...Но было честно

Глава вышла раньше, чем думала. Приятного прочтения! --- Дом Ромы оказался на краю посёлка, в двухэтажном бараке почерневшего от времени кирпича. Не дом — казарма для тех, кого жизнь загнала в угол. Я шла за ним по обшарпанной, пахнущей сыростью и старостью лестнице. Он шёл впереди, не оборачиваясь. Его квартира встретила меня ледяным сквозняком и тяжёлым запахом затхлости, табака и чего-то кислого. Прихожая была крошечной. Он, закинув свою кожанку на стул возле входной двери, прошёл внутрь: —Дверь захлопни. Я сняла сапоги, пару минут думала, куда бы лучше положить куртку, а не просто кинуть, и прошла за ним в комнату. Она была небольшой и тёмной под тусклой лампочкой без абажура. Железная односпальная кровать. Допотопный шкаф. Окно с пожелтевшими шторами. И стены в выцветших плакатах — Цой с гитарой, какой-то рокер в кожанке. Иконостас чужого отчаяния и протеста. Было неуютно. Было тускло. Но было... честно. Никаких притворств. Таким и был его мир — голым, холодным и неприкрашенным. — Уютненько, прямо как в элитных номерах гостиниц, — съязвила я. — Ага. Пиздец как смешно, — уже закуривая новую сигарету, проговорил он хриплым низким голосом, не глядя на меня. — Ванная там, если надо. Он кивнул в сторону коридора. Я молча прошла в указанном направлении. Ванная оказалась тесной, с ржавой чугунной ванной и старой плиткой на стенах. Я щёлкнула выключателем. Тусклый свет моргнул и зажёгся, отразившись в зеркале над раковиной. И я увидела себя. Ужас. Заплаканные, немного красные глаза. Усталый, абсолютно пустой взгляд. Щёки, покрасневшие от мороза и слёз. И губы… опухшие, будто после долгого поцелуя, но это был поцелуй удара. А на левой щеке — яркий, чёткий красный след, отпечаток пальцев мамы. Клеймо. Я не выдержала. Моя рука сама потянулась к этому месту, к этому доказательству моего позора. Кончики пальцев коснулись горячей, воспалённой кожи. Глаза снова намокли. Нет. Нет! Я не буду больше плакать. Я уже выплакала всё на улице. Резко открыв кран, откуда хлынула ледяная струя воды, я набрала её в пригоршни и с силой плеснула себе в лицо. Раз, другой, третий. Холод обжёг кожу, заставил вздрогнуть, вытеснив на мгновение жар стыда. Я подняла голову, смотря в своё мокрое отражение, и заставила себя дышать. Всё. Ты справишься. Когда я вышла, Ромы не было в комнате. Кажется, с кухни доносился звук включённого чайника. Я последовала за ним. На кухне Рома возился с древним чайником. Комната была чуть светлее, но не веселее: простая газовая плита, гудящий холодильник, стол в выцветшей клеёнке. На стене висел старый дисковый телефон с крутящимся номеронабирателем. Парень стоял у него, слушая гудки в трубку. Он бросил на меня беглый взгляд. — Чай будешь? — буркнул он. —У тебя хоть сахар есть? — парировала я, садясь на шаткий стул и принимая свою привычную, свободную позу — прямая спина, скрещённые ноги, взгляд слегка свысока. Он усмехнулся, но полез в почти пустой шкафчик. В этот момент в трубке что-то щёлкнуло. — Бяш? … Ага… Ну, говори… — Он отвернулся к окну, понизив голос. — …Ну и? … Блять, можешь чётко сказать?.. Передумала? Понятно… Не… не надо… Давай. Он бросил трубку на рычаг, и та захлопнулась с сухим щелчком. Взгляд его был тяжёлым, в уголке рта задёргалась мышца. Он поднял ту же самую сигарету, что зажёг ещё в комнате, и сделал глубокую затяжку, делая вид, что я — часть обстановки. Моё любопытство пересилило усталость. Я легко и ядовито улыбнулась, стала ёрзать между пальцев одним локоном своих передних прядей волос. — Ох, какие страсти, — начала я сладко. — Неужто сердечные? Бяша звонил, судя по твоей гримасе. Что, какие-то планы сорвались? Он медленно повернул ко мне голову. Дым струйкой вырвался из ноздрей. В его глазах не было привычной насмешки. Было что-то холодное, предупреждающее. — Не твоё дело, Смирнова. Чай дохлёбывай. —Ой, да ладно тебе, Ромочка, — я сделала глоток противного чая, который он поставил передо мной. — Делиться надо! Может, я помогу советом. Да-да-да! У нас же тут вечер откровений. Я — про семейные невзгоды, ты — про свою несчастную любовь. Кстати, о любви… — я наклонилась через стол, снизив голос до конфиденциального шёпота, но голос оставался таким же сладким и язвительным. — Это же про Морозову, да? Полинку нашу нежную, правильную? — моя насмешка стала ещё ядовитее. Он замер. Его пальцы сжали сигарету так, что та смялась. — Заткнись. —Нет, я серьёзно! — продолжала я, наслаждаясь его реакцией. Язвить было больно, но это была знакомая боль, сладкая. Моя родная стихия. — Ты серьёзно думал, что она, такая… правильная, невинная, — я проговорила эти слова с фальшивым умилением, — захочет быть с тобой? Ей, милый, консерваторию подавай. Вену. Букеты и ужины при свечах. Да-да-да! А ты… что ты ей можешь дать? — Я обвела рукой кухню, потом указала на него. — Сигаретный дым в подъезде? Прослушку «Кино» на разбитой магнитоле в гараже? Поход за пивом в ларёк? Ой, прости, она же, кажется, не пьёт. Ну разве что шампанское на выпускном. И то хорошее и дорогое. Щёлк. Он не закричал. Он встал так резко, что стул отъехал со скрежетом. Сигарета была раздавлена в пепельнице. Он наклонился над столом, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего. От него пахло дымом, холодом и чистой, неразбавленной яростью. — Повтори, — прошипел он так тихо и опасно, что по спине пробежали мурашки. — Повтори, что я ей могу дать. Моя дерзость на секунду сползла, обнажив страх. Но я не отводила взгляд. Держалась. —Я лишь констатирую факты… —Ты нихуя не констатируешь! — его голос сорвался, он выпрямился и с силой ударил кулаком по столу. Чашки подпрыгнули. — Ты сидишь тут, в моём доме, с рожей битой, и учишь меня жизни?! Ты знаешь, что я могу дать? Я могу дать ей больше, чем все эти сопливые чушпаны! Я могу… — он оборвался, сжав кулаки, и отвернулся, проводя рукой по лицу. Когда он заговорил снова, голос был хриплым, сдавленным. — Я могу просто быть рядом. Не предать. Не съебаться, как твой папаша. Увезти её отсюда. А это, для справки, дороже любой твоей консерватории. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Мои слова повисли в воздухе ядовитым облаком, а его — ударили с неожиданной силой прямо в незащищённое место. Я почувствовала ком в горле. Меня задели за живое. Хотя я не лучше. Смотря на его спину, на напряжённые плечи, я понимала, что задела не просто самолюбие. Задела то, во что он, этот циник и мерзавец, до сих пор верил. — Я не хотела так резко… — враньё. Я же сказала это всё, даже не задумываясь. Но где-то в глубине почувствовала, что это было лишним. Неправильно. —Похуй, — хриплый и какой-то усталый голос, не оборачиваясь. — Я в гостиной спать лягу, а вы, мадам, можете лечь в моей комнате, если, конечно, гордость не задрочит вас. Рома — сама вежливость. Закатила я глаза от такого. Он куда-то ушёл. Некоторое время я просто сидела за кухонным столом, слушая, как в соседней комнате он ворочается. Стыд и обида кипели внутри, но куда деваться? Темно, холодно, домой — нельзя. А на улице оставаться себе дороже. Дверь скрипнула. Рома стоял на пороге, держа в руках сложенную тёмную футболку и спортивные шорты. —На, — бросил он, положив вещи на край стола. — Переоденься. В школьной форме не выспишься. Ванная знаешь где. Я смерила вещи презрительным взглядом. —Спасибо, не надо. Я и в своей посплю. —В короткой юбке и колготках? На моей кровати? — он хмыкнул. — Не, это даже для меня слишком извращённо. То же самое, что и шлюху спать положить на своей кровати. — Я по твоему шлюха?! — обиженно вскрикнула я. Он явно меня пытается вывести из себя, гад. — Нет блять. Проехали. И сходи душ прими, если надо. Горячая есть. —Я не собираюсь здесь устраивать спа-салон, — огрызнулась я, скрестив руки на груди. — И вообще, кто сказал, что я на твоей кровати буду спать? На полу место есть, ты сам предлагал. Да-да-да! — Предлагал — кивнул тот. — А теперь передумал. Кровать пустая, я в зале. Не выёбывайся, Смирнова. Ты же вся из себя утончённая, а спать в потной форме — это как-то по-быдлянски. Он попал в самое больное. Я ненавидела чувствовать себя неопрятной. Мысль провести ночь в смятом платье и колготках, в которых просидела весь день, вызывала физическое отвращение. Но признаться в этом ему? Ни за что. — Твои вещи на мне будут висеть как на вешалке, — сказала я, делая последнюю попытку сохранить лицо. —Ну и что? Главное, что не твои. Иди уже, а то свет на кухне потом выключать. Электричество дорогое, будем мы ещё тратиться на тебя. Он развернулся и ушёл, оставив меня наедине с его одеждой. Я с отвращением потрогала футболку. Мягкая, поношенная, пахла дешёвым порошком, табаком и… чем-то сугубо его. Ладно, я смогу это перетерпеть. С злобным вздохом я схватила вещи и потащилась в ванную. «То же самое, что и шлюху спать положить на своей кровати. Ну спасибо, комплимент так комплимент», — бубнила я про себя, запирая дверь. В ванной я осторожно сняла блузку, юбку, колготки. Школьная форма, мой доспех, лежала на крышке унитаза жалкой, помятой кучей. Я почувствовала себя голой и уязвимой, даже несмотря на закрытую дверь. Ладно, могло быть и хуже. Вода в душе была горячей, почти обжигающей. Я стояла под слабыми струями, закрыв глаза, и позволяла воде смывать с кожи следы этого дня — запах школьной столовой, пыль с дороги, слёзы, мамины крики. Горячая вода била в плечи, смывая напряжение. Я намылила волосы его дешёвым, пахнущим химией шампунем. Это было странно и даже немного противно. Использовать его вещи. Занимать его пространство. Ах, надеюсь, никто никогда об этом не узнает. Когда я вышла и вытерлась жёстким полотенцем, то с отвращением надела его одежду. Футболка и правда была огромной, спадала с одного плеча, скрывая все очертания. Шорты тоже висели на бёдрах. Я посмотрела на себя в зеркало. Класс. Бледная, с мокрыми тёмными волосами, в мешковатой мужской одежде, с усталым лицом, стояла девушка. Именно в таком виде он меня сейчас увидит. Ужас. Хотя какое мне дело? Вот если бы это был Петров, то да, пришлось бы немного привести себя в порядок. Я погасила свет и побрела в его комнату. На кровати он уже оставил подушку и скомканное одеяло. Из гостиной доносился какой-то шум. Я забралась под одеяло. Ткань была грубой, но тело постепенно согревалось. Лежать в его одежде, на его кровати, в его доме было невыносимо стыдно и… странно уютно. Запах дешёвого порошка, табака и чего-то ещё, чисто мужского, обволакивал со всех сторон. Это был запах не опасности, а просто… другого быта. Чужого, бедного. Не спалось. В голове тупо стучало, а тело в этой чужой футболке и под чужим одеялом не расслаблялось. Я встала и вышла в коридор. В квартире было темно и тихо, только из гостиной пробивалась узкая полоска света. Я слабо постучала и вошла. Рома стоял на балконе, уткнувшись лбом в холодное стекло. На улице кружила снежная крупа. Он был в одной футболке и каких-то спортивных чёрных штанах, с тремя полосами по бокам. Мурашки бежали по голым рукам. Я постояла в дверном проёме, потом вошла. Холод тут же обжёг голые ноги. Услышав скрип двери, он обернулся. Взгляд скользнул по моим ногам. —Чего выперлась? Задницу отморозишь. —Не переживай, Пятифанов, — буркнула я, но прижалась к косяку, спасаясь от ледяного потока. — Сам чего не спишь? —Думаю, — коротко бросил он, выпуская струю дыма в чёрную дыру ночи. —Ого, — поёрзничала я. — И о чём? —Да хер его знает. Обо всём. Он помолчал, потом резко повернулся, будто решив что-то. —Твой батя... Он, когда уходил, хоть что-то сказал? Ну, типа… извинился там, или объяснился? Вопрос ударил неожиданно и точно, будто он ткнул пальцем в незаживший синяк. Я сглотнула ком в горле. Но голос был ровный. —Оставил записку, букетик и какие-то жалкие деньги. Наверное, ему было проще откупиться от нас. — Я фыркнула, и звук вышел горьким. — Как я его называю — благородный мудак. Рома кивнул,как будто это была самая ожидаемая и правильная формулировка в мире. —Ага. У моего даже записок не было. Просто съебал. Потом иногда приползал, бухой, денег просил. Мать прогоняла. Но всё равно возвращается и ночует здесь иногда. Я смотрела на его профиль,освещённый тусклым светом из комнаты. Грубое, знакомое лицо, а сейчас — какое-то другое. Без злобы. Просто… уставшее. —И чего? Лучше с запиской или без? — тихо спросила, и сама удивилась своему вопросу. Ом хмыкнул. —Без. Честнее. Не пиздит, что ему хоть немного стыдно. Внизу на улице проехала машина, оставляя след из красных удаляющихся вдаль огоньков. Мой взор уставился в эту даль. —Так и знай. Если когда сваливать будешь — сваливай нахер. Без цветов. Без оправданий. Без всей этой ненужной хуйни. Он сказал это так просто, будто делился житейской мудростью. И в этой чудовищной простоте была какая-то дикая, кривая правда. От неё стало одновременно и холоднее, и спокойнее. — Ладно… — сказал он, слегка отряхиваясь от оцепенения. — Вали спать, пока жопу не отморозила. — Рома бросил взгляд на мои голые ноги в его шортах. Я почему-то почувствовала себя очень неловко и даже, кажется, слегка покраснела. —А ты будто не заболеешь… да-да-да! — хитро парировала я по привычке, но всё же поспешила выйти. Уже в дверях я будто опомнилась и обернулась. — Эй, Пятифанов.. —Чего? —Спасибо. Что… пустил. Он не обернулся,только мотнул головой. — Ага, давай только без соплей и прочего.. Я вернулась в его комнату и быстро забрались на кровать. Холод с балкона ещё держался в костях, но внутри стало тихо. Пусто, но тихо. Как будто он своим грубым, прямым ножом срезал с моего прошлого коросту красивых лживых слов. Оставил голый, некрасивый, но настоящий факт. Ещё пару минут пролежала на кровати со своими мыслями и в голове пронеслась лишь одна последняя мысль... Кажется Пятифанов не совсем мудак. ---