Часть 1

Клавдий спрятался надёжно. Общежитие семинарии - не дом, здесь они его не достанут. Горы книг, бумаги с переводами - не сны. Молитва - не мысли перед или после сна. Они его не достанут. В семинарии всегда тепло; люди лучатся теплом. Клавдия это согревает, но сам он остаётся комнатной температуры. Петр спит даже если лампа у Клавдия горит всю ночь. Ночью удается поспать тем, кого ничто не гложет. Это вызывает ледники; они скрипят по полу, сдирая верхний слой пыли. Клавдий все равно засыпает. Его руки и шея утром затекут и будут ныть. Он спит. "Никогда не спите на морозе" Клавдий давно не видел отца во сне. Не удивительно, что сейчас он заявился. Он пронзительно смотрел на Клавдия, пока за спиной у него тонкие занавески вились от сквозняка, которого отец словно не чувствовал. Отец говорил о матери. Говорил очень нежно, но Клавдий не слышал, что именно. Только выражение лица отца было странным. Казалось, его мимика настолько пытается выразить чувство, что растягивает плоть вопреки всяким законам; ощущение сродни тому, что рождается когда смотришь на себя в зеркало в темном помещении. Клавдий давно слышал эту речь с тем странным оттенком, который никогда в других случаях не звучал в голосе этого тихого холодного человека. Клавдий слышал все это в детстве. Клавдий запомнил это и спустя годы жалел, что Ян не успел поговорить обо всем этом с отцом. Клавдий не мог говорить также красиво, как говорил на такие темы отец. Он успел увидеть их с матерью любовь; он ощущал ее импульсы и он совершенно точно сознавал, что только такой должна быть связь между людьми. В то же время он никогда её не понимал; она пугала и смущала его. Образ рассчётливого, мудрого человека, которым был его отец, никак не вязался и не мог никакого отношения иметь к таким громадным чувствам (а может, только лишь к таким и мог). "Я просто в глаза ей посмотрел и всё сразу понял. " Клавдий кажется тоже на кого-то смотрел и кого-то когда-то видел. Клавдий старался для Яна. Он повторял Яну слова отца. Он говорил: "Однажды ты встретишь девушку и тебе захочется всегда быть с ней." Он вроде бы и сам когда-то не хотел от кого-то уходить. Она ему даже когда-то улыбалась. Он говорил: "Только человек с падшей душой может пытаться спрятаться от такой любви - и все равно у него ничего не выйдет, потому что Спаситель создал вас одной плотью." Он вроде убегал, но его тело всегда шло за ним, не встречая сопротивления. Он говорил: "Ваша любовь породит жизнь." Он вроде когда-то кого-то целовал. Только он никогда не сказал бы маленькому Яну, что из этого вышло. Как он никогда не сказал бы Ей, где Ян. Всё это звучало чересчур сухо по сравнению с тем, как должно было, однако Клавдий вкладывал в эти речи всю свою веру и повторял их со старанием, как вызубренный урок. Он просто молился, чтобы брат смог почувствовать смысл всего сказанного, даже если не смог сам и даже если Ян вырос и умер. Ян действительно смог полюбить, но в разрез теории отца. Ян вырос настоящим любовником жизни. В концепции любви, которую представлял Клавдию отец, была математическая точность. Есть один существующий вариант - расчет на поразительную меткость - и длится он бесконечно уходя в геометрическую прогрессию. Клавдий сильно удивился, когда напоролся на конец вечности. Он оказался раскаленным. Клавдия било током, а потом он обнаружил у себя ножницы. Он должен был быть с Яном когда тот праздно себя убивал, а не распутывать провода от чужого плеера за запотевшим окном автобуса. В возрасте 10 лет на воскресной службе Ян с невообразимой для него серьёзностью задумчиво посмотрел на распятого справа от ступеней, ведущих на солею, Христа и дёрнул старшего брата за рукав. - Почему он висит тут всем на показ? Почему не сидит на троне, как там, - он ткнул пальцем за спину, на фреску Страшного суда и чуть ли не в лицо пожилой прихожанке. Клавдий покосился вниз на брата и тихо проговорил: - Он не сможет нас обнимать, если сядет на трон. Ян посмотрел на него удивлённо, но очередной вопрос перебили певчие, так что Ян забыл что вообще что-то спрашивал и стал ждать хлеб с морсом. Клавдий тоже кого-то обнимал. У него почему-то были очень черные руки - такими нельзя трогать чужую кожу, а он ее всю испачкал. Он испугался тогда и понял, что вообще не должен был к Ней прикасаться. Он был рядом, когда Ей хотелось жить, но вместо этого он должен был отнестись к Ней как к святыне. Он понял, что за Её слова доверия и потёкшую тушь Яна больше не будет. Тушь утекала по щеке, Она говорила Клавдию что-то холодное и твердое, а тушь капала с кончика острой иглы. Растекалась потерянным временем, которое он должен был без остатка отдавать Яну и книгам. Отец перестал говорить, восстановил привычные очертания своего лица. Отец растерянно оглянулся вокруг, словно только что очнулся. Они постояли в пустоте без звуков бесконечные века и тут отец сказал громко и чётко, так, что Клавдий наконец услышал. - Я думал, Ян с нами. Потом отец сказал: - Где твой брат? Весь остальной сон Клавдий стоял и слушал эти слова. Они перекатывались эхом и возвращались обратно, всегда звуча и никогда не становясь сказанными. Слушал их до утра, пока чужая рука теплым касанием не потрясла его онемевшее плечо. - Ты кажется зачитался. Речь человека, не призрака. Насмешливые глаза и материальность улыбки Петра исцеляли - потому что он был человеком и разговаривал; потому что хорошо поспал; потому что его вес давил на пол и его руку кровь не покинула. Клавдий размял суставы и подумал, что часам к пяти вечера его тело точно перестанет его слушаться. Ему нужно было ещё послушать чью-то речь; ему несказанно везло, потому что Петр очень много говорил.