Когда часы пробили пустоту

Поездка на экспрессе до Ульсана заняла несколько часов, но для Минджу они пролетели в одном сплошном оцепенении. Она смотрела на мелькающие за окном заснеженные поля и огни маленьких станций, не видя их. В ушах, как навязчивая мелодия, звучал его голос: «Ты даже рядом с другими мужчинами не стоишь». Она ловила себя на том, что отводит глаза от попутчиков-мужчин в вагоне, сжимается, когда кто-то из них проходил мимо по коридору. Его тень сидела рядом с ней, положив ледяную руку на её плечо. Мамин дом в Ульсане был маленьким, но уютным. Пахло соевой пастой, тушёными овощами и тем особым теплом, которое бывает только в жилищах, обжитых годами. Но для Минджу этот запах, всегда раньше бывший синонимом безопасности, теперь казался чужим. Она была чужеземкой в собственной прошлой жизни. «Минджу-я! Наконец-то! — мать, выглядевшая старше своих лет, обняла её, потом отстранилась, внимательно вглядываясь. — Боже, ты какая-то бледная. Совсем не отдыхаешь в Сеуле. Я так рада, что тебе дали этот отпуск!» «Да, мама, — Минджу попыталась улыбнуться. — Просто переработка. Решили дать отдохнуть». Она не могла сказать правду. Не могла объяснить, что этот «отпуск» — медицинское отстранение, что она на грани профессиональной и личной катастрофы. Мать и так прожила достаточно со своим стыдом и борьбой. Дочь-психиатр, опутанная отношениями с пациентом-убийцей? Это сломило бы её. Новый год они встречали тихо, вдвоём, за столом с традиционными блюдами. Телевизор показывал концерты, за окном иногда хлопали хлопушки. Но праздника в сердце Минджу не было. Был вакуум, звенящая пустота, которую раньше заполнял он. Его взгляд, его голос, его прикосновения, даже самые жестокие, были наполнением. А теперь — тишина. И в этой тишине её разум, наконец, начал просыпаться от гипноза, погружаясь в пучину осознания и ужаса. Мать, разливая чай, говорила о соседях, о родственниках, о том, как хорошо, что дочь дома. «А тот молодой человек, хирург? — осторожно спросила она. — Ты с ним общаешься? Такой хороший парень». Минджу почувствовала, как её желудок сжимается в спазме. Перед глазами всплыло лицо Чжихуна, а затем — искажённое яростью лицо Чонгука. «Если твоя тень упадёт рядом с чьей-то мужской тенью...» «Нет, мама. Не общаюсь. Некогда было», — быстро ответила она, отводя взгляд. Мать вздохнула, но не настаивала. Потом, помыв посуду, она принесла старый альбом. «Смотри, нашла на днях. Ты в средней школе». На фотографиях была улыбающаяся, но какая-то... прозрачная девочка. Девочка, которая старалась быть как можно меньше, незаметнее. Которая всегда стояла чуть в стороне на групповых снимках. Минджу смотрела на своё детское лицо и видела в нём корни. Корни той потребности в одобрении, в руководстве, в том, чтобы кто-то сильный взял на себя ответственность за её жизнь. Отец не смог. Мать была слишком измотана, чтобы дать больше, чем заботу о выживании. И вот эта жажда привела её прямо в лапы к тому, кто взял эту ответственность с чудовищной, абсолютной полнотой. «Какая ты была скромная, — умилялась мать, проводя пальцем по пожелтевшей фотографии. — Все учителя хвалили. Никаких проблем». Никаких проблем. Ключевые слова её жизни. А теперь она и была проблемой. Ходячей, дышащей катастрофой. Ночью, лежа в своей старой комнате с обоями в ромашках, Минджу не могла уснуть. В тишине провинциальной ночи её мысли звучали оглушительно громко. Что она натворила? Кем она стала? Она нарушила каждую врачебную клятву, каждое этическое правило. Она позволила пациенту — опасному, манипулятивному психопату — превратить себя в свою вещь. И хуже всего — часть её не хотела возвращаться к нормальности. Часть её тосковала по этой тюрьме, по этому хозяину. Потому что в его власти была ужасающая, но кристальная ясность. Не надо было выбирать, думать, нести ответственность. Надо было просто подчиняться. Она плакала в подушку, заглушая звуки, чтобы не услышала мать. Плакала от стыда, от страха, от пустоты. Неделя пролетела как один долгий, мучительный день. Она помогала матери по хозяйству, ходила в магазин, смотрела телевизор. И всё время чувствовала на себе невидимый ошейник. Она ловила себя на том, что оценивает каждого встречного мужчину как потенциальную «угрозу» — не для себя, а для него. Для их... отношений. Это слово, пришедшее на ум, заставило её содрогнуться. Перед отъездом мать, провожая её на станцию, крепко обняла. «Отдохни как следует, дочка. И не забывай, что здесь твой дом. Все проблемы когда-нибудь кончаются». Минджу кивнула, прижимаясь к её плечу, и знала, что это неправда. Её главная проблема не закончится. Она везла её с собой обратно в Сеул. Не как багаж, а как рану, которая теперь была частью её самой. Когда поезд тронулся, и домики Ульсана поплыли за окном, в ней созрело тихое, леденящее решение. Она не может так жить. Эта порочная связь должна быть разорвана. Ей нужно бежать. Уволиться из «Эврики», уехать подальше, может, даже сменить город. Начать всё заново. Это был единственный шанс. Но глубоко внутри, под слоями страха и решимости, шевелился червь сомнения. Сможет ли он найти её? Захочет ли? А если захочет... что тогда? И ещё более страшный вопрос: А кто она без него? Без этого темного солнца, вокруг которого вращалась её вселенная последние месяцы? Она смотрела в темнеющее небо за окном и понимала, что обратный билет в Сеул — это не возвращение домой. Это шаг навстречу своей самой тёмной ночи. И у неё не было уверенности, что у неё хватит сил из неё выйти. Месяц заканчивался. Игра должна была продолжиться. Но правила теперь диктовал не только он. Теперь в игре был и её собственный, проснувшийся от кошмара, инстинкт самосохранения. И борьба между этими двумя силами грозила разорвать её надвое.