Польский соловей

Польша, 1910 год.

Эвтиде было семнадцать. Её мир был полон музыки, грёз о сцене и внимании поклонников, гораздо старше и изысканнее, чем соседский двенадцатилетний мальчишка. Амен стал маленьким лучиком, пробивающимся каждое утро на кухню дома, где отец Эвы служил конюхом. Амен жил с родителями на дальнем фольварке, но с восходом солнца приходил с отцом, а потом убегал в старый яблоневый сад, где репетировала Эва. Амен подолгу мог сидеть под деревом, не сводя с неё глаз, словно она была не соседской дочкой, а чудом. Совершенство в глазах подростка, без которого не выжить и дня. Вот и этим утром Амен сел под яблоней и прижал колени к груди, наблюдая за Эвой. — Зачем ты здесь? — спросила она, сбрасывая крупные каштановые локоны с плеч, — Ступай. Играй с другими мальчишками. — С ними неинтересно, — упрямо буркнул он, положив подбородок на колени. — Отчего же? — Они только драться горазды. А ты мне поёшь. — Не тебе, дурашка, — улыбнулась Эва. — Но я один здесь. И никого не пущу — один буду слушать. — Так хорошо пою? — Лучше соловья. Эва усмехнулась, но ей было приятно. В его восхищении не было взрослого расчета или лести, которую можно было бы услышать от парней ее возраста. Она продолжила репетицию, уже концентрируя свой талант на соседском мальчишке. Амена нисколько не смущало отношение Эвы. Он был уверен — она просто старается казаться ещё взрослее. Но её выдавал юношеский румянец и выцветшие пряди. Разве взрослые леди проводят столько времени под палящими лучами? Каждое лето солнце вплетало золотые ленты в её волосы, посыпало бронзой кожу. От того её глаза казались ещё зеленее. Эвтида выглядела как экзотический цветок, на который Амен готов был смотреть с утра до поздней ночи. Он всегда хотел быть где-то подле неё. Однажды, когда она порвала подол платья о колючий куст шиповника, именно он, краснея кожей у корней волос, предложил ей свою рубашку, чтобы прикрыться по дороге домой. Эва приняла рубашку, но рассмеялась отчаянной галантности Амена. Их «роман» длился всё лето. Он носил ей самые румяные яблоки, срывая их с верхних веток; искал красивые камешки; ловил кузнечиков, чтобы она послушала, как они «поют», прятал ее в шкафу от отца. И однажды, когда Эва оступилась во время танца, он первым бросился её поднимать. Тогда он снова пожертвовал своей рубашкой и оторвал лоскут, смочил в черпаке с водой и стал протирать ладони Эвы. Ее пальцы тряслись от волнения, а его уже тогда были твердыми и уверенными, будто он всю жизнь то и делал, что залечивал её раны. Знала бы она, что творилось с двенадцатилетним мальчишкой в тот момент. — Когда я вырасту, я на тебе женюсь, — выпалил он, не глядя ей в глаза. Едва ли туфли Эвтиды были интереснее, но он не смог поднять взгляда. Она смотрела на него несколько долгих секунд. В сердце томилась смесь нежности, благодарности и искреннего восхищения, но все это легко объяснялось: — Амен, ты же ребёнок, — тихо сказала она, высвобождая руку, — ты даже не знаешь, что такое любовь. — Знаю! — вспыхнул он, — это когда ты хочешь, чтобы у человека всё было хорошо. Даже если тебе самому от этого плохо. — Это не любовь, малыш, — ее пальцы обогнули овал лица Амена и зарылись в светлые пряди, — это героизм. Все герои умирают молодыми, а ты будь умнее. Амен не сдался ни тогда, ни в последующие дни, продолжая ухаживать за Эвтидой. Вопреки возрасту, он сопровождал ее везде, куда самого отпускал отец. А куда не отпускал — сопровождал под страхом получить розгами или простоять в углу до заката. Розг Амен не боялся, а вот провести день без Эвы — очень. Он вёл себя отчаянно и изворотливо, чудным образом избегая наказания до одного страшного дня. От судьбы наказание или награда для будущих свершений — Амен не знал, но в тот день он должен был помогать отцу. Он остался с Эвой и провел с ней весь день, когда пришла весть о том, что его родителей раздавило перевернувшейся телегой с лесом. Узнав об этом, Амен поспешил обратно — к той, кому было хоть какое-то дело до его горя. Он стоял на пороге её дома, весь в пыли и царапинах. На окаменевшем лице не было ни единой слезинки, но Эва чувствовала, что приключилась беда. Она выскочила на крыльцо к Амену, крепко прижала к груди. — Что случилось? — Они умерли, — произнес он, комкая в кулаке её платье, — теперь у меня никого нет. — У тебя есть я. Мы с папой позаботимся о тебе, обещаю. Страх и боль Амена передавались ей через дрожь. Мышцы неконтролируемо сокращались, заставляя Эву прижимать его к себе теснее. Она хотела, чтобы у Амена все было хорошо, но не знала, как облегчить его страдания прямо сейчас. Не думая, Эвтида потянула его вниз. Они сели на деревянный пол, Амен крепко обхватил её, зарылся лицом в платье и позволил себе разрыдаться. Закатное солнце окутало их тела теплом, согрело спины. Отец Эвтиды не сразу дал о себе знать. Выйдя в предбанник, он глянул в окно и увидел, как, покачиваясь, дочь гладила соседского мальчишку по макушке и приговаривала: — У тебя есть я… Я всегда буду с тобой.

***

Через неделю за ним приехала бабушка из Петрограда. В отличие от родителей Амена, Елизавета Петровна создавала впечатление сухой и весьма важной дамы в чёрном. Она не одобряла брак единственного сына на дочери простого фермера и, потеряв его, была не намерена позволить внуку прозевать свою жизнь в захолустье, среди скота и грязной работы. — Благодарю вашу семью за участие, — холодно сказала она, протянув отцу Эвы мешочек, — это в уплату за похороны сына и пропитание моего внука. Амен, уже одетый в нарядный костюм, стоял перед Эвтидой. Ему казалось, что грудь придавили свинцовой плитой, запрещая сердцу сокращаться в привычном темпе. Амен уже грезил о каникулах, проведенных в яблоневом саду вместе с Эвой, грезил о её песнях и танцах. Возможно, о теплом прикосновении или поцелуе… Его мечты всегда были смелыми, но сейчас они расплывались под солоноватой призмой из слез. Он не позволил упасть на щеку ни одной — все сдержал и упрямо шмыгнул носом. Перед тем как сесть в экипаж, быстро сунул Эве в руку смятый листок и сказал: — Я буду писать. Обещай, что ответишь. — Обещаю, — прошептала Эва, сглотнув противный ком в горле и сжав крепче бумажку. В их возрасте разница в пять лет могла показаться пропастью, но в тот момент в глазах Амена не было детской надежды. Эва видела страх перед будущим и решимость держаться за ниточку из прошлого. Решимость, присущую взрослым. — Я вырасту и заберу тебя насовсем, — прошептал он Эвтиде. Она посмотрела украдкой на Елизавету Петровну, забравшуюся в экипаж в ожидании внука, затем опустила взгляд на руку, сжимающую послание. Возможно, этот день стал бы последним, когда Эвтида могла хоть как-то отблагодарить Амена за его внимание. Она сделала шаг и, краснея, оставила на его щеке поцелуй. — Я буду ждать.

***

Первые письма приходили исправно. Они были наполнены тоской по яблоневому саду и летним дням, проведенным рядом с Эвой. Бумага была испещрена корявым мальчишеским почерком, но без единой помарки — Амен наверняка переписывал их не один раз, прежде чем отправить. Эвтида отвечала, как всегда стараясь быть старше. Она хотела быть мудрой и поддерживала Амена, так же рассказывая и о своей однообразной жизни. Потом письма стали приходить реже, а через год — прекратились вовсе. Эва продолжала писать обо всём: как заболел отец и как она стащила из библиотеки поваренную книгу, чтобы научиться готовить что-то особенное для Амена. Её письма возвращались с пометкой «адресат выбыл», так и не добравшись до него. Бабушка сдержала слово и оборвала последнюю ниточку, связывающую их. Она не хотела, чтобы соседская девчонка послужила поводом для возвращения внука в Польшу. В девятнадцать, отчаявшись спасти чахнущего отца и спасая семью от нищеты, Эвтида приняла предложение сына местного аптекаря. Он давно наблюдал за Эвой, был добр и учтив. Она дала слово, а его родители дали денег на операцию для отца. Вышла замуж без любви, но с щемящей сердце благодарностью, которая стала фундаментом её брака. Мама Эвы твердила, что любовь — не главное, и так живут множество женщин, если не все. Иногда любовь вонзается острыми клыками в кожу, сжимает тисками и тянет на дно, а в браке с добрым мужчиной не нужно опасаться ни клыков, ни тисков. Эва поспорила бы. Те самые тиски сжимали ее сердце по ночам, когда сторона ее мужа пустовала. Он был не любимым, но любимой ей очень хотелось стать. Иногда Эва доставала потрёпанный листок с детским почерком: «Когда я вырасту, я на тебе женюсь» И прятала его обратно на дно шкатулки, к прочим надеждам и мечтам, оставшимся в юности. Ей не на что было жаловаться: Миколай был добр, заботлив насколько умел, щедр. Но не было в нём ни радости, ни веселья — лишь сосредоточенность на работе и полное отчуждение, когда речь заходила о желании Эвы петь или танцевать. Часто за ужином Миколай просто кивал, делая вид, что слушает. Иногда отвечал односложно, иногда целыми предложениями, но всегда одинаково: может, ребёнок нам нужен? В попытках зачать дитя прошло два года, а затем идея привести в этот мир человека стала казаться безрассудной. Война пришла и смела хрупкий уклад, и хотя семья жила отдаленно от боевых действий, Эва была лишена спокойствия и сна. В тот период Польша не существовала как независимое государство и, оказавшись замешанной в конфликте трёх держав, армия раскололась. Муж, мобилизованный как военный фельдшер, получил направление в Петроград. Город встретил их холодом, голодом и тревогой, и хотя в столице не велось боевых действий, напряжение чувствовалось в настроении народа. Все были злые и разрозненные, будто сидели на заряженных пушках, не зная, под кем раздастся взрыв. Тогда Эва думала, что невозможность созидать, война, переезд, смена власти — это наказание за прихоти и желание жить в любви. Но это стало лишь началом.

Петроград. Апрель, 1918 год

Прожив годы среди русских, Эвтида неплохо выучила язык и нашла подругу, которая и привела её на встречу с судьбой. — Дорогая, весь зал забит! — Мария юркнула за кулисы, мелкими шажками подбежав к Эвтиде. Невысокая темноволосая танцовщица поиграла плечами, тряся пышной грудью в тугом корсете. Мария была заводной и отчаянной женщиной, привыкшей получать от жизни все и в непозволительных количествах. Одного выстрела больших зеленых глаз хватало, чтобы обеспечить приятный вечер в компании молодых офицеров, но Эвтиде была не интересна перспектива проводить время среди мужчин. Она выступала ради восторженных возгласов и оваций. — Брось, Мария! — отмахнулась она, глядя на подругу в зеркало трюмо, — здесь всегда много людей. — Но как-и-и-их! Только глянь! Все офицеры молодые, все пришли посмотреть на Еву Стрельскую! — Мне нет до них дела, ты же знаешь. — Верная жёнушка-а-а, — пропела подруга, топая тонкими пальчиками по плечу Эвы, — может и зря ты так? Чего по супругу страдать, когда сам о любви не думает? — Думает, — вздохнула она, — просто много работает. — Если работать столько, сколько он, сил на любовь не останется, дорогая. Да и кто любимую пустит выступать в такое место? Только дурак! — Ему спокойнее, зная, что я не схожу дома с ума в одиночестве, — возразила Эвтида и встала из-за стола, — хватит об этом. Эвтиду звали Польским соловьем и считали своеобразной экзотикой за красоту и талант, которые были присущи ей. Псевдоним Евы Стрельской передавался в узких, дымных кругах, крутился марками на языках поклонников и крупными суммами между пальцев мужчин, мечтающих засунуть купюру в повязку на бедре и на секунду прикоснуться к бархатной коже. Тогда деньги были лишь у офицеров или бандитов — и те, и другие посещали подпольное кабаре. Она танцевала как в последний раз и пела о любви, которую никогда не знала по-настоящему, и каждый вечер, глядя в безликую надушенную массу, ловила себя на мысли, что ищет в ней одно-единственное лицо. Безумная, детская надежда.

***

И вот он, в зале заведения, расположенного на углу набережной Мойки. Молодой лейтенант с Георгием на груди и тихой грустью в голубых глазах. Он надеялся не попасть этим вечером на шоу. Литературно-художественные кафе часто закрывали, арестовывали чтецов и поэтов за антивоенные стихи. Но товарищам Амена повезло. Они ввалились веселой гурьбой из четырёх человек внутрь, что-то кричали, заказывали вино и заливисто смеялись, выпуская на волю внутренних юнцов, запертых на время войны. — Друг, что будешь пить? — один из офицеров похлопал Амена по плечу, призывая к ответу. — Давай и поесть возьмем, я намерен досмотреть шоу хотя бы в этот раз, а не как в прошлый — лицом в окурках, — отозвался второй, громко хохоча. Глядя на товарищей и заражаясь их смехом, Амен снял фуражку и расстегнул китель у горла, осматривая заведение. — Вам лишь бы на девиц посмотреть, да вином ужраться до потери памяти. — Поэтому ты наш друг, — отчеканил третий и обвёл всех рукой, — ты не позволишь нам спустить всё жалование на удовольствия. Дмитрий, Василий и Георгий были самыми близкими и, возможно, единственными друзьями Амена. Хоронясь вместе в окопах — вместе возрождались в местах, подобных этому. Где не было ни взрывов, ни пулеметной дроби, ни смертей. И плевать им было на жалование. — Так что, друг, не выпьешь даже? — подтрунивал Дмитрий. — Отстань от молодого, — перебил Василий, — не настаивай, не то потеряет ещё голову от вида польской девицы. Как мы такого детину до дома-то дотащим? Елизавета Петровна шкуру со всех троих спустит! — Черт с вами, наливайте, — сдался Амен, зажимая самокрутку зубами, а сам все думал: возможно ли это? Едва ли возможно. Он лично расчищал после бомбардировки место, служившее раньше домом для Эвтиды. Искал предметы обихода, признаки жизни в ветхом строении и между тем, что от него осталось. Головой давно простившись с соседской девчушкой, Амен в сердце её не отпускал. Потому и оказался здесь. Надеялся, что бежала до начала войны.

***

Зал погрузился во тьму, гул голосов постепенно стих, заиграла музыка, и сцену озарило светом. Амен поднял взгляд. Когда Ева Стрельская вышла, сердце молодого офицера сжалось. Он спешно расстнегнул ещё пару пуговиц на кителе и схватил салфетку, комкая во вспотевшей ладони. Это была не похожая женщина — это была она. Неуловимый призрак прошлого, плывущий по сцене в тугом чёрном корсете и пышной юбке, в рюшах и перьях, в шелке и бархате. Она, она, она. Сердце Амена рвалось наружу частым биением о грудную клетку, отчаянно выгоняя воздух из легких. Но он не дышал. Не мог отвести взгляда, боясь моргнуть и снова упустить её — выросшую, с точеной фигурой, трагически прекрасную в своем кричащем образе. В её песне слышались нотки того самого польского сада, раннего утра и царапин, которые так хотелось сцеловать с ладоней. Тогда Амен был юн и не осознавал своего влечения, но сейчас, будучи мужчиной, он напрягся всем телом и подался вперёд, позабыв об этикете и положив локти на стол. — Быть того не может, — прошептал он. — Да-а-а, — протянул Василий, — она великолепна. Но Амен уже не слышал. Образ Эвтиды завладел разумом. Забрал концентрацию молодого офицера и смело диктовал сердцу, как биться, а легким — как сокращаться, чтобы их обладатель не забывал дышать. Дымка внезапно рассеялась, когда номер подошел к концу. Эва скрылась за кулисами, даже не забирая цветов — лишь поклонилась, вопреки пышному декольте загоняя острое лезвие воспоминаний всё глубже. С тех пор Амен совсем потерял сон. Он стал приходить каждый вечер. Сидел за одним столиком, не сводя глаз с Эвтиды. Не зная, как подойти спустя столько лет, что сказать, что предложить, он заказывал выпить и без конца курил, обжигая фаланги указательного и безымянного пальцев. Одним вечером Амен пришел незадолго до окончания номера. Он опрокинул пару стопок с водкой и посмотрел на букет, участь которого так и не смог определить. Проникнув за кулисы, Амен столкнулся с Марией, удивленно хлопающей только что накрашенными ресницами. — Извините, за кулисы посторонним нельзя! — Я не посторонний, — он оградился от припудренных грудей букетом и сделал шаг назад, — мне нужна Эвтида. — Здесь нет такой! Уходите! — повторила Мария, вцепившись в его китель, — Вы сорвете номер! — Я ее жених! — взорвался он, — мне нужна она! — Же-них? Мария застыла в изумлении, зрачки оценивающе забегали по внешнему виду Амена, пока не остановились на лице. Он выглядел моложе тридцати и пах чистотой, а не пьянством и порохом, как предыдущие ухажёры подруги. Не в состоянии сказать ни слова, Мария медленно подняла руку и указала на дверь в конце коридора, а затем подобрала юбку и последовала за ним. — Вы не её жених, верно? Амен молчал. — Скажите хоть, что не бандит. Он встал вполоборота и скосился на назойливую девицу, как на умалишенную. — Был бы я бандитом — оставил бы вас сторожить при входе. Без сознания, — бросил он и продолжил путь. Ошарашенная, Мария прижалась к стене и задышала глубже, насколько позволял корсет. Похожи они — подумала она. Слишком уж норов крут. Дойдя до двери, Амен застыл, едва касаясь ручки. Впервые за долгое время ему стало страшно. Но наблюдать со стороны и ждать, когда снова исчезнет — вот истинная мука, которую Амен больше не мог превозмочь ни телом, ни разумом. Он открыл дверь и застыл, глядя на Эвтиду, сидевшую за трюмо. Она вынимала шпильки и по одной складывала в шкатулку, распуская высокую прическу. Кудри непослушными змеями вились по плечам и полуобнаженной спине, привлекая взгляд молодого офицера. — Я думал, вы призрак, — хриплым голосом произнес он, — окопная лихорадка. Эва обернулась. Взгляд скользнул по его лицу — повзрослевшему, с тем же упрямым взглядом, полным решимости. Она не знала, как себя вести. Как сдержать ту ярость, что возникла в ней при виде того, кто обещал писать и пропал, и как унять боль, сжимающую сердце. — Лейтенант, вам не стоит… — Амен, — перебил он, — меня зовут Амен. Или вы забыли? Она зажмурилась, прерывисто выдохнула. — Забыла. Здесь много офицеров. Все хотят знакомства. — Я не «все», — Амен приблизился, крепче сжимая букет, — я тот, кто дал обещание писать. Тот, кому Вы обещали отвечать. Теперь я здесь и готов получить устный ответ. — А на мои письма готовы ответить в устной форме? На каждую строчку, что была написана и не доставлена до адресата? Эва крепко сжала заколку в руке, вставая из-за стола, подскочила к нему словно фурия и выхватила тяжелый букет. Недолго посмотрев в глаза, тут же отвернулась, не в силах держать зрительный контакт. Соседский мальчишка вырос, и теперь его вид действовал на Эвтиду магнетически, и теперь их разговор наедине не казался привычным. — Я перестал получать ответы спустя год, — он понизил голос, подошел к ней со спины, — ни одного ответа за много лет. — Мои письма к вам возвращали. Все до одного, пока я не бросила эту затею, — пояснила Эва. — Но почему? Она чувствовала, как кожа на её плече теплится под дыханием офицера, как мурашки вальсируют по оголенной спине и шее. — Я искал вас. Вы ни на минуту не покидали моей головы. — Амен, я прошу… Это была детская забава, сейчас я… Он поддался порыву и коснулся ее запястья, повел кончиками пальцев по сплетению тонких венок, спрятанных под бронзовой кожей. — Тот мальчик вырос, — перебил он, — но не отказывается от данных вам обещаний. Амен был так жаден до прикосновений, что совсем забыл о приличиях. Его пальцы испещряли узорами плечи Эвтиды, ключицы и шею. — Я не растратил любви к вам ни грамма. В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая. Она пеленала Эву, как зимнее одеяло, не позволяла дышать и противиться. — Не дури…те… — прошептала она, когда его губы остановились в паре сантиметров у тонкой шеи. — Вы говорили, моя любовь к вам — героизм. Стану ли я негодяем в ваших глазах, если позволю себе один поцелуй? Эва зажмурилась, задышала чаще и кивнула несколько раз. Лихорадочный жест должен был предостеречь: получишь пощечину, но ее грудь вздымалась соблазнительно высоко, а кровь офицера бурлила, командовала: взять её, и Амен склонился ещё, почти умоляя: — Всего один. Эвтида не дала согласия, но и не отказала. Она притаилась, ощущая, как крепкие ладони окольцовывают её талию. Как одна из рук движется по корсету вверх, не касаясь груди, но, настигнув шею, слегка сжимает, поворачивая лицо Эвы в нужном направлении. Амен склонился, медленно и аккуратно приблизился, пока не коснулся губ. Он обхватывал нижнюю и верхнюю поочередно, пока не получил оглушительный шлепок по щеке. — Негодяй! — Тогда пусть буду негодяем, — рыкнул он и рывком развернул Эву к себе. Едва не заплакав, она замахнулась ещё раз, на этот раз задержав руку у его лица. Напряжение нарастало, обезумевший взгляд Эвтиды стал плыть под гнетом собранного, уверенного в себе офицера. Он снова приблизился, приоткрыл рот и настиг её губы, уже готовые разомкнуться. Эва сдалась, позволила вовлечь себя в поцелуй и обхватила широкие плечи. Амен смаковал, с жадностью касался её рта и проникал внутрь, играя с языком и перехватывая дыхание одно за другим. — Это неправильно, — шептала Эва, продолжая целовать офицера, — неправильно… Но все, что нужно было ему — не прислушиваться к бредням. Читать язык прикосновений, кутерьмой разбредшихся по его спине и плечам. Он упивался присутствием Эвы и никак не мог остановиться, возвращая и множа её поцелуи — так же пылко и жарко, как чувствовал сам. В дверь постучали, отрывая Эвтиду от Амена. Она отстранилась, уперлась ладонями в широкую грудь. — Погоди. — Если это та сумасбродная танцовщица… Три настойчивых стука снова разрезали тишину. Мария не на шутку разволновалась, прилипнув ухом к двери. — Ева? Ты в порядке? Тебе выходить скоро. — Да-да, сейчас, — ответила Эва, глядя на сдерживающего улыбку Амена. Он вспомнил, как подбирал подол юбки, пряча Эву в шкафу от отца, и всем своим видом напомнил ей о том счастливом времени. Шкодливом, полным надежд и мечт о будущем. Напомнил и о настоящем, в котором Эвтида — замужняя женщина. Она вмиг поникла и сделала шаг назад, поправляя рюши на юбке. Долго не могла поднять взгляд и посмотреть в разгоревшиеся страстью глаза, которые долгие годы считала чужими. — Вам… Тебе не стоит приходить сюда снова, — тихо сказала она, садясь за трюмо. — Тогда скажите это в глаза. Скажите, что тот соседский мальчик не нашел отклика в вашем сердце, и я уйду. — Я не свободна, — выпалила Эва. — Я не вижу достойного соперника, — настаивал он. — Я замужем, Амен. — Замужем… — сказал он без интонации, будто пережевывая каждую букву зловещего слова. Одно слово оказалось страшнее фантомной стрельбы, посещающей по ночам. Амен стоял молча какое-то время, глядя на раскрасневшуюся Эвтиду, которая никак не могла прийти в себя. Его мечта жениться на соседской девчонке, так внезапно снова приобретшая смысл, таяла на глазах. Амен вышел и закурил, теряясь в раздумьях. Он столько раз вырывал зубами жизнь из костистых лап смерти, что пальцев рук не хватит — оборвется счёт. А за любимую женщину не поборется? Поборется. Ещё поборется не раз.