешно за ней закрыл. — Должно быть, в этот раз она решила пойти на уступки, — сказала мама, и в её голосе прозвучала мягкая усмешка. — Всё-таки Рождество. Даже у сов бывает праздничное настроение. — У этой, вряд ли, — фыркнула Лина, но улыбнулась. Она вернулась за стол с письмами в руках, и все трое снова взялись за ужин. Лина первым делом распаковала конверт от Лив, он был заметно толще второго и обещал много интересного. Так и оказалось. Письмо от Лив было длинным. Очень длинным. Лина едва развернула пергамент, как на стол посыпались строчки, неровные, скачущие, явно написанные в несколько заходов, потому что чернила местами различались по цвету. «Лина! Я так рада, что с твоим отцом всё в порядке! Честное слово, когда ты выбежала из комнаты, я подумала, что сейчас что-то случится. Нет, я, конечно, надеялась на лучшее, но внутри всё равно всё сжалось. Прости, что пишу это только сейчас. Просто хотела дождаться твоего письма, чтобы знать наверняка, что всё хорошо. И вот, дождалась! Ты спрашиваешь, обижаюсь ли я? Лина, ну что за глупости! Если бы я оказалась в такой ситуации, если бы с моим папой что-то случилось, я бы поступила точно так же. Не раздумывая ни секунды. Так что даже не смей извиняться передо мной. Что касается бала... Ох. Лина. Это было ПОТРЯСНО. Серьёзно. Зал украсили невероятно. Представь себе: стены покрыты сверкающим инеем, с потолка падают снежинки, настоящие, но совершенно не холодные, а по углам стоят ледяные скульптуры, которые двигаются и кланяются, когда ты проходишь мимо. Я чуть в обморок не упала от восторга, когда вошла. Честное слово. Народу было, тьма. Все танцевали, веселились, смеялись. «Ведуньи» это что-то с чем-то. Я, конечно, слышала их песни по радио, но вживую это совсем другое. Очень жаль, что ты не смогла всё это увидеть. Я весь вечер ловила себя на мысли: «Вот бы Лина сейчас была здесь, она бы оценила». Эрик, с ним было весело. Правда, у нас возникли небольшие... кхм... лингвистические трудности. Он понимает английский, но говорит пока не очень хорошо. То слова перепутает, то произнесёт с таким акцентом, что приходится переспрашивать по три раза. Один раз он хотел сказать «ты хорошо танцуешь», а сказал что-то вроде «ты случайно хорошо?». Представляешь мое лицо? Но он так смутился, что я не смогла удержаться и рассмеялась. В общем, были сложности, но знаешь что? Я просто решила наслаждаться моментом. И атмосфера бала, она всё компенсировала. Я танцевала, пила сливочное пиво, смеялась, и мне было абсолютно всё равно, кто там что говорит и как произносит слова. Ой. Слушай, я тут расписываю, как всё было круто, а ты сидишь дома, переживаешь за отца... Прости. Честное слово, я не хотела, чтобы это выглядело так, будто я хвастаюсь. Просто у меня столько эмоций, что они не помещаются в голову. Пришлось выплеснуть их на пергамент. Кстати, Роджера я предупредила. Где-то за полчаса до бала. Кажется, он был расстроен. Даже очень. Я пыталась как-то сгладить ситуацию, сказать, что ты уехала по очень серьёзной причине и что ты бы ни за что не пропустила бал, если бы не крайняя необходимость. Но он, мне кажется, всё равно ходил потерянный. Я не очень хорошо его знаю, так что не могу сказать, обиделся он или просто переживал. Ты с ним сама поговори, ладно? Теперь о главном. У меня куча новостей! Не про твои тайны, конечно, хотя ими я тоже планирую завтра заняться, попробую без тебя порыться в библиотеке и посмотреть, не упустили ли мы чего-то важного. Но помимо этого тут столько всего произошло! Во-первых, как твоя связь с Гарри? Ты сейчас далеко от Хогвартса. Чувствуешь ли ты его? Расстояние ведь должно влиять, верно?» Лина оторвалась от письма и задумалась. Она ведь действительно совсем забыла про связь. Весь вчерашний день, весь сегодняшний, она была так поглощена семьёй, больницей, папой, что даже не вспоминала о существовании этой тонкой нити, тянущейся куда-то за многие мили. Она закрыла глаза и прислушалась к себе. Не так, как раньше, не сосредотачиваясь изо всех сил, не пытаясь уловить малейший отголосок. Просто... прислушалась. И почувствовала. Гарри был там. Далеко, гораздо дальше, чем когда-либо за время их экспериментов, но он был. Его эмоции ощущались приглушённо, как музыка, играющая в соседней комнате за закрытой дверью: не разобрать слов, не уловить точного настроения, но сам факт присутствия был несомненен. Связь никуда не делась. Она стала только крепче, достаточно крепкой, чтобы работать даже на таком огромном расстоянии. Лина мысленно сделала пометку: написать об этом Лив в следующем письме. Та будет в восторге. Она вернулась к чтению. «Кстати, ещё про бал. Гарри и Рон действительно пришли с Падмой и Парвати Патил. Они, бедные, Падма весь вечер потом в гостиной жаловалась: Рон, мол, сидел всё торжество как приклеенный, а Гарри тоже не танцевал. Кажется, бал им не очень понравился. Зато Гермиону я видела среди танцующих, и знаешь, с кем она пришла? С Виктором Крамом! Обалдеть, правда? Кто бы мог подумать! Я чуть не подавилась, когда увидела их вместе. Ещё видела знакомых слизеринцев. Как всегда, с недовольными лицами. Даже на таком мероприятии. Малфой пришёл на бал с одной из сестёр Гринграсс, кажется, с младшей, Асторией. Она, кстати, была очень красивая: платье серебристо-серое, волосы уложены... Я пару раз видела, как они танцевали. Но потом Малфой, как всегда, ушёл к своей свите, и она осталась одна. Представляешь? Вот урод. Так с ней поступить! К счастью, она нашла себе компанию, каких-то девочек, кажется, с Пуффендуя, и дальше веселилась уже с ними. Нотт, кстати, сделал то же самое. Пришёл с Дафной Гринграсс, это старшая сестра Астории. Они тоже пару раз потанцевали, и всё. Но Дафна не пошла веселиться, как Астория. Она стояла неподалёку от Нотта и Малфоя, болтала о чём-то с девчонками со Слизерина. Мне показалось, ей было нормально, может, у них это в порядке вещей? Чистокровные традиции или вроде того. Но всё равно странно. Могли бы хоть сделать вид, что им весело. В общем, событий произошло столько, что мне даже обсудить их не с кем! Робин и Джун, конечно, классные, но они не ты, Лина. Они не умеют так слушать. Поэтому я жду не дождусь твоего приезда, чтобы всё-всё обсудить. Серьёзно. Приезжай скорее. С любовью, Лив P.S. Передавай привет мистеру и миссис Картен! И Джейку тоже. Надеюсь, у вас всё хорошо.» Лина закончила читать и некоторое время сидела молча, всё ещё глядя на исписанный пергамент. Письмо было длинным, сумбурным, местами скачущим с темы на тему, но именно так Лив всегда и говорила. Казалось, подруга пыталась выговориться на листок, выплеснуть всё, что накопилось за эти два дня, и в итоге написала целую поэму. Лина невольно улыбнулась. Она знала: когда они встретятся в Хогвартсе, Лив зальёт её этими же историями снова и добавит ещё сотню новых, которые не поместились в письмо. И эта мысль была ей очень приятна. Она любила слушать сплетни, которые Лив ненароком узнавала. Любила этот поток слов, эмоций, догадок. Любила живую, искреннюю, болтливую Лив. За то время, пока Лина читала, Джейк, покончив с ужином, ушёл к себе в комнату, а мама, собрав тарелки, тихо мыла посуду на кухне. Когда Лина наконец отложила пергамент и выдохнула, мама обернулась через плечо и заметила её выражение лица. — Кто-то написал тебе целую поэму? — спросила она с мягкой усмешкой, вытирая руки полотенцем. Лина улыбнулась и со смешком ответила: — Это Лив. Решила на одном пергаменте рассказать мне всё, что случилось за время моего отсутствия. Тут и про бал, и про гостей, и про то, кто с кем танцевал, и про то, кто кого обидел... В общем, целая хроника. — Я всегда знала, что Лив, та ещё болтушка, — сказала мама, и в её голосе прозвучала искренняя теплота. — Помню, когда мы познакомились, она за первый же час рассказала мне всю историю вашего факультета, всех ваших преподавателей и половины однокурсников. Я тогда ещё подумала: «Ну всё, эта девочка точно станет Лине лучшей подругой». И не ошиблась. — Да уж, — Лина усмехнулась. — Она такая. Но я люблю её за это. С ней никогда не бывает скучно. Мама присела на край стула, всё ещё держа полотенце в руках. — Это очень ценно, иметь такую подругу. Особенно сейчас, когда в твоей жизни столько всего происходит. — Она помолчала, потом мягко добавила: — Ты знаешь, я ведь тоже в молодости много болтала с подругами. Мы могли часами сидеть на кухне и обсуждать всякую ерунду. И знаешь что? Это было самое счастливое время. Лина посмотрела на маму, на её усталое, но умиротворённое лицо, на тёплый свет лампы, отражающийся в глазах, и вдруг подумала о том, как мало она на самом деле знает о маминой жизни до того, как она и Джейк появились. — Мам, а у тебя была лучшая подруга? Ну, до папы? — Была, — мама улыбнулась каким-то своим, далёким воспоминаниям. — Её звали Маргарет. Мы дружили со школы. Она была... полной моей противоположностью. Я была тихой, а она, как твоя Лив: вечно что-то придумывала, куда-то тянула, рассказывала истории. Она первой узнала, что я влюбилась в твоего отца. И она же первой сказала мне: «Сара, этот мужчина, тот самый, не упусти его». — И где она сейчас? — спросила Лина. — Переехала. В другой штат, — мама вздохнула. — Мы переписывались какое-то время, а потом... жизнь закрутилась. Дети, работа, заботы. Иногда я думаю, надо бы найти её, написать. Но всё как-то руки не доходят. — Может, дойдут, — сказала Лина. — Никогда не поздно. Мама посмотрела на неё долгим, тёплым взглядом. — Ты права. Может, и дойдут. А пока... я рада, что у тебя есть Лив. Она хорошая. — Она лучшая, — тихо сказала Лина. Они посидели ещё немного в тишине. Потом мама поднялась, поцеловала дочь в макушку и пошла досыпать, завтра ей снова нужно было в больницу. А Лина осталась за столом, перечитывая письмо Лив во второй раз, и на душе у неё было спокойно и тепло. Лина поднялась в свою комнату. Здесь всё было по-прежнему, книги на полках, старый письменный стол, занавески, которые она сама выбирала когда-то вместе с мамой. Но сейчас комната казалась ей какой-то другой. Словно она сама изменилась за эти дни, и всё вокруг изменилось вместе с ней. Она села на кровать, поджав ноги, и взяла в руки второй конверт. От Роджера. Конверт был тонким, в отличие от пухлого послания Лив. Лина провела пальцем по краю, вскрыла его и достала сложенный лист пергамента. Почерк у Роджера был ровный, но не спокойный, слишком сильный нажим пера выдавал раздражение, которое он, видимо, пытался сдержать. «Лина, Лив меня предупредила. За полчаса до бала. Спасибо, что хотя бы так. Знаешь, я не злюсь. Правда. Хотя, если честно, не очень понимаю, как это, «не злюсь» в такой ситуации. Ты поставила мне условия: извинись перед Лив, исправься, и тогда я пойду с тобой. Я извинился. Я исправился. Я сделал всё, о чём ты просила. А потом ты просто исчезла. Ни записки, ни предупреждения. Только твоя подруга, которая, кстати, до сих пор смотрит на меня как на пустое место, сообщает мне, что я остаюсь без пары. Я стоял у входа в Большой зал как идиот. Люди подходили, спрашивали, где моя партнёрша, а мне нечего было ответить. Но я же говорю, я не злюсь. Я понимаю. У тебя серьёзная причина. Семья, это важно. У меня у самого есть семья, и я бы, наверное, тоже всё бросил. Но знаешь, что меня задевает? Даже не то, что ты не пришла. А то, что ты всегда так. Всегда. Для тебя семья, друзья, твоя Лив, они всегда на первом месте. А остальные те, кто не входит в этот узкий круг, могут и подождать. Могут постоять у входа в зал и почувствовать себя полными дураками. Я тебе не безразличен, я знаю. Ты бы не согласилась пойти со мной, если бы это было не так. Но иногда мне кажется, что где-то в списке твоих приоритетов я нахожусь очень далеко. Где-то после квиддича и домашних заданий. И, наверное, это честно. Ты никогда не обещала мне большего. Ладно. Я это переживу. Надеюсь, с твоим отцом всё будет в порядке. Передавай ему привет. И возвращайся в Хогвартс. Без тебя тут как-то... скучно, что ли. Роджер» Лина дочитала и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на аккуратные строчки. Потом перечитала ещё раз. И ещё. В письме звучало напряжение. Оно сквозило в каждом втором предложении, в этих «я не злюсь», за которыми следовали длинные абзацы о том, на что именно он не злится. В «я понимаю», после которого шло подробное объяснение, почему он ничего не понимает. В этих колких «ты всегда так» и «я нахожусь где-то после квиддича и домашних заданий». Роджер пытался быть великодушным, пытался держать лицо, но между строк сочилась обида. Глухая, невысказанная, спрятанная за вежливыми фразами. «Ты поставила мне условия. Я их выполнил. А потом ты просто исчезла». «Я стоял у входа в Большой зал как идиот». «Те, кто не входит в твой узкий круг, могут и подождать». Лине стало не по себе. Она представила его там, одного, в парадной мантии, у дверей Большого зала, как он ждёт, вглядываясь в толпу, а потом к нему подходит Лив и говорит, что Лина не придёт. И он вынужден улыбаться, делать вид, что ничего не случилось, что он вовсе не расстроен. А потом весь вечер сидеть где-то в стороне, пока другие танцуют. Она зажмурилась, сделала глубокий вдох... и вдруг её словно пробило. — Стоп, — сказала она себе, и голос в тишине комнаты прозвучал неожиданно громко. — Чего я вообще переживаю? Она открыла глаза и уставилась на письмо. — То есть я виновата, что моего отца ранили? — произнесла она вслух, словно споря с невидимым Роджером. — Я виновата, что мне пришлось бросить всё и лететь домой? Я, значит, должна была остаться на балу, танцевать, улыбаться, делать вид, что всё в порядке, пока мой папа лежал на операционном столе с внутренним кровотечением?! Она встала с кровати и принялась расхаживать по комнате, всё больше распаляясь. — «Ты всегда так». Да, всегда! Потому что семья действительно важнее! Важнее бала, важнее танцев, важнее того, как ты там стоял у входа в зал! Ты хоть на секунду можешь представить, что я чувствовала, когда читала письмо от Джейка? Что я чувствовала, когда бежала к Дамблдору? А ты сидишь и пишешь мне про свое «неудобное положение»! Она замерла у стола, оперлась на него руками и выдохнула. — «Я нахожусь где-то после квиддича и домашних заданий». Ну знаешь, Роджер, может, если бы ты не вёл себя как самовлюблённый павлин последние несколько месяцев, ты был бы повыше в этом списке. Ты же сам перестал со мной общаться после того случая с Кубком Огня. Сам! А теперь ты пишешь мне письма с претензиями. Она резко выпрямилась. — Я не обязана перед ним оправдываться. Я извинилась. Я объяснила. Лив предупредила его так быстро, как только смогла. Всё. Моя совесть чиста. Если он хочет дуться, пусть дуется. Если не хочет, пусть не дуется. Это его выбор. У меня и так проблем хватает: папа в больнице, связь с Гарри, тайна моего рождения, Турнир, Нотт с его странными письмами... Мне что, ещё и за настроением Роджера Дэвиса следить? Она взяла письмо, разорвала его пополам, потом ещё раз, и выбросила обрывки в мусорную корзину у стола. Звук падающей бумаги прозвучал неожиданно приятно. Словно вместе с письмом она выбросила и чувство вины, которое пытался навязать ей Роджер. После этого Лина села за стол, зажгла лампу и быстро написала ответ Лив, короткий, но тёплый. О том, что с отцом всё хорошо, что она счастлива, что связь с Гарри стала заметно сильнее, и что при встрече Лив должна будет рассказать ей всё-всё в мельчайших подробностях. Письмо она оставила на столе, сегодня Молли отдыхает. Лина закончила письмо для Лив, аккуратно сложила пергамент и убрала его на край стола, завтра она отправит его с Молли. Потянулась, разминая затёкшие плечи, и уже собиралась встать, как вдруг вспомнила. Письмо Нотта. Она сунула его в карман маминой куртки ещё утром, когда прочитала, и с тех пор ни разу не доставала, день был слишком насыщенным. Теперь она вытащила его. Пергамент слегка помялся, но ровные, сухие строчки всё ещё были отлично видны. Она перечитала его, теперь, после письма Лив. И строчки заиграли новыми оттенками. «Бал был таким себе. Зал украшен тускло, и сам бал был тухлым. Малфой весь вечер жаловался, что его партнёрша слишком много болтает. Забини, кажется, уснул с открытыми глазами. В общем, ничего такого, что ты пропустила бы с большим сожалением». Теперь Лина знала от Лив, что Нотт пришёл на бал с Дафной Гринграсс, и почти сразу оставил её, чтобы простоять весь вечер в стороне, болтая с Малфоем и Забини. Одна из самых красивых чистокровных девушек школы была его парой, а он сбежал от неё при первой возможности. «Ему действительно было скучно», — подумала Лина. Не рисовка, не привычное слизеринское презрение ко всему, что нравится остальным. Ему действительно было скучно на балу. И он написал об этом ей, не другу, не приятелю, а девушке, которую ещё год назад называл грязнокровкой. Она достала чистый лист пергамента, взяла перо и задумалась. С Лив было легко, слова лились сами. С Роджером, сложнее, но хотя бы понятно: она знала, что хочет сказать. А что писать Нотту? Она до сих пор не понимала, в каких они отношениях. Не враги, это точно. Не друзья, для этого они слишком мало общались и слишком много колкостей друг другу высказали. Что-то посередине. Что-то странное, зыбкое, неопределённое. На секунду ей захотелось просто отложить перо и оставить письмо без ответа. В конце концов, он сам написал в постскриптуме: «Если не хочешь отвечать — не отвечай». Но она знала, что это не сработает. Письмо будет лежать на столе и мысленно напоминать о себе, пока она не ответит. — Ладно, — пробормотала Лина себе под нос. — Нейтральный ответ. Ничего лишнего. Она обмакнула перо в чернила и начала писать. «Нотт, Не ожидала от тебя письма. Если честно, когда я увидела твой почерк на конверте, то подумала, что кто-то решил надо мной подшутить. Но нет, это действительно ты. Добралась я хорошо. Профессор Дамблдор помог, создал портал прямо до моего дома. Так что твоя помощь с ориентировкой на местности тоже пришлась кстати. Спасибо. Ты спрашивал про семью. Возможно, ты спросил это просто для приличия, всё-таки я знаю, как слизеринцы обычно относятся к маглорожденным. Но я всё равно отвечу: дома всё хорошо. Ситуация, которая заставила меня так спешно уехать, разрешилась благополучно. И да, письма долетают до моего «захолустья». Лина Картен» Она перечитала написанное. Нейтрально. Вежливо. С лёгкой иронией, ровно настолько, чтобы ответ попадал в тон его собственного письма. Никаких лишних эмоций, никаких намёков, ничего, что можно было бы истолковать превратно. Она подписала письмо, сложила его и убрала к письму для Лив. Потом переоделась в пижаму, потушила лампу и забралась под одеяло. В комнате стало темно и тихо. Только за окном падал снег. Но сон не шёл. Мысли всё ещё крутились, о Роджере, о его обиде, о странном письме Нотта, о том, что она вообще делает, отвечая Слизеринцу, который ещё недавно её презирал. Она закрыла глаза, попыталась успокоиться... а потом вспомнила. Связь. Она осторожно, словно приоткрывая дверь, прислушалась к себе. Связь была здесь. Не на грани слышимости, как раньше, когда она была дома на каникулах, а прямо здесь, ощутимая, тёплая, словно тихое гудение. Гарри был далеко, но его эмоции доходили до неё почти так же ясно, как если бы он сидел в соседней комнате. Лина улыбнулась. Это было приятно, знать, что он в порядке. Что он жив, здоров, что ему ничего не угрожает. Она отгородилась от связи, мягко, словно закрывая книгу, и повернулась на бок. Сон накатил быстро, унося с собой и тревоги, и беспокойство, и все прочие мысли. Завтра будет новый день. А пока можно просто спать. Следующая неделя дома прошла под знаком тихого, уютного счастья, такого, какое бывает только в детстве, когда за окном падает снег, а в доме пахнет выпечкой и хвоей. Рождественские каникулы в Хогвартсе были в самом разгаре, и Лина знала, что Лив сейчас, наверное, сидит в гостиной Когтеврана с книгой на коленях или болтает с теми кто остался в замке. Но здесь, дома, время текло иначе, густое, тягучее, наполненное простыми, но такими важными вещами. Каждое утро она просыпалась позже обычного, спускалась на кухню, где мама уже колдовала над завтраком, и они вместе готовили, резали овощи, помешивали соусы, обсуждали рецепты. Мама рассказывала о покупателях в магазине, а Лина делилась историями о Хогвартсе, безобидными, смешными, без упоминания Турнира и опасностей. О том, как Флитвик однажды упал со стопки книг, пытаясь дотянуться до доски. О том, как Лив поспорила с Малфоем из-за горшка с землёй и высыпала её ему на голову. — Она ему на голову землю высыпала? — переспросила мама однажды, и в её голосе смешались ужас и смех. — Прямо на уроке? — Прямо на уроке, — подтвердила Лина. — Мадам Стебль оставила обоих на отработку. — Боже мой. И как они там? Не убили друг друга? — Представь себе, нет. Даже извинились. Малфой, представляешь? Сам Малфой извинился перед Лив. Мама покачала головой: — Чудеса, да и только. Джейк просыпался позже всех и спускался на кухню взъерошенный, в мятой футболке, требуя кофе. Он брал отпуск в колледже на всё время, пока папа в больнице, и теперь слонялся по дому с видом человека, который не знает, куда себя деть. Но Лина подозревала, что ему это даже нравится, возможность побыть с семьёй, отдохнуть от учёбы, почувствовать себя снова дома. Иногда они вдвоём выбирались на прогулку, просто бродили по заснеженным улицам, заходили в кафе, болтали. Джейк расспрашивал её о Хогвартсе с той же жадностью, что и в первый год: как там замок, как профессора, как квиддич. Лина рассказывала, а он слушал, иногда перебивая дурацкими шутками. В больницу они ездили почти каждый день. Иногда все вместе, иногда по очереди. Мама привозила папе домашнюю еду, и тот каждый раз разыгрывал целый спектакль: сначала недоверчиво заглядывал в контейнер, потом принюхивался, потом осторожно пробовал и наконец изрекал: «Ну, для больничной еды сойдёт». Мама закатывала глаза, но было видно, что ей приятно. Джейк таскал отцу газеты, хотя тот всё равно ворчал, что новости, сплошная политика. А Лина просто сидела рядом, держала папу за руку и рассказывала о всякой ерунде, о том, как они с Лив готовились к балу, о том, что в Хогвартсе сейчас каникулы, о том, что Молли в последнее время стала какая-то странная, носит по два письма за раз. Папа слушал и улыбался. И эта улыбка, усталая, но искренняя, была для Лины лучшим подтверждением того, что всё налаживается. Вечерами, когда мама и Джейк уже расходились по комнатам, Лина садилась за стол и читала письма от Лив. Та писала часто, почти каждый день. Её письма были настоящим окном в Хогвартс. Что в Большом зале до сих пор не разобрали рождественские украшения, и снежинки всё ещё падают с потолка, просто их никто не замечает. Что ученики, оставшиеся на каникулы, в основном сидят по гостиным, играют в шахматы и обсуждают прошедший бал. «Ты не представляешь, как тут тихо, — писала Лив в одном из писем. — Обычно в это время коридоры гудят от голосов, а сейчас — пустота. Даже привидения, кажется, устали и спят где-то по углам. Мы с Робин и Джун почти каждый вечер сидим у камина — читаем, болтаем, гадаем, что будет во втором испытании. Я слышала, что оно связано с водой. Все об этом говорят. Гарри и Гермиона постоянно что-то обсуждают в библиотеке, и вид у них такой, будто они пытаются расшифровать египетские иероглифы. Я пыталась подслушать — бесполезно. Они слишком осторожные». Ещё Лив писала, что видела в замке слизеринцев. «Малфой ходит мрачнее тучи. Говорят, его отец прислал ему какое-то письмо, и с тех пор он сам не свой. Даже Нотт и Забини от него отстали, а это о многом говорит. Кстати, Нотта я тоже видела. Он сидел в библиотеке один. Мне показалось, он кого-то ждал. Или что-то искал. Не знаю. Странный он». Лина, читая это, задумывалась. Нотт сидит в библиотеке? Что он там ищет? Она вспомнила что частенько в последнее время видела его там, и то как однажды услышала разговор что Нотт действительно часто засиживается в библиотеке, даже не ходил на первое испытание турнира, и его письмо с вопросами о её семье. Пазл по-прежнему не складывался. Она отвечала Лив почти каждый вечер. Писала о доме, о папе, о маминых кулинарных подвигах, бульоны, паровые котлеты, овощное пюре, «папа говорит, что это не еда, а наказание, но мама непреклонна». Писала о том, что скучает по Хогвартсу, странно, но факт: она действительно скучала. Один раз Лив прислала письмо, которое заставило Лину надолго задуматься. «Я тут кое-что нашла в старой книге по магическим узам. Ничего конкретного пока, но направление интересное. Там упоминаются связи, которые передаются по наследству, от родителей к детям. Понимаешь, к чему я клоню? Может, твоя связь с Гарри, не проклятие и не случайность. Может, это что-то... семейное. У нас конечно была такая догадка, но я надеюсь что в этой книге будет больше новой информации». Семейное. Лина долго сидела над этим словом. Если связь с Гарри передалась ей от родителей, значит, её биологические родители тоже были с кем-то связаны? Или они сами были связаны с Поттерами? Она вспомнила всё, что знала о ночи нападения Волан-де-Морта: Джеймс и Лили Поттер погибли, защищая Гарри. Гарри выжил. А Каролина, Каролина Поттер, его сестра-близнец, исчезла. И была ли это случайность? Или кто-то спланировал всё заранее? Ответов не было. Однажды вечером, когда Лина уже собиралась ложиться, она вспомнила о связи. За всю неделю она проверяла её лишь несколько раз, скорее по привычке, без особой цели. Связь была здесь, всегда, как тихое гудение на заднем плане. Гарри, судя по всему, был спокоен. Никаких резких всплесков тревоги, никаких ночных кошмаров, как в начале года. Может быть, каникулы пошли на пользу и ему. Но что её действительно поразило, так это то, насколько связь стала сильнее. Раньше, когда Лина была дома, ей приходилось хорошо сосредотачиваться, чтобы уловить хотя бы отголосок эмоций Гарри. Теперь же она чувствовала его без всяких усилий — как будто он был не за много миль отсюда, а где-то совсем рядом. После того столкновения в коридоре связь словно перешла на новый уровень. Что это значило, Лина пока не понимала, но мысленно делала пометку: нужно будет обязательно обсудить это с Лив при встрече. В последний вечер перед отъездом, в воскресенье, они всей семьёй съездили в больницу попрощаться. Папа уже почти нормально сидел, шутил, требовал, чтобы ему вернули газету, которую мама спрятала —Там слишком много политики, Марк, тебе нельзя нервничать. Джейк пообещал привозить ему нормальную еду тайком от мамы — Джейк, я всё слышу! —Я пошутил! Лина обняла отца, осторожно, но крепко и сказала, что будет писать. — Ни пуха ни пера, — сказал папа. — К чёрту, — ответила Лина и тут же испуганно посмотрела на маму. Но та лишь улыбнулась. В день, когда Лина уезжала из дома, она проснулась рано. Вещи были собраны ещё с вечера, тех немногочисленных вещей, что она привезла с собой, почти и не было: только платье, которое она так и не надела на бал, да пара мелочей. Она оделась, причесалась и спустилась вниз, но мамы на кухне не оказалось. Лина заглянула в гостиную, пусто. Тогда она поднялась наверх и нашла маму в спальне: та стояла на коленях перед открытым шкафом и сосредоточенно перебирала какие-то свёртки. — Мам, что ты ищешь? Мама повернула голову: — Одеяло тёплое. Помнишь, нам дарили его на какой-то праздник? Мы доставали его только в сильные морозы. Лина нахмурилась: — Но сейчас не сильные морозы. Хорошая погода. Ну, для зимы. — Да, — мама вздохнула и выпрямилась, потирая затёкшую спину. — Но в больнице отцу, видите ли, холодно. Одеяла у них тонкие, а он говорит, что окна продувают. Попросил привезти наше. Вот, ищу. — У меня ещё есть время до выезда, — сказала Лина. — Давай помогу. Мама благодарно кивнула: — Посмотри в кладовке, хорошо? Оно должно быть где-то там, на верхней полке или в коробках. Лина кивнула и направилась в кладовку, маленькую, забитую под завязку комнатку рядом с кухней, где семья Картенов годами хранила всё то, что «когда-нибудь пригодится». Она открыла дверь, дёрнула за верёвочку выключателя, и под тусклой лампочкой взору предстали бесконечные ряды коробок, старых сумок, сломанных стульев и прочей всячины, которую люди обычно хранят в кладовках: ёлочные игрушки, летние покрывала, старая посуда, которую жалко выбросить, инструменты, которыми никто не пользуется. Она начала копаться. Сначала проверила верхние полки, ничего. Потом принялась за коробки на полу, одну за другой: старые шторы, зимние куртки, которые уже никто не носит, стопка пожелтевших газет, которые папа зачем-то хранил. Одеяла нигде не было. И вдруг она наткнулась на коробку с надписью «Лина». Лина замерла. Она уже видела похожую коробку, с именем Джейка. В ней мама хранила его детские вещи на память: солдатиков, пару фотографий, первый рисунок, принесённый из школы. Лина подумала, что и в её коробке, должно быть, то же самое, какие-нибудь погремушки, может, пара игрушек. Одеяла там точно нет. Поэтому она отодвинула коробку в сторону и продолжила поиски. Но одеяла не было нигде. Лина перерыла всю кладовку, заглянула в каждый угол, безрезультатно. Время поджимало, скоро нужно было выезжать на вокзал. Она начала торопливо складывать всё обратно. И когда очередь дошла до коробки с её именем, она задумалась. Мама любила оставлять такие вещи на память. Джейк постоянно подкалывал её за это: «Мам, зачем тебе мои детские носки? Это же просто носки». А мама неизменно отвечала: «Вот когда у тебя будут свои дети, поймёшь». Любопытство пересилило. В конце концов, ничего плохого она не делала. На коробке, её имя. Значит, там её вещи. Она имеет право. Лина открыла крышку. Внутри и правда лежали детские вещи: пара крошечных носочков, погремушка в виде звёздочки, несколько фотографий, вот она совсем маленькая, на руках у мамы, вот делает первые шаги, вот сидит на плечах у папы. Все эти вещи лежали поверх старого, сложенного в несколько раз одеяльца. Лина сразу поняла, что это не то тёплое одеяло, которое они искали: оно было слишком маленьким, слишком тонким, явно детским. И она не помнила, чтобы когда-нибудь видела его раньше. Она достала всё, что лежало сверху, и вытащила одеяльце. Оно было светлым, почти белым, с рисунком по краям, розовыми узорами и мелкими рыжими цветочками. Края затрёпанные, местами потёртые до дыр, рыжий цвет вышел, вымылся от частых стирок. Одеяльце явно было старым и часто используемым, но очень, очень давно. «Ничего необычного, — подумала Лина. — Должно быть, в детстве я им накрывалась». Но что-то странное тянуло её к этому одеяльцу. Какое-то смутное, неуловимое чувство, словно она должна была что-то вспомнить, но не могла. В этот момент к кладовке подошла мама: — Ну что? Нашла? Она остановилась в дверях и увидела, что Лина сидит на полу, перебирая вещи из своей коробки. — Нет, — сказала Лина, начиная складывать всё обратно. — Одеяла тут нет. И прости, что залезла. Я знаю, ты хранишь эти вещи. Просто мне было любопытно. Мама не рассердилась. Она вошла в кладовку, осторожно переступила через разбросанные вещи и опустилась на пол рядом с дочерью. Лина сложила одеяльце и уже хотела положить его обратно в коробку, но мама вдруг улыбнулась, мягко, чуть грустно, и сказала: — Это твоё любимое одеяло в детстве. Лина перевела взгляд с мамы на одеяльце и обратно. — По нему видно, — сказала она. — Явно часто стиралось. Краска вся вымылась. — Конечно, часто, — мама провела пальцами по затрёпанному краю. — Ты от него не отрывалась. Даже когда ты уже выросла и оно стало тебе маленьким, мы всё равно стелили его тебе на кровать. Ты под ним спала лучше, чем под любым другим. Лина подняла брови в удивлении: — Серьёзно? И что же в нём было такого особенного, что я так его полюбила? Мама опустила взгляд. Её пальцы замерли на уголке одеяла. — Это одеяло было с тобой... с самого твоего появления здесь, — сказала она тихо. Лина замерла. Она не сразу поняла, что это значит, а когда поняла, почувствовала, как внутри что-то сжалось. — В каком смысле? — спросила она. Мама подняла глаза. В них не было ни страха, ни желания уйти от ответа, только тихая, спокойная грусть. — Когда мы нашли тебя на крыльце, ты была замотана в это одеяло. Оно было единственным, что у тебя было. Мы не знали, что с ним делать, выбросить? оставить? Но когда на следующий день мы купили новые вещи для тебя, когда мы попытались укрыть тебя новым, купленным в магазине одеялом, ты расплакалась и не могла успокоиться. А под этим, засыпала сразу. Так оно и осталось с тобой. Лина молчала. Она снова посмотрела на одеяльце, светлое, с розовыми узорами и рыжими цветочками, затрёпанное, старенькое, но теперь она видела его иначе. Словно это была не просто вещь. Словно это была ниточка, связывающая её с той ночью. С теми людьми, которые оставили её на крыльце. — Значит... — медленно произнесла она, — это единственное, что у меня осталось от них. Мама ничего не ответила, но её молчание было красноречивее любых слов. Лина провела пальцами по одеяльцу, по цветочку, по стёртому краю, по ткани, которая когда-то была яркой, а теперь стала почти белой. Она не помнила этого одеяла, слишком маленькой была, чтобы помнить. Но где-то глубоко внутри что-то отозвалось. Не воспоминание, скорее тень воспоминания. Эхо. — Можно я... — начала она и запнулась. — Можно я заберу его с собой? В Хогвартс? Мама улыбнулась, всё той же мягкой, чуть грустной улыбкой: — Конечно. Это твоё. Всегда было твоим. В этот момент на пороге кладовки возник Джейк. Он был уже в куртке, с ключами от машины в руке. — Так, девушки, — объявил он, — время поджимает. Лина, ты готова? Нам надо выезжать, а то опоздаем на поезд. Лина быстро сложила одеяльце и прижала его к груди. — Да, я сейчас. Она встала, взяла свою сумку, почти пустую, ведь прибыла она домой без вещей, и вышла в прихожую. Мама вышла следом. Прощание вышло коротким, но тёплым. Лина обняла маму крепко-крепко, зажмурилась, стараясь запомнить этот момент. — Передай папе, что я его люблю, — попросила она. — И что я буду писать. — Обязательно передам, — мама погладила её по волосам. — Береги себя, хорошо? — Хорошо. Они отстранились. Лина последний раз оглядела родную прихожую, вешалку с куртками, старые часы на стене, половичок у двери, и вышла на улицу. Джейк уже прогревал машину. Всю дорогу до вокзала Лина молчала. Одеяльце, аккуратно сложенное, лежало у неё в сумке, и она то и дело касалась его рукой, словно проверяя, что оно всё ещё там. Джейк, чувствуя её настроение, не лез с разговорами, только один раз спросил, всё ли в порядке, и, получив кивок в ответ, снова уставился на дорогу. Джейк припарковал машину у входа на Кингс-Кросс и заглушил двигатель. В салоне сразу стало тихо, только слышно было, как за окном гудит ветер да где-то вдалеке гудит поезд. Они вышли, и холодный январский воздух сразу укутал их, заставив Лину поплотнее запахнуть куртку. До нужной стены между платформами девять и десять они шли молча. Джейк нёс её полупустую сумку, ту самую, в которой из вещей лежали только старое детское одеяльце да пара мелочей, которые Лина решила забрать с собой в Хогвартс. Платье она оставила дома, смысла везти его обратно не было. У барьера они остановились. Вокзал жил своей обычной жизнью: спешили пассажиры, гудели объявления, где-то стучали колёса. Но здесь, в этом небольшом закутке между двумя платформами, было удивительно тихо. — Ну что, — сказал Джейк и протянул ей сумку. — Приехали. Лина взяла сумку и повесила её на плечо. Ремень был почти невесомым, вещей-то всего ничего. Они стояли друг напротив друга, и говорить ничего не хотелось. Всё, что нужно было сказать, они уже сказали за эти дни. — Ты присматривай за папой, — попросила Лина тихо. — И если что-то случится, сразу пиши. Джейк хмыкнул: — Если что-то случится, ты что, опять сломя голову примчишься? В платье и тапочках? — В чём угодно примчусь, — серьёзно ответила она. Он посмотрел на неё и вдруг перестал улыбаться. Шагнул вперёд и обнял, крепко, по-братски. — Не переживай, — сказал он ей в макушку. — Я за ним присмотрю. И за мамой тоже. А ты давай там... учись, колдуй. И не пропадай. — Я не пропадаю, — пробормотала Лина куда-то в его куртку. — Знаю. Но всё равно, не пропадай. Они постояли так ещё несколько секунд, а потом Лина отстранилась, поправила сумку и решительно повернулась к стене. — Ладно. Я поехала. — Давай, — кивнул Джейк. Она разбежалась и шагнула в стену. Переход был привычным, лёгкое головокружение, на секунду сжалось в груди, а потом она уже стояла на платформе девять и три четверти. Алый паровоз «Хогвартс-Экспресс» выпускал клубы пара, но платформа была почти пустой. Лина огляделась: вокруг были только младшекурсники, первогодки, второкурсники, третьекурсники. Те, кто в силу возраста не мог остаться в замке на Святочный бал и разъехался по домам на каникулы. Все её однокурсники и старшие ученики сейчас были в Хогвартсе. Лина поняла, что дорога предстоит скучная. Ни Лив, ни её соседок по спальне, никого из знакомых здесь не было. Примерно так она ездила только на первом курсе, когда ещё никого не знала и только заводила первые знакомства. Она поднялась в поезд, прошла по полупустому коридору и нашла свободное купе. Ей повезло: поезд был полупустой, и она могла ехать одна, не деля пространство с шумными младшекурсниками. Лина закинула сумку на полку, села у окна и стала смотреть, как за стеклом медленно проплывает платформа. Через несколько минут поезд дёрнулся и тронулся. За окном поплыли лондонские окраины, сначала серые дома, потом заснеженные поля, потом леса, укутанные в белое. Лина откинулась на спинку сиденья, и закрыла глаза. Впереди был Хогвартс. Впереди был новый семестр, новые загадки, второе испытание Турнира и долгие разговоры с Лив, по которым она уже успела соскучиться. Но сейчас, в этом тихом, полупустом купе, под мерный стук колёс, она позволила себе просто отдыхать. Лина ехала всю дорогу, глядя в окно и любуясь видами. За стеклом проплывали заснеженные поля, голые леса, маленькие деревушки с дымящимися трубами, обычный зимний пейзаж, но в нём было что-то завораживающее. Мимо прошла ведьма с тележкой, предлагая сладости: шоколадные лягушки, тыквенные пирожки, котелки с чаем. Лина отказалась, есть не хотелось, и снова повернулась к окну. Вся эта поездка странным образом напоминала ей самую первую. Тогда она была маленькой, испуганной, одиннадцатилетней девочкой, которая понятия не имела, куда едет и что её ждёт. И сейчас, в этом полупустом купе, воспоминания нахлынули сами собой. Она вспомнила, как они шли по Кингс-Кроссу всей семьёй: папа катил её чемодан, мама держала в руках билет, а Джейк шагал позади и то и дело отпускал шутки. Они шли по самому обычному, магловскому вокзалу, и папа всё никак не мог поверить, что где-то здесь, прямо посреди шумного людского потока, может скрываться тайная платформа для волшебников. — Как тут может быть поезд для волшебников? — спрашивал он, оглядываясь по сторонам. — Прямо тут? В таком оживлённом месте? Они разве не скрываются? Мама, которая держала в руках письмо с инструкциями от Дамблдора, отвечала, что да, нужно найти проход между платформами девять и десять, так было сказано в письме. — Между этими двумя платформами? — папа развёл руками. — Там же ничего нет! Просто стена и пара арок. Люди ходят туда-сюда. Где тут может быть скрытая платформа? Маленькая Лина шагала за родителями, вертя головой по сторонам. Обычные поезда, обычные пассажиры, обычный шум. Она когда-то даже ездила на таком поезде с родителями. Ничего необычного. Никаких намёков на волшебство, о котором рассказывал странный старик по имени Дамблдор, тот самый, что явился к ним домой этим летом, словно вышел из волшебной сказки. — Может, они едут на обычном поезде? — предположил Джейк. — Ну, типа, чтобы не выделяться. Но просто едут по другому пути, прямиком в эту таинственную школу для волшебников. — Он засмеялся собственной шутке. Мама строго посмотрела на него: — Нет, Джейк. В билете точно указано: платформа девять и три четверти. — Ну как такое может быть? — Джейк развёл руками. — Вот сейчас найдём нужное место и увидим, — сказала мама. Они дошли до указанного места. Но там действительно ничего не было, только платформа, соединяющая девятую и десятую, разделённая парой кирпичных арок. Никакого намёка на волшебство. Папа огляделся: — Куда? Куда тут можно зайти? Лина продолжала оглядываться. И вдруг заметила пару детей с родителями, они выглядели иначе. Одежда у них была немного странной, не совсем такой, как у всех вокруг. Девочка зачарованно наблюдала за ними. И мельком увидела, как один из детей, девочка лет двенадцати, с разбега побежала прямо в стену арки и... исчезла. Не врезался, не ударился, просто пропала. — Мам, пап! — Лина дёрнула родителей за руки. — Я сейчас видела! Там девочка, она побежала прямо в стену и исчезла! Просто взяла и пропала! Они подошли к той стене. Папа долго смотрел на неё, а потом сказал: — Слушайте. Я, конечно, вроде как убедился, что волшебство существует. После Косого переулка, после всей этой магии... Но бежать прямиком в стену я не собираюсь. Лина завороженно смотрела на кирпичную кладку. Чуть позже к ним подошла семья, мужчина, женщина и мальчик на вид чуть старше Лины. Одежда у них была необычной, немного старомодной, и они явно выделялись из толпы. Родители мальчика приветливо улыбнулись. — Вы пытаетесь попасть на платформу девять и три четверти? — спросила женщина. Родители переглянулись. — Да, — осторожно ответил папа. — Нам сказали, что проход где-то здесь, но мы пока не поняли, как... — О, это просто! — женщина махнула рукой. — Надо просто разбежаться и пройти прямо сквозь стену. Главное, не бояться и не останавливаться. Наш сын уже третий год так делает и ничего, жив-здоров. — Прямо сквозь стену? — мама недоверчиво посмотрела на кирпичную кладку. — Именно! Смотрите. Мальчик, на вид тринадцатилетний, улыбнулся, разбежался и исчез в стене, даже не замедлив шага. За ним последовали его родители, так же легко, словно проходили сквозь открытую дверь. Картены остались стоять на месте. Папа смотрел на стену с таким выражением, будто его просили прыгнуть с моста. — Бежать в стену, — медленно повторил он. — Бежать в стену. Сара, ты это слышала? — Я слышала, — ответила мама. — Но, похоже, другого способа нет. В итоге, после долгих уговоров и сомнений, Лина вдруг решительно шагнула вперёд. — Я пойду первая, — сказала она. — Лина, подожди... — начала мама, но она уже разбежалась. Зажмурилась изо всех сил, боясь столкнуться с кирпичами, и... ничего. Никакого удара. Только лёгкое головокружение, на секунду сжалось в груди, а потом она открыла глаза и оказалась на многолюдной платформе. Она замерла, забыв дышать. Платформа была наполнена людьми, нет, волшебниками. Они были одеты не как обычные люди: длинные мантии, плащи, необычные головные уборы. Кто-то тащил огромные чехлы, в которых, как поняла Лина, лежали мётлы. Кто-то нёс клетки с совами и другими животными, названия которых она тогда даже не знала. У многих в руках были волшебные палочки. Вдалеке стоял алый паровоз, огромный, величественный, с золотой надписью «Хогвартс-Экспресс», и выпускал клубы пара. Лина стояла и смотрела во все глаза. Всё это было настоящим. Всё это было волшебным. Через мгновение рядом материализовались родители и Джейк. Папа вышел из стены и первым делом оглянулся, словно ожидая, что сейчас кирпичи рухнут ему на голову. Мама смотрела вокруг с широко раскрытыми глазами, и Лина видела, как её губы беззвучно шевелятся, она то ли считала людей, то ли пыталась запомнить каждую деталь. А Джейк просто стоял, открыв рот. — Ничего себе, — выдохнул он наконец. — Это... это не Косой переулок, конечно. Но тоже впечатляет. — Это гораздо больше, чем Косой переулок, — сказала мама, и в её голосе звучало искреннее восхищение. Они уже бывали в Косом переулке, покупали всё необходимое для учёбы Лины. Ходили по кривым мощёным улочкам, заглядывали в лавки с котлами и мантиями, видели гоблинов в «Гринготтсе». Но здесь, на платформе, всё было иначе. Здесь была не просто магия, здесь была жизнь. Живая, бурлящая, настоящая. Семьи прощались, первокурсники нервно озирались, старшие ученики громко смеялись и перекрикивались, словно знали друг друга сто лет. Прощались они недолго, на поиски прохода ушло слишком много времени, и поезд вот-вот должен был отправляться. Мама быстро обняла Лину и что-то шепнула на ухо, папа прижал её к себе и сказал не бояться, а Джейк легонько толкнул в плечо и велел «показать им всем там, что такое Картены». А потом они ушли, обратно, через стену, в обычный мир, оставив её одну на пороге новой жизни. И тогда, стоя на платформе, Лина вдруг заметила большую семью, все они были рыжеволосыми, и не заметить их было просто невозможно. Они суетились, что-то громко обсуждали, смеялись. А чуть в стороне от них стоял мальчик. Темноволосый, в очках, немного потерянный. Он пытался зайти в поезд и не знал, с какой стороны подступиться. В этот самый момент Лина впервые в жизни почувствовала боль в плече, там, где был шрам. Не сильную, а так, лёгкий укол. И почти сразу, странный порыв эмоций. Растерянность. Удивление. Лёгкий страх. Эмоции были как будто чужими, но она не придала этому значения, списала на собственное волнение. В конце концов, она сама была растеряна и удивлена не меньше. Она быстро отвлеклась, потёрла плечо, поправила лямку сумки и пошла искать место в поезде. В коридорах было шумно. Ученики старше неё и её ровесники громко переговаривались, обсуждали какие-то волшебные вещи, о которых она не имела ни малейшего понятия. Лина чувствовала себя некомфортно, так, как, наверное, чувствует себя человек, который случайно попал в чужую страну без знания языка. Она шла мимо открытых купе и видела смеющиеся лица, слышала обрывки разговоров про какие-то заклинания, мётлы, факультеты. Всё это было ей совершенно незнакомо. Она ничего не знала об этом мире. Только самую малость, которую ей рассказал Дамблдор. И сейчас она чувствовала себя единственным простым человеком среди этих удивительных, ярких, знающих всё на свете волшебников. Но вместе с этим страхом и дискомфортом внутри теплилось другое чувство. Огромное, жадное любопытство. Желание узнать этот мир. Понять его. Стать его частью. Она смотрела на проплывающие мимо лица и мечтала. Мечтала, что когда-нибудь тоже будет так же уверенно говорить о зельях и заклинаниях. Что у неё появятся друзья. Что она найдёт здесь своё место. Наконец она нашла свободное купе, забралась внутрь и села у окна. В купе никого не было, и это было почти облегчением. Можно было просто смотреть в окно и не притворяться, что ты знаешь больше, чем на самом деле. Можно было просто быть собой. Лина смотрела в окно, на проплывающие мимо заснеженные холмы, и думала о том, что её жизнь изменилась навсегда. Сейчас, три с половиной года спустя, Лина смотрела на те же холмы из окна того же поезда, но чувствовала себя совершенно иначе. Она больше не была испуганной первокурсницей, которая ничего не знает о волшебном мире. Она была когтевранкой, лучшей подругой Лив, охотником команды по квиддичу, пусть в этом году чемпионат и отменили, исследовательницей тайн и загадок. Она знала заклинания, варила зелья, читала древние руны. Она была частью этого мира. По-настоящему. Воспоминания о первой поездке не отпускали её всю дорогу. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что на той платформе видела множество лиц, которые теперь знала. Лив, она стояла среди первокурсников, уже тогда с любопытством озираясь по сторонам. Те, кто сейчас учится с ней на одном факультете, Джун, Робин, Чжоу Чанг. Ребята из других факультетов. Роджер Дэвис, который тогда уже был на третьем курсе, тащил с собой чехол для метлы и это означало, что он уже тогда играл в квиддич. И слизеринцы. Малфой и Нотт стояли чуть поодаль от остальных, общаясь друг с другом с таким видом, будто они уже давно знакомы. Это не удивляло, они же из чистокровных семей, которые идеализируют чистоту крови. Наверняка их семьи общались задолго до Хогвартса. А ещё там был Гарри. Тот самый темноволосый мальчик в очках. Лина вспомнила свой первый укол боли в плече, именно тогда, когда она увидела его. И тот странный порыв чужих эмоций. Тогда она списала всё на волнение и неудобную одежду. Но теперь, годы спустя, она знала: это была связь. Самая первая искра. Или, может быть, связь была у них с рождения, просто в тот момент она проснулась. Всю дорогу Лина ехала, глядя в окно и перебирая воспоминания. Первый курс, первые друзья, первые уроки, первые тайны. Как она боялась, как она восхищалась, как она влюблялась в этот мир, постепенно, шаг за шагом. И в этих воспоминаниях прошла вся её поездка.