Глава 3. «Уроки Мимикрии»

Кухня кафе "Сакураби" стала археологическим раскопом, где каждый слой пыли и паутины времени таил в себе новую задачу. Это был не мой современный, стерильный колледж с индукционными панелями и конвектоматами, да пыльными, да грязными настолько, что трогали лишь в перчатках, но как минимум понятная в своём функционале. Это была кухня-ветеран, и нужно было научиться с ней договариваться. Дни превратились в странный, напряжённый ритуал выживания на кухне. Вселенная сжалась до размеров этого помещения с потёртым кафелем, запахом старого масла и вечно шумящей вытяжкой. Неловкость была моим вторым кожным покровом. Каждое движение давалось с трудом. Я брала нож и чувствовала, как пальцы будто одеревенели. Меня, человека, который мог многие блюда приготовить с закрытыми глазами (заучила), теперь с замиранием сердца сверялась с простейшими рецептами Юкико, перечитывая по три раза: "Сахар — 100 грамм? Или 150?..". Я боялась каждого звука: слишком громкого стука дверцы духовки, звона посуды, даже собственных шагов. Казалось, любая ошибка будет немедленно замечена, станет последней каплей, после которой терпение старушки лопнет, и меня вышвырнут обратно в тот чужой, страшный мир. Из-за этой скованности всё валилось из рук. Ложка со сметаной падала в миску с громким хлопком, заставляя меня подпрыгивать на месте. Роняла половник, путала банки со специями. Когда нужно было быстро перемешать соус на горячей сковороде, движения становились резкими, угловатыми, лишёнными привычной ловкости. Я ловила на себе взгляд Юкико и замирала, чувствуя, как по спине разливается жгучий стыд. "Она думает, что я инвалид, как минимум. Что я бесполезная. Так-то она права...". Но я упорно старалась научиться и привыкнуть. Плита была первой загадкой. Не цифровые кнопки, а чугунные конфорки с тремя таинственными рычажками. Первый блин, вернее, омлет, превратился в угольную лепёшку с одной стороны и сырую массу с другой, потому что я не рассчитала инерцию старого чугуна — он долго грелся и вечно остывал. Но я продолжала. Ставила сковороду на едва тлеющий огонь за десять минут до готовки, прислушивалась к её гулу и принюхивалась — старая техника сообщала о своей готовности не писком, а изменением характера запаха нагретого металла. Следом была духовка, она выглядела страшно, к ней и подходить особо то не хотелось. Ни термостата, ни таймера, только шкала с потёртыми цифрами и дверца, которая закрывалась с громким, пугающим "к-х-лобысь". При чём чтобы закрыть дверцу, надо немалую силу приложить. Я разговаривала с ней шёпотом: "Ну, давай, будь сегодня доброй", — прежде чем задвинуть противень. Я пекла первый пирог, как сапёр на минном поле, каждые пять минут приоткрывая дверцу и суя внутрь спичку, чтобы проверить, не потух ли огонь в газовой горелке, и не подгорает ли низ. Потом я уже сообразила, где в камере жарче, а где холоднее, и научилась вращать противень с точностью часовщика, интуитивно чувствуя тепло через толстую прихватку. Однако настоящим испытанием стал миксер. Не колледжный лёгкий, мощный планетарный аппарат, а стальной монстр на тяжёлом основании, с двумя насадками-венчиками, похожими на орудия пыток. Когда я впервые включила его, он подпрыгнул и зарычал, как разъярённый зверь, угрожая сбросить миску. Я отскочила, подумав, что что-то не так поставила. Всё было правильно. Пришлось обнимать его корпус одной рукой, прижимая к столу, а другой — удерживать миску. Вибрация шла по всему телу, но через несколько минут страх сменился странным уважением. Этот динозавр взбивал безжалостно и быстро. Вспомнились истории мастера по практике, которые звучали больше как крик души. Она рассказывала как всё вручную взбивала, носила и её потом ночью снились вечные тортики или другие десерты. Я продолжала изучать каждый сантиметр пространства. Выдвигала ящики со скрипом, находила странные сита с разной крупностью ячеек, деревянные ложки, отполированные десятилетиями пальцев. Собственные знания, отточенные в другом мире, сталкивались с этой архаичной реальностью и давали неожиданные озарения. Я может и не могла точно измерить температуру сиропа для безе, но, увидев старый медный ковшик, вспомнила, как мастер в колледже говорил: "В медной посуде сахар ведёт себя честнее". Хотя проверить или показать наглядно не могли, так как таковой посуды не было. Я варила сироп, капая им в стакан с ледяной водой и проверяла пальцами, скатывается ли в шарик — метод, которому научили в теории, но который никогда не применили на практике, до сегодняшнего дня. Тело училось заново. Оно запоминало, с каким усилием нужно тянуть туго закрученный кран, чтобы не обжечься паром. Как распределять вес, чтобы открыть заклинивший ящик с мукой. Как по едва уловимому изменению звука гудения духовки определить, что пирог почти готов. Да, я была крайне неловкой и прям криворукой. Я роняла вещи, путала порядок на полках, которые Юкико десятилетиями выстраивала по своей логике. Но в этом хаосе адаптации проступал контур настоящего навыка и долгожданного превыкания. Не того, что в дипломе, а того, что в кончиках пальцев и мышечной памяти. Я могла не любить готовить, но руки, встретившись с примитивными, но честными инструментами, понемногу начали вспоминать язык ремесла. Язык, который был одинаков в любом времени и в любом мире: уверенный удар ножа, чуткое движение венчика, терпеливое ожидание у духовки. И каждый раз, когда старое оборудование покорялось, издавая нужный звук или выдав идеальный результат, меня охватывало не гордость, а тихое, почти невероятное удивление и радость. "Получается, — думалось мне, глядя на ровный золотистый бисквит из ненадёжной духовки. — Даже здесь. Даже так. И даже низ не чёрный". Юкико диктовала рецепты нараспев, стоя у плиты: "Берёшь четыре яйца, но если мелкие, то пять. Сахар — горсть вот такая. Муку просеивай дважды, у нас она сыровата бывает". Цифры были приблизительными, меры — "на глазок". Для меня, привыкшей к чётким граммам и градусам, это было подобно попытке писать левой рукой. Паника сжимала горло: как повторить, если нет точности? Это вам не соль где можно сыпать на глаз, или почти полностью готовое "что-то" где это "на глаз" сработает. И тогда я начала записывать. На обрывках упаковочной бумаги, на обороте старых счетов. Но не японскими иероглифами, на которые я на данный смотрела лишь со страхом, а обычной русской прописью. "Суп мисо" — 1. Даси — Дожидаемся закипания воды и высыпаем даси. Постоянно помешиваем до образования однородной массы. — 2. Тофу — Уменьшаем огонь на плите и добавляем в бульон тофу. Его перед этим нарезаем небольшими кубиками. — 2. Сухие водоросли вакаме — Залить водой, ждать пока осядут (5 мин). Процедить через марлю, НЕ ВЫЖИМАТЬ. — 3. Мисо паста — раститьреть в ковшике с бульоном до однородности, потом в общий котёл. НЕ КИПЯТИТЬ, иначе умрёт вкус. Пробковая доска у входа на кухню, где раньше висел лишь календарь с цветущей сакурой, теперь была утыкана этими нечитаемыми для Юкико шифрами. Для меня же это была карта спасения. Я могла в панике забыть всё на свете, но подойдя к доске, найдя нужный листок с читаемыми буквами и вновь обрести почву под ногами. В какой-то момент Юкико принесла обычные квадратные листочки для заметок и вручила мне, чтобы я перестала писать на чём попало. Однажды, когда Я в очередной раз замерла у плиты, боясь переварить заварной крем, Юкико молча подошла к доске, ткнула пальцем в одну из записок. Та самая, где было написано: "Крем заварной — мешать лопаткой по ДНУ, где жарче. Готов, когда покрывает ложку плёнкой, которая не спадает, если провести пальцем. СРОЧНО с огня, в миску со льдом или в холодильник". — Вот это, — сказала Юкико. — Делай как тут. Я даже как-то на секунду выпала из реальности. "Как она поняла, что это про заварной крем?". Потом вспомнила, что записка с ним была одной из первых которые я написала, вероятно Юкико запомнила на каком листе это было (это был какой-то чек). Но самым ярким парадоксом было то как поменялось моё отношение. Я ненавидела готовку. В моей прошлой жизни это была необходимость, скучная обязаловка колледжа. Я крайне ленива и терпеть не могла долгие процессы. Но здесь, в этом аду неопределённости, нашёлся странный островок… признания. А если комплектом вспомнить, то я изначально поступала в тот колледж лишь по той причине, что там учился мой старший брат, он оставил хороший отзыв и я пошла туда. Я тогда в целом, вообще не умела готовить, только на втором курсе впервые притронулась к плите. Яичница сгорела в моменте. Сейчас... сейчас мне даже нравилось это всё. Мне прям нравится готовить и видеть, что людям нравится моя готовка. Однажды утром Юкико, хмуро попробовав новый крем для эклеров, который я делала на автопилоте, но немного сверялась с рецептом, лишь коротко кивнула: "Неплохо. Слишком воздушный, но неплохо". Это "неплохо" прозвучало для меня как овация. Потом был случай с парой постоянных клиентов — пожилыми учителями (вроде как). Они, доедая кусок яблочного штруделя, громко переговаривались у стойки: — Сакураби-сан, что это у вас сегодня за штрудель? Он словно из моей молодости, из той венской кофейни… — Мечтательно проговрил мужчина. Я встав на носочки осторожно стала подглядывать через маленькое окошко в двери на кухне. — Да, неожиданно легкий и сочный. Раньше такого не было. Очень хорошо. Я замерла, и в груди что-то ёкнуло — тепло и остро. Это было то самое чувство, ради которого я, бывало, могла проторчать на кухне полдня, готовя что-то для подруг: тихая, глубокая радость от того, что твоя еда приносит кому-то удовольствие. Что ты можешь создать что-то, что заставляет людей улыбаться и вспоминать что-то хорошее. С этого момента работа стала чуть менее механической. Страх никуда не делся, но теперь он боролся с этой крошечной, хрупкой надеждой. Я по-прежнему переспрашивала у Юкико каждую мелочь, боясь ошибиться. По-прежнему вздрагивала от неожиданных звуков. Но когда оставалась наедине с миской для теста, поза чуть распрямлялась. Взгляд, устремлённый на замес, становился чуть живее. Я, конечно, всё ещё работала на автомате. Но в глубине души, в тонкой части, отвечающей за вкус и текстуру, тихо зажглась и продолжала гореть одна-единственная лампочка. Лампочка, которая говорила: «Вот это у тебя получается. Вот это — твоё. Даже здесь. Даже сейчас». И пока этот свет горел, у неё была причина вставать утром и заходить на эту чужую, пугающую, но постепенно становящуюся знакомой кухню. Однако, положительное в основном на этом и закончилось. Дальше вселенная напомнила мне о том, что я так-то тот ещё лох. Череда неожиданных мини-неудач началась с мелочей. Пальцы, уже достаточно уверенные в хватке, но разучившиеся чувствовать баланс ножа, получили свои первые уроки. Неглубокие, но обидные порезы от картофелечистки, когда я слишком резко дёрнула. Красные штрихи от краёв консервных банок. Глубокие порезы от ножа, когда отвлеклась на что-то, но продолжила нарезать овощи. Заусенцы, превращавшиеся в мелкие ранки от постоянного контакта с водой, солью и кислым соком лимона. Я почти не замечала их. В прежней жизни такое было нормой: быстро помыть, брызнуть "мирамистином" из огромной аптечки отца (купленной, кажется, в 2014-м, и, видимо, заживлявшем всё на свете), и забыть. Здесь не было мирамистина. Была простая перекись и пластырь из большой катушки. Ранки заживали медленнее, оставляя после себя светлые полоски-напоминания на подушечках пальцев. И вот совсем недавно произошёл случай. Я переставляла с плиты чугунный казан с только что приготовленным рагу. Полотенце было немного влажным из-за того, что недавно вытирала об него руки (про прихватку забыла и по-привычке использовала ткань), а больное запястье создавало смутное ощущение беды. В тот миг, когда вес казана полностью лег на ладонь, мокрая ткань мгновенно передала жгучую температуру металла, я взрогнула и казан скользнул по руке к запястью. Раздалось короткое, яростное шипение — это жарилась моя собственная кожа. Боль была не острой, а глубокой, тупой и неумолимой. Я вскрикнула, но не выронила казан — инстинкт удержать, не разлить, не уронить, был сильнее. Поставила его на стол, и только тогда взглянула на руку. На внутренней стороне запястья, там, где кожа особенно тонкая и проступают синеватые вены, краснел идеальный прямоугольник размером с две спичечные коробки. Уже через минуту на нём вздулись плотные, прозрачные волдыри, очерченные по краям ярко-алым ободком. Блядство... Юкико, увидев, цокнула языком, принесла мазь и стерильный бинт. Я молча позволила перевязать себя. Боль пульсировала в такт сердцебиению, но в голове не было ни паники, ни жалоб. Была лишь странная, ледяная констатация факта. "Ага. Вот и шрам будет. Надолго". Когда через несколько дней повязку сняли, под ней открылась розовая кожа, а ещё через неделю на месте ожога остался плотный, тёмно-бежевый рубец с причудливым рельефом. Он не болел, но напоминал о себе при каждом движении кисти. Запястье стало болеть чаще. Правая рука через раз позволяла поднимать что-то тяжёлое. Иногда я ловила себя на том, что провожу большим пальцем по шраму от ожога, изучая её границы. Давно не было такого. Шрамов вообще было много, но они были еле видны. Вот маленький светло-бежевый рубец на ладони, появившийся от того, что в дестве играя с братом упала и наткнулась на острый камень. Вот шрамы на ногах, от попыток научиться ездить на велосипеде. Вот шрам на ключице от когтей кота, когда пыталась его помыть, а он упорно вырывался. Вот шрам на локтях из-за падения с дерева. В то, ещё детское время, все царапины я прятала, чтобы не получить нагоняй от Матери за очередную травму и испорченную одежду. Было забавно с братом отстирывать в речке-вонючке футболки и штаны, а потом сидеть и молиться, чтобы она успела высохнуть. Нас спустя время всё равно находил другой брат, вёл домой, ржал, пугал, но прикрывал. Тайком обрабатывал ранки и давал лёгкие подзатыльники за то, что мы опять косячим. Мы клялись, что больше так не будем и на следующий день по новому кругу травм. Мы начинали бесоёбить ещё больше когда приезжали другие братья. Нас всего было восемь. Я как самая младшая и единственная девочка, была немного избалованной и в край ебанутой. В одно время подставляла двух братьев, те подставляли меня, а потом мы втроём творили какую-то лютую дичь и когда нас палили, то наперебой пытались свалить вину друг на друга. Три главных дебила в семье. Я, Лёлик который старше меня на шесть лет, и Артём который старше меня на девять лет. Самые старшие лишь тяжело вздыхали и начинали накалять атмосферу, доводя нас до истерики. А затем пошла новая информация. Резко, неожиданно и я была совершенно не готова к ней. Этот факт пришёл не громом с ясного неба, а тихой, ядовитой каплей, разъедающей последние опоры. Это случилось через несколько дней после того, как я получила ожог. Юкико попросила выбросить старую стопку газет, которые месяцами копились в подсобке. Я, машинально связывая их верёвкой, скользнула взглядом по верхнему листу. Какие-то картинки, вроде как реклама нового телефона, какая-то политическая статья… и дата. "2015年3月1日". Я замерла. Пальцы ослабили хватку, газеты чуть не рассыпались. "Опечатка, — лихорадочно подумалось мне. — Или старый номер". Я потянула следующую газету из-под верёвки. "2015年3月12日". Ещё одна. "2015年3月17日". Ну это же дата. Это же буквально семнадцатое марта две тысячи ПЯТНАДЦОГО года. В ушах зазвенело. Не громко, а тонко, пронзительно, как звук лопнувшей струны. Быстрое уточнение у Юкико о сегодняшней дате. Двадцать пятое марта две тысячи пятнадцатого. Блять. Я отбросила пачку и, почти не помня как, поднялась наверх, в уже свою комнату над кафе. Ноги несли сами, но в коленях была странная, ватная слабость, будто кости внезапно растворились. Я сползла на пол у кровати, прислонившись спиной к стене. 2015 год. Не "где-то в Японии". А в блять прошлом. В собственном прошлом, которое я уже прожила. В году, когда мне ещё было… восемь. Году, который в памяти был смутным пятном школьных будней, первых друзей и мыслей, ещё не отравленных взрослыми тревогами. Вся тихая, отчаянная надежда — что это какая-то параллель, боковая ветка, куда меня забросило из "моего" 2025-го — рассыпалась в прах. Меня не просто переместило в пространстве. Меня отбросило во времени. На десять лет назад. Все мои девятнадцать лет, мой почти готовый диплом, относительно взрослые решения, усталость от жизни, право самой распоряжаться собой — всё это исчезло. Стерли. Это какой-то сюр. Слёз не было. Я даже не дышала, затаив воздух где-то в верхней части груди. Внутри бушевала не истерика, а ледяная, беззвучная катастрофа. Сидела, уставившись в белёсую стену перед собой, и взгляд был пустым, остекленевшим. Мысли, которые пытались крутиться — "как?", "почему?", "что теперь?" — наталкивались на непроницаемую стену абсурда и гасли, как искры в небе. Было обидно. Дико, по-детски, до слёз обидно. Несправедливо. Я не просилась в это приключение. Я не хотела начинать всё с начала. Я уже прошла этот путь — школу, взросление, поиски себя. Я уже почти получила диплом, всего лишь полгода учёбы осталось. И вот, я снова здесь. В своём теле, которое стало моложе, в чужом времени, без всего, что составляло мою личность. Потом, движимая смутным желанием глотнуть воздуха, я поднялась, подошла к окну и распахнула его. Ночной воздух, прохладный и влажный, ударил в лицо. Глубоко вдохнула, глядя на тёмное небо, усыпанное чужими, слишком яркими звёздами. Затем я пробежалась глазами по небу щурясь, так как краски били в глаза. Взгляд зацепился за луну. На этом я просто замерла, совершенно отказываясь в полной мере обрабатывать информацию. Чего? На чёрном бархате неба висел не полный, привычный серебряный диск. Висел огромный, грубый, с неровными краями полумесяц. Но не тот изящный серп, что бывает в фазе убывания. Это было словно, чей-то гигантский кулак отхватил от небесного тела огромный кусок, оставив рваный, сюрреалистический шрам из света и тени. Это было невозможно. Абсурдно. И идеально знакомо. Слишком знакомо. Я резко отшатнулась от окна. Сердце, наконец, сорвалось с ледяного дна и забилось, бешено стуча в горле. Я, не зажигая света, выскочила из комнаты и слетела вниз, схватившись за перила, чтобы не упасть. — Бабушка, — голос прозвучал резко, сдавленно. Юкико, дремавшая в кресле у стола, вздрогнула. — Луна… что с Луной? Юкико посмотрела на меня с лёгким недоумением, затем вздохнула, как будто вспоминая что-то давно известное и неприятное, она выпрямилась и устало поправила свои очки, что скатились на кончик носа. — А, Луна-то… Да, страшное дело. Недавно совсем. Взорвал её кто-то. Половину так и откололи. — Она махнула рукой так, как будто отмахиваясь от назойливой мухи, а не говорила о чём-то, настолько страшном и невероятном. — Новости тогда только об этом и твердили, да и сейчас по-правде, время от времени вновь возвращаются к этой теме. Я стояла посреди зала, и мир вокруг не просто рухнул — он щелкнул, как пазл, встающий на своё, чудовищно правильное место. Март 2015 года. Взрыв Луны ранее. Я развернулась и, шатаясь, как пьяная, побрела обратно наверх, спотыкаясь о собственные ноги. Закрыла за собой дверь. Подошла к центру комнаты. И вот тут, в полной, давящей тишине, настигло всё, что я сдерживала. Не закричала. Нет. Я просто запустила обе руки в свои короткие, колючие волосы и сжала голову с такой силой, что кости пальцев затрещали. Губы сами собой, без моей воли, прошептали хрипло, сдавленно, на чистом русском языке, который здесь никто не должен был понять, но который был единственным, что осталось от меня настоящей: — Пиздец. И это было не ругательство. Это был приговор. Окончательный и бесповоротный. Я не просто в прошлом. Я — внутри сюжета своего любимого аниме. И тот полумесяц за окном был не просто астрономическим явлением. Он был спойлером на собственную жизнь, титром к началу самого страшного и невозможного сезона. Очень заманчивом, но до ужаса пугающем. Я стояла, сжимая голову, и смотрела в пустоту, чувствуя, как последние опоры — надежда на ошибку, на галлюцинацию, на что угодно — рушатся, оставляя меня один на один с новой, невероятной и пугающей реальностью. Миром "Класса убийц". И теперь предстояло решить, что делать дальше. Я, для начала, просто села на край кровати. Всё совпало. Слишком идеально, чтобы быть сном. Полный проёб. "Хуже уже не будет" — хуже было. И по-ощущениям, с каждым днём всё становилось лишь в четыре раза хуже. Губы сами собой плотно сжались, поджались внутрь, чтобы не задрожать. В горле стоял твёрдый, горячий ком. Веки налились тяжестью, но слёзы так и не пошли. Я выплакала всё, что могла, в первые дни. Теперь осталась только эта голая, выжженная пустота и это глупое, щемящее чувство обиды за украденные годы. Я сидела так, может, час, а может, пять минут, понятия не имею на сколько я залипла в этом состоянии. Не шевелилась. Снизу доносились приглушённые звуки кафе — звон посуды, голос Юкико, скрип открывающейся двери. Обычная жизнь. Мир, который жил в 2015 году и не подозревал, что над одним из его кафе, в маленькой комнатке, сидит девушка из будущего и тихо, беззвучно разваливается на части, глядя в стену и пытаясь понять, как теперь дышать, когда твоё прошлое стало недостижимым будущим, а будущее — невозможным прошлым. Звучало отвратно. Мысли, которые бились в моём черепе, не были связными. Это были обрывки, острые, как осколки той чашки, разбитой в тот день. Котëнок. Рыжий, с дурацким белым галстучком на груди, которого я купила прошлой зимой, в феврале. Ему всего десять месяцев. Он ждал меня дома. Кто его покормит? Он такой мелкий придурок, сам из миски недоедает, вечно всё вокруг раскидывает, а потом жалобно смотрит, прося чтобы насыпали ещё. Он будет сидеть у двери и ждать. А потом поймёт, что меня нет. И перестанет ждать. "Я обещала ему, что мы вместе будем жить, когда съеду…". Братья. Семь старших гениев. Каждый со своим характером. Тот, который всегда звонил в пять утра, потому что забывал про разницу во времени. Тот, который подшучивал над её "химическими зельями" на кухне. Тот, что молча давал денег, когда она пыталась слишком независимой быть. Ссоры, смех, их постоянные сообщения в общем чате, от которых я ворчала, но читала каждое. Семь человек. Целая жизнь общих воспоминаний, обид, поддержки. И теперь — пустота. Они там, в "том" времени, думают, что я… что? Пропала? Умерла? А я здесь, в прошлом, когда некоторые из них ещё сами были пацанами. "Младшему, кажется, в 2015-м как раз пятнадцать было… Боже, я могла бы его сейчас встретить на улице, и он меня даже вероятно не узнает…". Хотя, чтобы его встретить мне хотя бы в Россию вернуться надо. Отец. Вечно уставший, вечно что-то чинящий в доме. Он купил тот самый "мирамистин", который теперь для меня стал символом потерянного рая — мира, где раны заживают быстро и без следа. Он подходил ко мне каждое воскресенье, когда у него был выходной, спрашивал одно и то же: "Хорошо учишься? Деньги есть?". Я ворчала. А теперь отдала бы всё, чтобы услышать этот раздражённый, но любящий голос. Даже как-то не вспоминаются наши вечные ссоры. Друзья. Забавные, мягкие, добрые девушки с которыми я только-только смогла сблизиться после неадекватных "подружек". Люди с которыми мне хотелось подружиться и стать ближе... И нет и их. Они остались "там", в 2025 году. А у меня лишь пару совместных фотографий на телефоне. Будущее. Оно было не каким-то туманным "завтра". Оно было конкретным. Демо-экзамен. Получение диплома повара-кондитера, на который я, ленивая, всё же положила столько сил. Первая серьёзная работа, на которую я собиралась устроиться (неважно, что это и так был семейный бизнес). Планы съехать, наконец, снимать маленькую квартиру с видом не на соседскую стену. Всё это было уже почти в руках. Украдено. Стëрто одним махом, как будто и не было. И от этой мысли, от этого тотального грабежа собственной жизни, поднялась не печаль, а яростная, чёрная злоба. "Где блять эта ваша стабильность?" — прошипела я мысленно, обращаясь ко всему мирозданию, к метро, к судьбе, к этому ебаному аниме, ставшему реальностью. "Вечно всё через жопу идёт! Вечно! Только выстроишь хоть что-то, наладишь, как тут — херак! — и нет ничего. Ни-че-го. Так всегда. И тут то же самое. Даже в другом мире, в другом времени — та же хуйня. Ничего нельзя просто взять и иметь. Ничего нельзя просто спокойно прожить. Обязательно надо упасть, ободраться, потерять всё, а потом начинать с гребаных щей, с нуля, с этих… с этих чёртовых шрамов от чужой плиты!". Я тяжело, с силой провела ладонью по голове, от лба к затылку, будто пытаясь снять напряжение, стереть эти мысли. Слёз так и не было. Всё высохло. Осталась только эта голая, обжигающая обида и злость, которые не находили выхода. Я сидела, сжавшись в комок, глядя в стену, и чувствовала, как внутри оседает тяжёлый, холодный осадок — понимание, что с этим ничего нельзя сделать. Нельзя вернуть. Нельзя исправить. Можно только пытаться жить с этой дырой внутри, в этом мире, который украл у меня не только место, но и время. И это было в тысячу раз хуже. Меня настигло новое, холодное осознание. Оно пришло не истерикой, а тихим, методичным ужасом, который замораживал душу. Мысли крутились вокруг одного и того же, как заезженная пластинка: "Я их больше не увижу. Никогда. Это не "до свидания". Это "прощай". С большей вероятностью навсегда". Слово "никогда" потеряло абстрактность. Оно стало физическим расстоянием. Не просто через океан, а через пропасть времени в десять лет. Даже если бы у меня был волшебный портал обратно в Москву, он привёл бы меня в 2015 год. В мир, где её братья — подростки или совсем молодые парни, а сама она мелкая рядом с ними. Где мой котёнок ещё не родился. Мои близкие, какими я их знала и любила, существуют только в 2025 году. А я застряла здесь. Даже если чудом вернусь в своё время, пройдёт какое-то время. Всё изменится. Всё сто процентов изменится. Я стану для них призраком, человеком, которого искали и, наверное, похоронили. Я пыталась найти хоть какую-то точку опоры. Я встала и быстро зашла в комнату Юкико и, дрожащими руками, включила её старенький, громко гудящий компьютер. Интернет здесь был медленным, странным, вызывающим раздражение. Я открыла карты. Набрала деревянными пвльцами на чужой клавиатуре: "Россия. Москва". Потом название района. Потом улица. Сердце бешено колотилось, когда я увеличивала масштаб. Вот знакомый перекрёсток. Вот парк, куда я ходила. А вот и улица, вид сверху. Я водила курсором, затаив дыхание. "Вот этот дом… нет, это соседний. А вот…". Я искала знакомые очертания двора, характерный изгиб крыши многоэтажки. Но взгляд скользил по пикселям, не находя здания. Паника начала подниматься. Я стала сверяться с соседними зданиями, которые помнила до мелочей: кирпичная школа напротив, длинная панельная девятиэтажка с магазином на первом этаже… Они были на месте. Но между ними, там, где должен был быть мой дом, зияла пустота. Вернее, не пустота, а другие дома. Более новые. С иной планировкой двора. С другим количеством этажей. "Нет. Не может быть. Я просто не там смотрю. Может, карты старые?" — лихорадочно думала я, приближая и отдаляя изображение, пока оно не начало распадаться на квадратики. Но нет. Соседние здания совпадали идеально. Даже трещинка в асфальте у подъезда соседней девятиэтажки была на своём месте. А моего дома… не было. Совсем. Как будто его стерли. Не взорвали, не снесли (на это были бы следы), а просто заменили на другую реальность, где его никогда и не строили. Мой дом. Старая, обшарпанная, пахнущая котлетами с лестницы и краской в подъезде многоэтажка. Там, на шестнадцатом этаже, была моя комната с потрескавшимися обоями, которые я сама переклеивала. Там жила моя семья 35 лет. Там остались мои книги, одежда, прошлая жизнь в каждой трещинке паркета. Физическое доказательство того, что я существовала. А на карте его не было. Я откинулась на спинку стула. В ушах стоял гул. Мысли, наконец, смолкли, уступив место полной, абсолютной тишине опустошения. "Значит, всё. Не только время другое. Мир… другой. Даже место, откуда я пришла, здесь не такое. Меня нет нигде. Ни в пространстве, ни во времени. Я не просто потерялась. Я… стёрта". Я просто сидела и смотрела на экран, где среди знакомого пейзажа зияла чужеродная, искажённая дыра на месте моего дома. Это было страшнее любой истерики. Это было доказательство. Окончательное и бесповоротное. Больше не на что было надеяться. Не к чему было стремиться "вернуться". Потому что возвращаться было некуда. Моего якоря — семья, дом, близкие, прошлое — не было. От меня осталась только вот эта девушка с чужими шрамами на руках, сидящая в кафе над чужой кухней и глядящая в экран, который показывал ей, что её корни вырваны с такой жестокой тщательностью, что не осталось даже фундамента. Сложно поверить... Я медленно закрыла вкладку с картами. Гул компьютера заполнил тишину комнаты. Я больше не думала о братьях, отце, котёнке, друзьях. Теперь они казались образами из очень яркого, очень болезненного сна. Реальность же была здесь: холодный стул, рябящий экран и ледяное знание, что "меня" больше нет. Нигде. Только здесь, в этом теле, в этом году, в этом кафе. И это было всё, что у меня осталось. Всё, что мне было позволено иметь. ////////////////////////////////////////////////////////////////////////// Можно сказать, что я немного смирились с этой всей ситуацией. Надо радоваться, что я не в "Атаке Титанов" оказалась, а в "Классе Убийц" — своём любимом аниме. Хоть какой-то плюс. Тогда в комнате меня нашла Юкико и просто крепко обняла. Тёплая женщина, пахнущая выпечкой и ванилью крепко прижимала меня к груди, поглаживая по волосам. Спасибо ей. Я это хоть и не часто ей говорю, но я правда очень благодарна ей за всё. Святая женщина, приютила иностранку и задаёт минимум вопросов, хотя и крайне остерегается меня. Сейчас я стояла в ванной и пялилась в зеркало. Глаза жгло от ярких цветов и вечной ряби. Моя внешность продолжала быть моим самым очевидным и самым проблемным отличием от местных. Когда я наклонялась над столом, чтобы вытереть его, короткие, неровно мной же подстриженные бордовые волосы падали на лицо, и я резко, почти раздражённо, откидывала их назад. Этот цвет, неестественный и вызывающий на фоне приглушённых оттенков местных волос, в полумраке кафе казался просто тёмным, но при ярком свете вспыхивал кроваво-рубиновым отливом. Мой излюбленный цвет стал раздражать. Сразу стала жалеть, что я вечно красила их в такой оттенок. Хотя изначальная причина покраски давала оплевуху, и я вновь спокойно смотрела на свои волосы. Моя кожа, вроде как и без того светлая от природы, на контрасте с волосами казалась почти фарфоровой, особенно на тонких запястьях и ключицах, но тем не менее среди местных всё равно была смуглой. Голубые глаза смотрели слишком прямо и внимательно для "японской школьницы", а рост, даже когда я сутулилась, заставлял меня слегка наклоняться к низким японским столикам и большинству посетителей. Всё же мой средний рост по меркам России, как-то значительно выделялся в Японии, что по-правде удивляло. Мои 166 см оказались высокими по местным меркам девушек моего возраста (судя по всему, так как за всё это время, выше меня были лишь парни, и то не всегда). Но были детали, которые никто, кроме Юкико, не замечал в повседневной суете. На левой руке, на указательном пальце, плотно облегая сустав, сидело тонкое золотое кольцо без каких-либо украшений. Оно было настолько привычно моей руке, что я уже не ощущала его веса, лишь иногда, задумавшись или нервничая, большим пальцем левой руки бессознательно проворачивала его. Это кольцо когда-то принадлежало моей покойной матери — единственное, что я никогда не снимала и носила на постоянной основе. Были ещё серьги, они у нас с ней были одинаковые, лишь цвет камней отличался. У меня был синий, а у мамы — зелёный. Сейчас у меня на ушах надеты и мои, и её серьги. На одном ухе с зелёным, на другом с синем камнем. Под простой серой футболкой, на тонкой, почти невесомой цепочке, прятались ещё два сокровища. Если я наклонялась слишком резко, из-за ворота на мгновение выскакивал маленький золотой православный крестик — намёк на веру, в которой меня крестили и которую я никогда глубоко не осмысляла, но носилa как часть своей идентичности и просто по той причине, что его всё же купила мама. Рядом с ним на той же цепочке висел второй кулон — золотые миниатюрные весы, точные и ажурные. Это был подарок старшего брата. "Чтобы всегда помнила о справедливости", — сказал он тогда, надевая мне его на шею. Теперь эти два символа — вера и закон — тихо позванивали у меня на груди, скрытые от чужих глаз, напоминая о семье, которая существовала в другом времени, и о принципах из мира, который, возможно, никогда не был по-настоящему реальным. Я никогда не выставляла их напоказ, но и не снимала, чувствуя их холодное прикосновение к коже как последнюю, тонкую нить, связывающую меня с тем, кем я была когда-то. Умывшись и быстро почистив зубы я спустилась на кухню, по-быстрому завязав на талии колледжный фартук. Пора приступать к работе. Я начинала с заготовок, а Юкико начинала делать коржи. Помешивая на плите заварной крем, Я непроизвольно, немного контуженно оглядела свои руки целиком. Бледная кожа, проступающие синие вены. Светлые дорожки старых, почти забытых порезов. Свежие красные царапины. Маленький полумесяц от случайного соскальзывания ножа при нарезке зелени, участок огрубевшей кожи на сгибе указательного пальца от тёрки. И этот главный, доминирующий шрам на запястье от ожога. Пальцы вновь провели по чувствительному шраму, немного отвлекшись от помешивания. Было тоскливо. Ну. Тоскливо было ещё одной очень неприятной причине. Дни в этой Японии, в этой реальности, оказались для моего мозга пыткой. Проблема была не очень понятна в чём. Либо в глазах, либо в барахлившем процессоре внутри черепа. Сознание, загруженное чёткими, ясными кадрами аниме с их условной перспективой и яркими цветовыми пятнами, отказывалось корректно обрабатывать настоящую трёхмерность. Ну правда. Будто с ума схожу. Чисто крыша поехала от стресса. То вижу всё в аниме стиле, то резко в обычном, реальном. Лишь ночью краски ослабевали и я могла спокойно смотреть на что либо. Всё рябило. Это был не туман и не размытие, а что-то более противное — сенсорный конфликт. Глубина двоилась: здание на заднем плане то наезжало вперёд, то проваливалось назад, будто картонная декорация в плохо сделанном 3D-кино. Прямые линии — края крыш, оконные рамы — мелко дрожали, пытаясь "сойти" со своих мест. Цвета не имели плавных переходов; они были либо ядовито-яркими вспышками (неон вывесок, цветущая азалия), либо сгустками размытой серости. Глаза быстро уставали, начинало слегка тошнить, а в висках завязывалась тупая, сжимающая боль. Щурилась, морщилась, часто отводила взгляд в землю, где всё было проще — только асфальт и её собственные тени. Юкико заметила это. Она наблюдала, как я, снимая с огня сотейник и ставя его на стол, в моменте жмурюсь и тру глаза ладонью, следом делаю глубокий, страдальческий вдох, будто собираюсь с силами, подхватываю готовый торт, который уже оформила Юкико и выношу на прилавок. — Что с тобой? Голова болит? — спросила она, начиная намазывать новые коржи кремом. — Нет… просто. В глазах немного плывёт. От яркости, наверное, — смущённо пробормотала, не решаясь объяснить настоящую причину. Уж больно бредово бы это звучало. — Плывёт? — Юкико прищурилась. Она подошла ближе, внимательно посмотрела на меня. — Ты постоянно щуришься, как будто солнце слепит, даже когда оно за тучами. У тебя, может, зрение садится от этого всего? — Я просто сказала, что вижу то я как раз таки нормально и просто время от времени рябит. — Странно. Но если глазам тяжело — надо им помочь. Завтра зайдём к оптику. В небольшой оптике на соседней улице старый мастер, послушав сбивчивые объяснения про "рябь" и "напряжение", проверил зрение и лишь развёл руками. — По всем параметрам — идеально. Может, астенопия, переутомление глазных мышц. Попробуйте самые простые защитные очки с прозрачными линзами, без диоптрий. Иногда они снимают лишнюю нагрузку от экранов и… э-э-э… отражённого света. Так у меня появились очки. Впервые в своей жизни я их надела. В отражении я выглядела комично. Простая, неброская оправа овальной формы с толстыми, чуть выпуклыми стеклами. Они были почти невесомыми, но их эффект слава богу был практически магическим. В тот момент, когда я вышла из магазина, мир встал на место. Рябь улеглась, будто кто-то выключил назойливый вибрационный режим у реальности. Глубина обрела стабильность, линии перестали дрожать, цвета потеряли свою агрессивную, "вырвиглазную" яркость, обретя естественные полутона. Это было похоже на то, как если бы перед моим лицом опустили идеально чистый, успокаивающий фильтр, который отсекал не свет, а информационный шум, тот самый конфликт между памятью о 2D и восприятием 3D. Всё стало обычного реального формата. Привычного. — Ну как? — спросила Юкико. — …Нормально, — тихо ответила я, ошеломлённо глядя вокруг. Впервые за долгое время могла смотреть на улицу, не испытывая физического дискомфорта. — Всё чётко. Но чудеса не бывают бесплатными. Очки стали костылём, как минимум на дневное время суток. Как только я снимала их, чтобы умыться или просто прилечь, мир снова набрасывался на меня этим мучительным, пляшущим непостоянством красок. Стекла в окошке кафе начинали "плавать", силуэты прохожих двоились, а собственная рука перед лицом казалась неестественно резкой и в то же время плоской, как вырезанной из бумаги. Это было чёткое, физическое напоминание: мозг до сих пор отказывался полностью принимать эту реальность. Очки были не оптическим прибором, а психологическим щитом, барьером между старым, "плоским" сознанием и новым, объёмным, пугающим миром. Я стала носить их почти постоянно. В очках Я чувствовала себя чуть более защищённой, чуть более "здесь и сейчас". Они скрывали часть взгляда, делали образ чуть более незаметным, школьным. Иногда, ловя своё отражение в тёмном стекле витрины, я с трудом узнавала себя: бордовые волосы, что не теряли свой цвет и по ощущениям стали действительно бордовыми, хотя мой родной цвет тёмно-русый, бледное лицо и эти овальные стёкла, за которыми прятались слишком взрослые, слишком уставшие голубые глаза. ////////////////////////////////////////////////////////////////////////// И во время всего вот этого происхоило иное, попытка стать "местной". Это была вынужденная мимикрия, ежедневная, изматывающая работа по перекраиванию самой себя под шаблон, который мне никогда не подходил. В общем-то, параллельно с войной на кухне, Юкико развернула второй фронт — фронт культурной дрессировки. Мне хотелось выть и забиться в угол. Наш день начинался не с завтрака, а с поклона. Не того небрежного кивка головой, который допускался в моей прежней жизни, а отточенного движения от талии. — Пятнадцать градусов для равного или младшего, — голос Юкико звучал, как у тренера по строевой подготовке. Временами её голос напоминал мне Командира из "Цельнометалической Оболочки". — Тридцать — для старшего или при глубокой благодарности. Сорок пять — для извинений или перед учителем. Спина прямая. Взгляд в пол. Задержаться на счёт "раз-два". Я повторяла, чувствуя себя марионеткой. Моя спина, привыкшая к лёгкой сутулости студента, протестовала. Каждый поклон был маленьким насилием над природной осанкой, напоминанием, что моё тело теперь должно говорить на другом языке. Завтрак превращался в полосу препятствий. Палочки для еды — "хаси" — были её личным врагом номер один. Пальцы не слушались от слова "совсем". — Не втыкай их в рис! Это для мёртвых! — могла резко сказать Юкико, и я вздрагивала, мгновенно выдергивая палочки. — Не передавай еду с палочек на палочки. Не указывай ими. Не облизывай. Каждый приём пищи сопровождался тихим комментарием: как правильно держать чашку супа (обеими руками), как откусывать (не откусывать от общего куска, а отломить своё), куда класть использованные палочки (на специальную подставку, а не на тарелку). То, что раньше было простым актом утоления голода, стало ритуалом, полным подводных камней. Я ела медленно, скованно, боясь каждого движения. И это при том, что палочками я пользовалась очень плохо, и я мечтала спокойно поесть вилкой. Речь была отдельной пыткой. Юкико ловила каждое моё "спасибо" или "извините". — Слишком прямо. Слишком… по-русски, — говорила старушка. — "Аригато годзаимасу" — нужно смягчить концы, сделать голос выше, вежливее. Ты всё ещё говоришь как человек, который бросает слова камнями. Здесь слова должны быть как шёлк — мягкие, обтекаемые. Я повторяла, чувствуя фальшь в собственном голосе. Моя естественная, немного сиплая, саркастичная интонация начисто стиралась. Училась не просто говорить, а излучать почтение, которого не чувствовала. Но самым сложным было сдерживание себя. Я была прямой. Если что-то не нравилось — морщилась. Если было смешно — хмыкала. Если было грустно — взгляд тускнел. Юкико требовала непрозрачности. — Твоё лицо — не открытая книга для каждого прохожего, — твердила она. — Улыбка — не только для радости. Это щит. Взгляд в пол — не только для стыда, это уважение. Нельзя показывать досаду, раздражение, скуку. Особенно мужчинам, особенно старшим. Для меня, привыкшей к искренности (пусть и сдержанной) в кругу близких, это было равносильно надеванию маски 24/7. Мой сарказм, язвительность, право на плохое настроение — всё это запиралось внутри. Иногда, оставаясь одной на кухне, я позволяла себе на мгновение расслабить лицо, и оно тут же искажалось гримасой усталости и тоски. Однако, в этом железном распорядке был странный побочный эффект. Постоянная, мелочная концентрация на том, как наклониться, как передать чашку, как произнести фразу, — отвлекала. Она не давала мозгу погружаться в пучину отчаяния, в мысли о потерянном доме и украденном будущем. Пока я мучительно старалась не ошибиться с градусом поклона перед почтальоном, у меня не было душевных сил думать о братьях. Пока я выводила на бумаге кривые иероглифы под диктовку Юкико, рука была занята, а ум — заполнен простой задачей. Эта культурная муштра стала извращённой формой терапии, строгим каркасом, который не давал мне развалиться. И мало-помалу, тело начало запоминать. Ноги сами сгибались под нужным углом при виде знакомого соседа. Руки сами складывали палочки правильным образом. Это не было принятием. Это было привыкание. Как заключённый привыкает к распорядку тюрьмы. Как животное привыкает к клетке. Но всё же обучение этикету под руководством Юкико напоминало не урок, а курс молодого бойца, где каждое неверное движение каралось не криком, а ледяной, разочарованной тишиной и вероятным ударом по спине. Моя проблема была не в нежелании, а в физиологии и менталитете, которые вступали в жестокий конфликт с требованиями японской вежливости. Поклоны. Моя вечная битва. И главная причина моей через чур уж больной спины в последнее время. — Ещё раз, — говорила Юкико, стоя посреди зала после закрытия. — Не головой кивать. Кланяться от талии. Представь, что твой позвоночник — это прямой стержень. — Я напрягала спину, пыталась наклониться. И неизменно — мои плечи тут же шли вперёд, спина сгибалась дугой, а голова опускалась раньше, чем корпус. Получался не поклон, а нелепый, сутулый клевок. — Опять! Ты как старая клюшка! — качала головой Юкико. — Сколиоз? — Да, — сдавленно признавалась я, чувствуя, как горит лицо. Стыдно было, но не сильно. В колледже меня это спасало от занятий физкультуры. — Сколиоз — не оправдание. Это вызов. Подойди к стене. Прижмись к ней затылком, лопатками, пятками. Юкико подходила и своей сильной, сухой ладонью с неожиданной настойчивостью давила мне на плечи, заставляя распрямиться до болезненного напряжения. Я замирала, чувствуя, как ноют непривыкшие мышцы. — Запомни это ощущение. Теперь, отходя, сохраняй его. И наклоняйся, ломаясь только в талии, будто у тебя деревянная спина. Повторение было мучительным. Моё тело, почти двадцать лет жившее со своей удобной, немного скривлённой осанкой, отчаянно сопротивлялось. Каждый "успешный" поклон давался ценой боли в пояснице и чувства глупой, неестественной театральности. В моём понимании, вежливость была в словах и поступках, а не в геометрии позвоночника. Но здесь геометрия была первичным языком. Речевой этикет: из быдла в шёлк. Давалось тяжко. Я была из разряда гопоты у которых в предложении из шести слов - семь матерных. Но всё же от воспитания была достаточно вежливой. Но вежливость была русской: немного сдержанной, сухой, с оговоркой на сарказм в интонации. В Японии это звучало как грубость. В целом, ожидаемо. — Ты говоришь "кудасай" ("пожалуйста, сделай"), как будто отдаёшь приказ, — поправляла меня Юкико, когда я просила передать нож. — Слушай: "О-кудасай". Добавь эту приставку "о". Он смягчает. Сделай голос выше, в конце фразу подними, а не опусти. Я повторяла, и мой собственный голос в ушах звучал фальшиво, слащаво, по-дурочьи. Хотелось просто закрыть голову руками и тихо плакать на унитазе как Плакса Миртл. — Нет, снова! Ты же не на допросе! Улыбнись голосом! "Улыбнуться голосом". Это было самое непостижимое. Как можно вложить в голос улыбку? Это как вообще? Я училась симулировать ту самую "мягкость", которой не чувствовала и не шибко то понимала. Моё "аригато годзаимасу" после заказа клиента постепенно теряло резкие согласные, но приобретало ощущение заученной, механической кукольности. Юкико, однако, была довольна. Её не волновало, что творится у меня внутри. Важен был внешний эффект. Ироничным контрастом этой борьбы с собственным телом была физическая сила. Годы нелюбимой, но необходимой работы на кухне колледжа, таскание тяжёлых мешков с мукой, вёдер с овощами — всё это оставило свой след. Пока моя спина отказывалась делать ровный поклон, мои руки и плечи без труда справлялись с тем, что для хрупкой Юкико было неподъёмным. Когда привозили мешки с рисом или сахаром по 20 кг, я молча лезла и перехватывала инициативу. — Дай-ка я, — коротко бросала я, беря мешок на плечо или обхватывая его обеими руками. Я вносила его на склад, ставила на пол, и только тогда дыхание слегка учащалось. Это было просто. Это было понятно. Здесь не нужно было ломать позвоночник и симулировать несуществующие эмоции. Нужно было поднять и донести. Хотя при сколиозе таскать тяжести решение еблана, но чувствовать себя обузой не хотелось, и не могла себе позволить старушке таскать такое, учитывая, что грузчики хоть и помогали, но ставили не туда, куда нужно Юкико. Ну и просто я — дура, потому лезла помогать, ибо это просто. Юкико смотрела на это молча, с одобрением, смешанным с лёгким недоумением. Для японской девушки её (кажущегося) возраста такая грубая сила была почти неприличной. Но в хозяйстве — бесценной. Ну и судя по всему девушки тут не так часто так лезут с помощью к взрослым. Я жила долгое время в компании одних мужиков, поэтому для меня это стало нормой. — Руки-то у тебя работающие, — как-то заметила она, видя, как я одной рукой придерживаю тяжёлую чугунную сковороду на весу, а другой намешиваю соус. — А поклон… Ну, будем работать. Не страшно. Этот диссонанс стал новой реальностью: тело, которое отказывается играть по изящным правилам, но идеально подходит для чёрной работы. Я была подобна неотёсанному, но прочному инструменту, который пытаются втиснуть в футляр для тонких кистей. Вечерами, когда уроки этикета заканчивались, а кафе затихало, я оставшись одной, позволяла себе расслабиться. Сутулилась над чашкой чая так, как было удобно. Моё лицо, освобождённое от необходимости "улыбаться голосом", становилось усталым и пустым. В эти минуты я чувствовала себя собой — изуродованной, потерянной, но настоящей. А утром снова начиналась работа: затянуть потуже невидимый корсет правил, заставить сломанное дерево спины гнуться под нужным углом, и сделать так, чтобы голос, звучащий из моей груди, был как можно более правдоподобным. Каждый такой день был маленькой смертью. Но и маленькой победой в войне за право остаться под этой крышей. А следом пошли обращения. Это просто цирк с конями. Обучение японским обращениям стало для меня не уроком языка, а настоящим минным полем социальной навигации, где каждый шаг грозил взрывом неловкости или грубости. Для моего прямого, несколько упрощённого в эмоциональном плане характера, эта система казалась адски избыточной и мучительно сложной. Проблема была не в запоминании самих суффиксов, а в мгновенной и безошибочной калибровке, которую требовалось проводить в голове за доли секунды при встрече с человеком. Мой мозг, перегруженный базовым выживанием, отчаянно сопротивлялся. Юкико вела занятия с терпением сапёра, разминирующего бомбу. Она, я уверена, в душе была готова придушить меня, но терпела. — Вот идёт почтальон, Сато-сан. Он старше тебя и не близкий родственник. Значит, "Сато-сан". Всегда. — Хорошо, Сато-сан, — я кивнула. Это просто. — А вот его дочка, школьница, которая иногда помогает ему разносить газеты. Её зовут Юми. Ты её ровесница (как миним визуально), но вы не близки. Можно "Сато-сан", но если хочешь чуть дружелюбнее — "Сато-тян". Никогда не "Юми", всегла с суффиксом. Если вы не близки, или если тебе не дали разрешение, ты не можешь обращаться по имени. — "Сато-тян", — повторила я, чувствуя, как в голове начинает складываться кривая, ветвящаяся схема. Но чувствую я лоханусь всё равно, чисто по привычке к кому-нибудь по имени обращусь без суффикса. Но настоящий ад начался с практики в кафе. Клиент заходит, и мой мозг должен был за секунду просканировать: пол (мужчина), возраст (средний), статус (неизвестен, но платит, значит, уважаем). Стандарт: "-сан". Казалось бы, просто. Да вот только к кому-то нужно обращаться "господин/госпожа", а у постоянников надо помнить фамилию, и желательно всю подногтную, чтобы диалог поддержать. А потом зашла пожилая, но очень простая и весёлая женщина, постоянная клиентка, которую Юкико называла "бабуля Окамото". — Её можно "Окамото-баа-чан", — шепнула Юкико. — "Баа-чан" — почти "бабушка", ласково-уважительно. Я подавая чай, выдавила: "Окамото-баа-чан". Женщина расплылась в улыбке. Казалось бы, успех. А через час зашёл молодой клерк, явно младше меня по виду (он был значительно старше. Я - дура, не забываем). Логика подсказывала: если он младше, можно "-кун". Но Юкико позже отчитала меня: — Ты его не знаешь! Он клиент. Даже если выглядит на школьника, он работает в фирме. Всегда "-сан", если сомневаешься. "-Кун" — только для одноклассников, очень близких младших или когда начальник обращается к подчинённому. Ты ему не начальник. — Половину я нормально осознать не смогла. Самым муторным было ощущение фальши. Обращаться к ровеснику-мальчику с холодным, отстранённым "-сан", когда всё её естество по привычке хотело обратиться по имени и хлопнуть рукой по плечу, было невыносимо. Эти суффиксы не были для меня просто словами. Они были социальными дистанцирующими устройствами, которые постоянно напоминали мне о моём месте — на самом дне этой иерархической пирамиды, где ошибиться нельзя. Мой собственный прямолинейный ум бунтовал. "Почему нельзя просто по имени? Или "эй, ты" на крайняк? Всё бы сразу было ясно!" — думалось мне, морщась от напряжения, пока пыталась подобрать обращение к девушке, которая была всего на год младше. Юкико ловила каждую мою ошибку, каждый сомнительный взгляд. — Опять думаешь? Не надо думать. Надо знать. Не можешь знать — используй "-сан". Лучше перевежливай, чем будешь выглядеть наглецом. Она заставляла меня повторять, как мантру: "Незнакомый старший — сан. Ровесник, но не друг — сан. Младший, но не близкий — сан. Подруга, одноклассница — тян. Мальчик-одноклассник или младший брат знакомого — кун. ВСЕГДА, КОГДА СОМНЕВАЕШЬСЯ — САН". Господи, я чувствую себя умственно отсталой, тащите дробовик я заканчиваюсь. Для меня это превратилось в внутреннюю тиранию. Каждое "Ирасяймасэ!", брошенное входящему клиенту, сопровождалось микроскопической паузой, пока внутренний компьютер, скрипя от перегрузки, искал в базе данных подходящий суффикс. Это напряжение было видно — легкая задержка дыхания, едва заметное движение глаз, оценивающих человека. Я чувствовала себя не официанткой, а сапёром в общепите, где вместо бомбы могла взорваться репутация кафе и так называемое "лицо" Юкико. Сразу вспоминаю почему так не хотела работать в общепите, потому что меня как и брата бы за драку уволили. Алгоритм выживания в реальном времени выглядел так: 1. Визуальное сканирование. Клиент заходит. Пол? Возраст (приблизительно)? Одежда (школьная форма, деловой костюм, рабочая роба)? Выражение лица (строгое, дружелюбное, надменное)? 2. Сверка с базой данных. Видела ли я этого человека раньше? Как к нему обращалась Юкико? Как он сам представлялся? 3. Мгновенный расчёт. Старше/младше? Выше/ниже по статусу (учитель, полицейский, просто сосед)? Мужчина/женщина (ибо для девушек иногда можно «-тян», даже если немного старше, если хочешь подчеркнуть миловидность, а не статус — этот нюанс сводил меня с ума). 4. Выбор и исполнение. Запуск речи с правильным суффиксом. И молиться, чтобы не ошиблась. Моя реакция на это была смесью глухого раздражения и панической сосредоточенности. Внутренний диалог во время работы звучал так: "Пожилая женщина с сумкой-тележкой. Очевидно, старше. "-сан". Легко". "Ирасяймасэ, Оба… Оба-сан? Нет, слишком безлико. Если она постоянная… Чёрт, не помню, как Юкико её звала. Просто "-сан". Всё. Нахуй. Не заморачиваюсь". "Подросток-доставщик, выглядит младше. Но он работает. Он не одноклассник. Если назову "-кун", это прозвучит снисходительно? Если "-сан" — слишком официально для парня в кроссовках. Пауза. Он уже смотрит. "Аригато… годзаимасу". Без имени! Успех!". Я выработала уловки. Если не была уверена на 100%, просто избегала имен и обращений, используя максимально вежливые, но безличные фразы. Речь стала своеобразной — безупречно вежливой, но местами механической, как у голосового помощника, потому что за каждым словом стоял сознательный выбор, а не естественный поток. Бывали и провалы. Однажды к ним зашла симпатичная девочка-подросток, подруга соседской дочери. Юкико представила её: "Это Мако-тян»". Я обслуживая её весь вечер, автоматически использовала "Мако-тян". А когда та уходила, расплачиваясь, вдруг сказала: "Спасибо, Сакураби-сан" (для всех я была родственницей Юкико). Я застыла. "-Сан". Девочка, явно младше, обратилась к ней с уважительным "-сан". В этот момент я с жуткой ясностью осознала своё новое социальное тело: для окружающих я не ровесница, а "Сакураби-сан" — девушка, работающая в кафе, почти хозяйка, к которой нужно проявлять вежливость. Это осознание было одновременно лестным и невыносимо одиноким. Моими "ровесниками" в глазах общества были не эти школьницы, а, возможно, Карма или Нагиса. Но с ними-то как раз нужно было самое сложное обращение… Ибо, насколько я помню, к ним весь класс обращался по имени, добавляя "-кун". Тяжко. Самой большой внутренней насмешкой было то, как я мысленно нарушала все правила. Глядя в окно кафе на небо, я про себя думала: "Сейчас там где-то Е-класс, ещё вероятно не знакомые с Коро, или знакомые". Никаких "-кун" или "-сенсей" в моём внутреннем монологе не было. Там они были просто Карма, Нагиса, Коро. Плоскими и понятными. Но в реальности, если бы я встретила кого-то из них, пришлось бы запускать тот же мучительный алгоритм: Карма — одноклассник? Нет. Старше? Нет. Но он опасный и уважаемый. "-Кун" будет слишком фамильярно. "-Сан"… звучит странно для парня его типа. Тупик. Я явно слишком туплю и придаю чрезмерное значение этому, отчего столько ошибок, но не получается по-другому. Стыдоба. Тема то простая и выполнить всё это не трудно, но я как клоун, делаю максимально глупые ошибки. Юкико видела мои мучения. Видела, как я перед тем как что-то сказать, на секунду замираю, взгляд становится остекленевшим от внутреннего напряжения, а пальцы непроизвольно теребят то самое тонкое золотое кольцо на указательном пальце — жест нервного сосредоточения, появившийся у меня здесь. — Ты слишком много думаешь, — как-то сказала Юкико, наблюдая, как я пятый раз перемываю уже чистую чашку, очевидно, разбирая в голове прошедший диалог с клиентом. — Правила — как рельсы. Не надо изобретать путь для каждого человека. Иди по рельсам. Ошибёшься — извинишься и пойдёшь дальше. Но для меня каждое обращение было не рельсом, а проволокой под током, по которой нужно было пройти, не оступившись. И я шла. Медленно, скованно, с внутренним содроганием. Потому что это было частью цены за крышу над головой, за чашку риса, за право не быть выброшенной обратно в тот хаос, откуда я пришла. И с каждым правильно произнесённым "-сан" или "-тян" я чувствовала не гордость, а горькое облегчение — ещё один маленький шаг к тому, чтобы стать незаметнее, ещё один кирпичик в стене между миром и моим настоящим, растерянным, тоскующим по дому "я". Плюсом ко всему Юкико, милая старушка, видя моё состояние, стала чаще подкладывать мне еду. Питательную и не очень. Старушка считает, что от сладкого, настроение должно стать лучше. В целом работает, она шикарно готовит, напоминает готовку моей матери. В общем-то, Юкико повела наступление на фронте питания с той же методичной беспощадностью, что и на фронте этикета. Взгляд её, цепкий и опытный, сразу вычислил главную проблему: я была истощена не от голода, а от стресса. Худоба была неестественной, тревожной. Под тонкой кожей на запястьях отчётливо проступали мелкие косточки, словно кружевной узор скелета. Ключицы выпирали острыми скобками, а когда я наклонялась в той своей неудачной попытке поклона, у горловины футболки угадывалась тень грудины и верхних рёбер. При этом бёдра и плечи были не костлявыми — в них чувствовалась скрытая, упрямая сила, но общий силуэт кричал о нездоровой, нервной потере веса. — Худая как щепка, — констатировала Юкико за завтраком, безжалостно подкладывая в мою миску с рисом ещё одну половку жирной тушёной свинины. — Ветер унесёт. Ешь. Здесь не Москва, голодать не позволю. Было неловко. Порции стали карательными. Густые, наваристые супы с плавающими кусочками тофу и свинины. Обязательная вторая чашка риса. Жирная селёдка на гриле. Сладкие бобы на десерт. Юкико следила за каждым куском, и её молчаливый, тяжёлый взгляд был весомее любых слов. Есть нужно было всё. До крошки. Отказ или недоедание она расценивала не как отсутствие аппетита, а как личное оскорбление и глупый бунт против здравого смысла. Я давилась, чувствуя, как тяжёлая, непривычно жирная пища комом ложится в желудок, протестовавший против такого насилия. Но ела. Потому что это было проще, чем спорить. И потому что в этой настойчивой, грубой заботе была капля того тепла, которого так не хватало. Параллельно Юкико вела визуальную инвентаризацию своей подопечной, и её выводы хмурили лоб всё сильнее. Волосы. Этот ядовито-бордовый, почти гранатовый цвет, явно не природный, резал глаз. На фоне приглушённых, чёрных или тёмно-каштановых голов японок я светилась, как предупреждающий знак. Глаза. Слишком светлые, голубые, как осколок зимнего неба. Они смотрели прямо, не смягчая взгляда, что в сочетании с бледной (ещё больше оттенённой этим чудовищным цветом волос) создавало образ пришельца. И рост. Даже в купленных Юкико плоских балетках я на полголовы, а то и больше, возвышалась над японскими сверстницами. Прямая, хоть и сутулая, спина делала меня заметной в любой толпе. Она из раза в раз говорила о том, что я выделяюсь и достаточно сильно. Предлагала покрасить волосы в чёрный, но я отказывалась. — Тебя сразу видно, — мрачно говорила Юкико, заставляя меня мыть пол. — Как маяк. И не спрячешься. С волосами… что-то надо делать. Но позже. Сначала — спина. Битва за осанку перешла в горячую фазу. Уговоры и упражнения у стены помогали слабо. Тогда Юкико взяла в союзники старую, свёрнутую в тугую трубку газету. Она не била ею с силой — это были не удары, а резкие, хлёсткие тычки, похожие на укусы злой осы. Я несу поднос с пустыми чашками, задумавшись, плечи тут же ползут вперёд. *Хлоп!* Кончик газеты точно попадает между лопаток. — Не горбаться! — раздаётся голос Юкико, даже не всегда видной в этот момент. Она словно чувствовала сутулость на расстоянии. У неё глаза будто на затылке. Я стою у раковины, склонившись над горой посуды. *Хлоп-хлоп!* По верхней части спины. — Спина прямая! Ты не старуха! Каждый такой тычок заставлял меня вздрагивать не столько от боли (было скорее обидно и щекотно), сколько от внезапности и унижения. Это был примитивный, но действенный метод дрессуры. Тело начало вырабатывать условный рефлекс: ощущение лёгкого дуновения воздуха за спиной или тени в периферии зрения заставляло мышцы спины автоматически напрягаться, а плечи — отводить назад. Это была не осанка от природы. Это была вынужденная стойка, продиктованная страхом перед следующим тычком газеты. Но в этой войне на два фронта — откорм и выпрямление — был чудовищный парадокс. Чем сытнее и регулярнее я ела, тем больше во мне просыпалась та самая, нужная для работы сила. А чем прямее я держала спину (пусть и из-под палки), тем более неестественно высокой и заметной она становилась. Юкико, борясь с одним недостатком, лишь подчёркивала другой. Я чувствовала себя скульптурой, которую грубыми, но заботливыми руками вырубают из неподатливого камня, придавая мне форму, которой я никогда не просила и которая делала меня только более чужой в этом мире. Но я молча терпела. Потому что каждый тычок газетой и каждая лишняя ложка риса были безмолвным подтверждением: "Ты здесь. Ты кому-то нужна. Пусть как проблема, пусть как проект, но нужна". А в моём положении это было больше, чем я могла бы ожидать. ////////////////////////////////////////////////////////////////////////// "2015年3月28日" Следующее утро началось не с запаха кофе и не с тихой возни на кухне. Оно началось с тяжелой тишины и конверта на столе. Юкико сидела напротив, её лицо было непривычно серьёзным, лишённым обычной утренней суетливой доброты. Взгляд её был уставшим, но твёрдым — взглядом человека, принявшего опасное и бесповоротное решение. — Садись, Насть, — сказала она, и протёрла лицо ладонью. Я, сжавшись внутри, послушно села. Юкико медленно, почти церемониально, вынула из конверта несколько бланков, маленькую плоскую книжку и пластиковую карточку, положила их перед моим носом. Что-то сомнительное сейчас происходит... Я взяла в руки книжку. Это... паспорт, явно, с моей фотографией. Пробежалась глазами по иероглифам, поняв лишь треть (Юкико обучала меня иероглифам, это шло стабильно хорошо). Глянула на Юкико. Та вздохнула и хмуро сказла: — Паспорт. Сакураби Эри. Дата рождения: 27.09.2000. Я застыла, уставившись на старушку. О... как. Как... интересно. Всё же правда паспорт. А каким образом она мне паспорт сделала?... А почему имя такое?... А и... 2000-й. Визуально Я стала моложе. В паспорте они сделали меня моложе на шесть лет. На шесть целых, вычеркнутых из моей жизни лет. Я автоматически прикинула: значит, по документам мне сейчас… почти пятнадцать. Логично. Болезненно логично. "Чувствую она вот-вот скажет что-то про школу". — Родители, — продолжила Юкико ровным, почти официальным тоном, будто зачитывала справку. — Отец: Кайто Сакураби. Он был… сыном моего брата. Мать… не стали указывать. Она сделала паузу, её пальцы слегка постукивали по столу. — Мне стыдно использовать его память таким образом, — призналась она тихо, и в её голосе впервые прозвучала неподдельная, глубокая горечь. — Он был хорошим человеком. Умер давно, в аварии. Ему было всего двадцать. Он… он не оставил после себя детей. Но теперь, на бумаге, оставил. Тебя. Юкико отпила глоток чая, будто пытаясь смыть со своих губ горечь этой лжи. — Легенда такова: Кайто имел мимолётную связь. Женщина родила, оставила тебя в приюте и исчезла. В приюте случился пожар, многие документы сгорели. Но чудом сохранилось… ну, якобы сохранилось, — она махнула рукой, — одно старое письмо или расписка с упоминанием фамилии Сакураби и района, где я живу. Соцработники, в рамках программы поиска родственников для сирот, вышли на меня. Я… "опознала" тебя по сходству. Оно, конечно, притянуто за уши, — Юкико бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд, — но у тебя мои… то есть, у Кайто были светлые глаза, и форма лица… в общем, сойдёт. Я, как последняя кровная родственница по отцовской линии, оформила опекунство. Теперь ты — моя внучка. Законно. Почти законно. Она откинулась на спинку стула, и на её лице промелькнула тень невероятной усталости. Эта ночь, этот звонок, эти переговоры с "старым знакомым", который не задавал лишних вопросов, но взял круглую сумму… Всё это легло на неё тяжким грузом. — Эти документы, — она ткнула пальцем в пластик и бумаги, — не идеальны. Но они пройдут проверку в школе и в обычной жизни. Они дают тебе имя, возраст и право быть здесь. Большего я пока дать не могу. Я смотрела на эти бумаги, которые превращали меня из призрака в человека. Внутри бушевало смятение. Благодарность — оглушительная, всепоглощающая, потому что это был акт безумного доверия и милосердия. И ужас — потому что теперь мои ложь, моё фальшивое существование, были закреплены официально. Она стала соучастницей. И ещё боль — за этого несуществующего Кайто, чьё имя и память были использованы для спасения чужой, заблудшей души. Стыдно... — Почему? — выдохнула я наконец, мой голос был хриплым от сдержанных эмоций. — Почему вы… зачем вы так рискнули? Юкико долго смотрела на меня. В её глазах не было ни сантиментов, ни умиления. Был холодный, печальный расчёт и что-то ещё, более глубокое. — Месяц — достаточный срок, чтобы понять, что человек не играет. Твой ужас был настоящим. Ты не врунья и не мошенница. Ты — жертва чего-то, чего я не понимаю. А ещё… — она на секунду отвела взгляд в окно. — Я прожила долгую жизнь. Я знаю, каково это — когда мир не оставляет тебе места. Иногда… иногда нужно просто дать кому-то шанс зацепиться. Даже если для этого приходится переписать прошлое. Она встала, её кости слегка хрустнули. — Теперь у тебя есть прошлое, Настя... Эри. Пусть и вымышленное. Есть и настоящее — вот это кафе. А будущее… — она пожала плечами. — Будущее уже зависит от тебя. Не подведи меня. И не подведи память того, чьё имя теперь неразрывно связано с тобой. И сразу сообщу тебе, я документы в школу подала. В понедельник начнёшь учиться. — Она протерла руки полотенцем, не глядя на меня. Я тяжело провела рукой по голове. Слишком много информации. — В… какую школу? — мой собственный голос показался мне чужим, плоским. — В Кунигигаоку. В среднюю школу Кунигигаоку. Здесь недалеко. Тебе повезло — я ещё кое-какие связи имею, чтобы устроить тебя почти в середине семестра и на третьем году. В 3-С класс. 3-С класс. Главный корпус. Кунигигаока. Как же много сюрпризов за сегодня. Слишком много. Каждое слово было гвоздём, вбиваемым в крышку моего спокойствия. Внутри всё оборвалось и полетело вниз с ледяной тишиной. Не было паники, не было крика. Был только абсолютный, оглушающий ахуй. Я сидела, уставившись в стол, и сознание раздвоилось. Одна часть, маленькая и испуганная, кричала где-то глубоко внутри. Другая, фанатичная и громкая, в голове рисовала картинки: коридоры главного корпуса, которые я знала только по кадрам из аниме. Лица учеников, которые презирали "класс Е". Ту самую гору, куда она боялась даже смотреть. И он. Он был там. Желтый, улыбающийся, со скоростью 20 Махов. И всё, что последует за этим. — Ты… ты уверена? — выдавила я. Голос звучал так, будто меня душили. — Может, есть другие школы? — Другие дальше, да и уровень не тот, — отрезала Юкико, начиная идти к выходу с кухни. — Кунигигаока — хорошая школа. Ты будешь учиться с детьми из приличных семей. Это шанс. "Шанс". Да. Шанс попасть в эпицентр сюжета. Хороший шанс так-то. Шанс каждый день ходить по тем же коридорам, что и Карма, Нагиса, Коро. Хотя для этого надо будет для начала попасть в "Е класс". Мысли бились, как птицы в стекло, не находя выхода. Я поджала губы так сильно, что почувствовала вкус крови на внутренней стороне щеки. Хотелось плакать, кричать, биться головой о стену. Но я лишь сильнее впилась ногтями в колени, ощущая боль сквозь ткань штанов. Странные ощущения. Вроде я и безумно рада, но... страшно. Да и к тому же если я подружусь с Е классом, на будущее у меня будут отличные связи. Но попасть в сам класс... я не впишусь, совершенно. Навыков никаких, желания убить Коро - нет, я бы 100% не учавствовала в его убийстве, да и признаться честно, я в учёбе тот ещё профан. Не дура, но далеко не умная, базовый среднячок. — Хорошо, — тихо сказала я Юкико, что молча смотрела на меня всё это время. — Я буду учиться. Спасибо, что устроили. Я благодарна вам. Юкико ушла в зал, оставив меня одну перед документами, которые были одновременно спасением и новой, невидимой клеткой. Я медленно потянулась и взяла пластиковую карточку которая вероятно была проездным. Она была тёплой от того, что Юкико держала её в руке. Сакураби Эри. Теперь это был не просто псевдоним. Это была личина, в которую мне предстояло врасти, легенда, которую нужно было прожить. И первый шаг в этой жизни, украденной у другого человека и подаренной ей, был сделан. Ценой чужой памяти и риска для единственного человека, который меня не отверг. Давление этой ответственности было почти физическим, но под ним бился крошечный, слабый росток чего-то нового — не надежды, а обязательства выжить. Не для себя уже. Для той, что поверила. Невероятно. Я взяла доки и поднялась в комнату на негнущихся ногах. Я сидела на краю кровати. В руках — тёплый от ладоней кусок пластика. Он твёрдый. Настоящий. Я вожу большим пальцем по слегка выпуклому тексту: "Сакураби Эри". Потом по дате: "27.09.2000". Внутри — тихий взрыв. Не такой, как раньше, не панический. А какой-то... глухой. Будто в голове одновременно включили белый шум и звенящую тишину. Рада. Да, чёрт возьми, рада. До слёз, до дрожи в сжатых челюстях. У меня теперь есть имя. Не то, что я выдумала в страхе, а настоящее, пропечатанное, с голограммой. Я могу пойти в школу. Могу просто существовать, не прячась по углам. Это щемящее, острое чувство в груди — это облегчение. Такое огромное, что его даже страшно признать. Напугана. Ещё больше, чем рада. Потому что это — не просто бумажка. Это — ложь, вписанная в официальные бланки. Это целая выдуманная жизнь: мёртвый отец, которого я никогда не знала, сгоревший приют, бабушка, которая не моя. Я должна буду её помнить, эту легенду. Должна буду вжиться в неё так, чтобы никто не усомнился. А если усомнятся? Если проверят? Что тогда будет с Юкико? Она рискнула всем. Всем. Для меня. А я... я даже не её кровь. Я сжимаю удостоверение так сильно, что края пластика впиваются в ладонь. Боль — реальная. Это помогает. Я отвожу взгляд на свою руку. На тонкое золотое кольцо на указательном пальце. Мама. Оно настоящее. А эта карточка — нет. Во мне теперь живут две правды. Одна — вот это кольцо, этот крестик и кулон на шее, воспоминания о доме, которого нет на картах. Другая — вот этот пластик, эти даты, эта комната над кафе. Я кладу удостоверение на колени и просто смотрю на него. Эри Сакураби. Кто ты? Девушка, у которой ничего нет, кроме этой карточки и долга перед чужой старушкой. У которой нет прошлого, но есть выдуманная история. У которой нет будущего, но теперь есть... возможность. Шанс. Я глубоко вдыхаю, и воздух срывается где-то в горле, как всхлип. Но слёз нет. Сейчас только эта тяжёлая, оглушительная тишина внутри и холодок страха по спине, который смешивается с тёплой волной благодарности. Невероятная женщина. Завтра мне нужно будет быть ей. Эри. А сегодня... сегодня я просто сижу и держу в руках своё новое, хрупкое, опасное рождение. И не знаю, смеяться мне или плакать. Поэтому я просто сижу. И дышу. И пытаюсь поверить, что я — не призрак. Что у меня теперь есть тень, отбрасываемая официальным документом.