Часть 1

Он был в пустоте. Не ощущал ничего, и ничего не осознавал очень долго. Не мог осознать пустоту как тьму, тьму — как черноту или что-то большее, чем обыкновенное представление о небытии. Не мог осознать, что мёртв, не мог осознать, где потерял грань жизни, когда преступил её, по какой причине, и как до этого дошёл... Он не мог задать эти вопросы. Не мог проявить интерес. Не мог быть красками естества, не может быть наполнением для чего-то между, не может быть красноречием для этого изречения — потому что сейчас он существует как ничто, и существует нигде. Состояние невероятное и полное невозможности. Лишённое сознания, но способное его получить. Способное назвать себя — «я», сравнить «то» и «это», вспомнить «я» и «они» в несуществующих наяву воспоминаниях. Способное осознать их как когда-то существующие. Способное чего-то хотеть и о чём-то мечтать. Способное отвращаться и предавать. Способное в несогласии или согласии принимать решения, изменяющее судьбу мира. Но сейчас, под куполом безопасности в обители гниющей и растущей материальной опасности, он был лишь флаконом с содержимым, которое едва бультыхалось, было густым и вязким. Даже когда бесконечно длинные бледные нити щипали его и подсовывали слова и мысли не из «ничто», а из «что-то», душонка просто по инерции вертелась. Она не сгущалась плотнее и не рассеивалась, не хмурилась и не улыбалась: была безмятежной, крепко уснувшей. Её было приятно ласкать и тискать: в жемчужно идеальных ладонях она была трогательно гибкой и нежной. Как тушка приспокойной медузы, только мягче и суше, как гладкая кожа дельфина, но без излишней плотности; гулкая, как кость левиафана, но совсем не дикая, а наоборот, смиренная. Послушная. На языке она ощущалась прохладной, а на вкус была очаровательно горько-сладкой с привкусом гари. Вкус медленно сокрушающего терпкого горя и сахарной жажды большего, такой мечтательной жажды, глупой мечтательности, очаровательной мечтательности... Когда жемчужины поднесли душонку к своим ушам, желая каждой клеточкой существа узнать, каково же это горько-сладкое пустое на звук, они не услышали ничего, кроме звонкого эха, повторяющего шум наружности, как повторял полый кувшин или ваза. Любовно встряхнули, но молчание затянулось. Немая душа. Н. Каждой душой, что они получали в свои руки, они наслаждались сполна. Трогали и пробовали, осязали руками, слушали, вдыхали и вкушали. На общем, душонку кто-то назовёт деликатесом, а потребителей — гурманом, но Они считали такое низкое отношение действительно низким и хамским, но хамство от глупости — хамство ли? Это не было едой, а они не были голодны. Их собственная душа приходила в восторг в тот момент, когда появлялась возможность ощутить этот комок жизни и смерти, бесцветное «что» и «ничто», бессознательное «есть» и «нет». Тогда, кто-то назовёт их искусством, но нельзя назвать семечко — деревом, или каплю — морем. Глупо сказать, что доска — корабль, а младенец — рыбак, ведь всё это лишь сгусток почти-чего-то. Незаконченное безжизненное. Несовершенное рождённое. Ни туда, ни сюда. Но так Они считали: оно жаждет жизни. Жаждет истины. Жаждет достигнуть вершины, просто ещё не знает. Они могли помочь. Но сложно довести до совершенства флакон, не издающий своих нот. Каждая жизнь на земле или в воздухе, в воде или под землей — рождается из нескольких ощущений. Вкус, запах, форма, желание и звук. Каждой жизни необходим свой вкус. Терпкий или кислый, горький или пряный, сладкий или приторно-сладкий, медовый или солёный, с остринкой или дымный, вкус горелый или свежий, как цитрусовый или травяной. Или-или, или несколько сразу. У жизней есть и свой запах, и иногда он сходится со вкусом — а иногда может кардинально отличатся, или его вовсе может не быть, как у Н. Запах бывает и чем-то большим. Запах утра или сумерек, запах звёздного неба или морской глади. Запах бурного потока, бушующих волн или глубин. Запах тепла или холода, еды, сытости или голода. Запах солнца или луны, запах огня или пепла. Случается уловить запах взрыва: обыкновенно, он не веет лейтмотивом, а нарастает вместе с атмосферой и предчувствием, нагнетает, пока ожидаемый ба-бах не произойдёт. Жизнь ощущается под пальцами. Может быть либо мягкой, либо твёрдой, колючей или гладкой, обжигающе горячей или леденяще холодной. Душонка Н. на ощупь Им очень понравилась, но это не то, что необходимо для формы совершенной. А что необходимо — звук. У каждой жизни есть свой голос, своя музыка, своё напевание, звучащее в разные периоды жизни по-разному. Это не сравнимо с каким-либо инструментом, потому что душа от струнных, духовых и остальных выдумок существ обособлена — это из неё идёт первородный звук, она не копирует музыку мира — это мир пытается ей соответствовать. Звук — это начало. Звук — истинный признак жизни, признак желания. Звук был необходим. Они не хотели оставлять душонку Н., но именно потому, что это была высшая ценность здесь, отлучились. А вернувшись, принесли чужие ноты. Предложили душе, но она, как сердцебиение Лосского Китового Иррвы, невозможно медленное, спустя несколько часов молчания, издала свой собственный короткий звук. Он был похож на вдох, и ноты этой мелодии стали ароматом: и завеяло мёдом, хвоей и снегом, мелким, в форме цельных снежинок от порыва воздуха подорвавшихся, и в медленном кружении опадающих снова в пустоту. Ликованию Их не было предела. С тех пор, время затикало по другому. Ко второй луне он не заговорил. Вдыхал всё чаще. Он осознал себя Линкольном на третью луну, но не вспомнил ничего больше. Он начал говорить к четвертой. Он вспомнил смелость мысли. Он не назвал Их именем в пятую. Хотя они и просили. — Дашь мне имя? — Внезапно, сквозь плотную долгую тишь. Линкольн молчал. Помимо того, что он ещё привыкал «говорить», он не знал, что сказать. Он не помнил, давал ли имена кому-либо когда-либо ещё. И, отчего-то, не хотел начинать. Это казалось бессмысленным. — Зачем это нужно? — «Зачем мне твоё имя, если нас всего двое» — О, это же чистый эгоизм, Линкольн. — Они смеялись. Рады. — Это нужно затем, что мы друзья. Мы друзья. Линкольн ничего не понимал. Эти слова ничего не значали, а одновременно значали так много, но всё, что он чувствовал, это тысячи осколков чего-то неопознанного и вырванного из контекста. Его переполняло чем-то, и это всё не было приятно. — Это неприятно. — Так и сказал. — Почему? Почему? Почему бы мне знать, почему? Ему казалось, он задыхается, но он не имел лёгких и диафрагмы, ему казалось, что живот сводит спазмами, но у него нет ни живота, ни органов; ему казалось, кожу адски знобит и режет, но у него нет кожи и плоти; ему казалось, его разрывает на куски, но он не имел тела, у него нет ни кусочка от своего тела, нет ни кусочка, ни кусочка нет. Ни кусочка нет от своей жизни и памяти. Ему казалось, что он знает ответ, но этот ответ был невероятно недостижим и одновременно заключался в нём самом, бессовестно близко. — Я не знаю. Я не хочу. — Ты хочешь не хотеть. — Я хочу не хотеть. Зато назвал к шестой. К шестой, он научился представлять, к шестой, он попробовал. — Я назову тебя Мапис. Сказал так внезапно. Хотя «Мапис» знали о его идеях наперёд, они понимали его без слов, как и порой он — их. — Спасибо. Они улыбались. К седьмой, он вспомнил о мире. О масштабах: просторах гор и вод, полей и лесов, небесных широтах, залитых синевой или рябиновой зарёй. Ощущалась всё это как через плотную толщу, как очень далёкое и чужое, но было приятным. Много дней после восьмой он молчал и не дышал. Он трещал по швам, не в силах. Мапис не могли помочь. К девятой, он вспомнил своё тело и битые куски прошлого, оставшиеся самыми целыми и читаемыми. В десятую Мапис позволили ему увидеть мир глазами живого: засунули в местного зверька. Их жемчужные нити были нежными ладонями матери для младенца, доверительными крыльями-перевозчиками по пространству, в котором ты слеп и ничего не знаешь. Наяву свет оказался другим. Он имел свой запах: запах водорослей и густой влаги. Чем выше Зверь поднимался, тем больше открытого неба зрел, но поднявшись на поверхность, мир не сильно отличался от того, что было внизу. Была мокрая трава, сырые деревья, отливающие цветами, почерневшая гниль, пахнущая сладостью и свежестью. Это было приятно. Это было по новому. Полученное тело Зверя чувствовалось странно. Он не знал как выглядит точно, но у него была длинная морда, массивный язык, четыре лапы и тяжёлый, будто лишний, хвост. Не было шерсти, только гладкая холодная кожа. У него не билось сердце. Чье это тело? Как его звали? Он гулял по этим цветным, сверкающим от капель полянам, валялся в сырой прохладной траве фырча от удовольствия, скользил меж скрипящих в особой мелодии деревьев, не зная ничего — и не желая знать. Это было неописуемо хорошо. Лучше, чем когда-либо. Он захотел забыть всё и остаться... Он пообещал Мапис, что вернётся, но размышляя честно, сейчас, стоя в месте, где не мелькают мысли, не возникают поглощающие вопросы и нет надобности искать ответы, он готов был отказаться от своих слов. Какая разница? На самом деле, он не мог избавится от возникающих мыслей, хотя и пытался. Прошли многие дни, и он встретил другого зверя. Этот был гораздо больше и чернее. Огромная челюсть, крупные, дробящие зубы, массивное тело, покрытое бирюзовой рваной плёнкой, похожей на защитный кожный слой. Под плёнкой чешуя, достающая до всех участков тела, на боках и вдоль всего позвоночника плавники. Повадки животные и голодные. Глаза дикие, и их шесть. Зверь Л. испугался. Ему показалось, он уже бывал в таком раскладе: ты, какой есть, скорее маленький, гибкий и проворный чем кто-то крупный, как существо напротив. Ты знаешь, что он может перекусить тебя если будешь слишком близко к пасти. Ты знаешь, что его шаг может переломать тебя, если не поспешишь с его пути. Великан источал жар и запах стали. Мапис не говорили об остальных. Что есть кто-то ещё. Но другой зверь ушёл. Линкольн, даже будучи на расстоянии, услышал его пылкое сердцебиение. Может, в этом всё дело? Потому что я мёртв. Вот как. Он вернулся. Мапис удивились. Они знали, что он предаст обещание, и считали, что отпускают Линкольна навсегда, но он пришёл обратно. Вопросы и мысли не позволили ему остаться в мокром лесу, они грызли его, пока не довели назад, в точку отправления. Мапис были в восторге. Значит, зверем быть не хочет. Беспечная жизнь ему не подходит. Есть другой вариант: он интересный, он самый интересный, и он не подходит зверям. Стать человеком. Опять. *** «Твоё тело игриво и живо снаружи Но внутри холодная тишь. Оставь свои мысли, вопросы и нужды И сердца биенье услышь.»