Часть 4. Теплая ночь обещаний.

Каждый день Вильгельмина трудилась без передышки. Казалось, время в госпитале давно перестало делиться на утро, день и ночь — всё слилось в бесконечный, вязкий поток просьб, стонов и запахов лекарств. Её звали ежеминутно: то принести воду, то помочь перевернуть раненого, то подержать, пока врач обрабатывает глубокую, неровную рану. Она почти не спала. Если удавалось сомкнуть глаза — всего на пару часов, прямо на скамье или на полу в коридоре, подложив под голову сложенный фартук. Кормили плохо: жидкий бульон, кусок хлеба. За последние недели она заметно похудела — ключицы стали острее, пальцы тоньше, лицо — бледнее. Иногда, глядя на своё отражение в мутном стекле, она едва узнавала себя. Особенно тяжело было с тяжелоранеными. Их приходилось буквально таскать на себе — в туалет, обратно, поддерживать, когда ноги подкашивались, удерживать, когда боль делала человека невыносимо резким и грубым. Билли не обижалась. Она давно поняла: боль говорит за людей громче слов. Но самым тяжёлым для неё каждый раз было задавать один и тот же вопрос: — Вы не знаете человека по имени Альфред Уолтер? Она спрашивала осторожно, почти шёпотом, словно боялась потревожить саму надежду. Иногда ей отвечали равнодушно, иногда — с сожалением, чаще всего — отрицательно. Вильгельмина понимала, что искать отца на фронте — всё равно что искать иглу в стоге сена. Но надежда упрямо жила в ней, не давая опустить руки. Параллельно с этим приходило другое осознание — пугающее и тихое. Её чувства к Артуру Шелби. Она ловила его взгляды — тяжёлые, внимательные, иногда задерживающиеся дольше дозволенного. Это льстило ей, но одновременно причиняло боль: она знала, что для него она — всего лишь девчонка. Ребёнок среди грязи, крови и войны. Ночные приступы Артура заставляли её сердце сжиматься. Каждый раз, когда он резко садился в постели, задыхаясь, с расширенными от ужаса глазами, ей казалось, что она сама перестаёт дышать. Но она держалась. Слишком хорошо понимала: стоит дать волю чувствам — и он оттолкнёт её. Прошла уже неделя с тех пор, как Артур оказался в том самом Красном Кресте. Приступы стали реже и слабее, его состояние заметно улучшалось. Это радовало Билли… и одновременно терзало. Она знала: как только он полностью поправится — он уйдёт. Вернётся на фронт. И, возможно, она больше никогда его не увидит. Особенно отчётливо это вспоминалось ей потому, что первые две ночи он спал спокойно лишь тогда, когда держал её за руку — после сильных, выматывающих панических атак во сне. Он не просил. Просто не отпускал. В эту ночь Вильгельмина, как обычно, делала обход. Коридоры были погружены в полумрак, лишь редкие лампы отбрасывали тусклый жёлтый свет. Подойдя к палате Артура, она остановилась. Привычным взглядом оценила обстановку — и сразу заметила: он часто ворочался, не находя себе места. — Что случилось? — шёпотом спросила она, подходя ближе. Артур медленно приподнялся, посмотрел на неё тяжёлым, уставшим взглядом. — Курить хочется, — сказал он хрипло, с тем самым властным оттенком, который был в нём даже сейчас. Он действительно давно не курил. Билли закусила нижнюю губу. Несколько секунд колебалась. Потом, будто приняв решение, тихо вышла из палаты. Осторожно прошла к месту, где хранились вещи медперсонала. Найдя куртку одного из врачей, нащупала в кармане подсигарник. Достала оттуда пару сигар. Совесть жгла изнутри. Воровство. Но она упрямо убеждала себя: она помогает тому, кто служит на фронте. Будто дело было только в его статусе, а не в её чувствах. Вернувшись в палату, Вильгельмина осторожно протянула Артуру сигары. Он удивлённо посмотрел сначала на неё, потом на сигары. Немного помедлив, взял. — Откуда? — шёпотом спросил он. — Одолжила, — так же тихо и быстро ответила она, чувствуя, как щёки заливает стыд. Артур впервые искренне улыбнулся. Эта улыбка была короткой, усталой — но настоящей. Он поднялся с кровати. — Я провожу, — прошептала Билли, будто боялась, что само слово улица может разрушить хрупкую тишину. Они вышли наружу. Сентябрьская ночь встретила их неожиданным теплом — мягким, почти ласковым. Воздух был густым и спокойным, наполненным запахом сырой земли и далёкого дыма. Ни выстрелов, ни криков — лишь редкие звуки из глубины лагеря. Казалось, будто война на несколько минут отступила, позволив миру притвориться нормальным. Артур остановился, опираясь на стену. Движения всё ещё давались ему не сразу: тело было тяжёлым, будто не до конца его собственным. Он достал сигарету, зажал её между губами, чиркнул спичкой. Пламя на мгновение осветило его лицо — осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. Он затянулся медленно, осторожно, словно проверяя, выдержит ли грудь. Дым вышел неровной струёй и растворился в темноте. Вильгельмина стояла рядом, чуть в стороне. Руки она сцепила перед собой, плечи были напряжены. Она не решалась смотреть на него — слишком много было в этом взгляде того, что нельзя было позволить себе. Но в какой-то момент Артур поднял глаза, и их взгляды встретились. — Спасибо, — сказал он спокойно. Голос был хриплым, уставшим, но уже без той надломленной дрожи, что появлялась после приступов. Он помолчал, будто собираясь с силами, а затем добавил: — Мне нужно возвращаться на фронт. Слова повисли между ними. — Но вы ещё не до конца восстановились… — Билли испугалась собственного голоса: он дрогнул, стал выше. — Что вас так тянет обратно? Артур снова затянулся. В груди отозвалось тупым сопротивлением, и он на секунду задержал дыхание, пережидая. Ответ дался не сразу. — У меня там младший брат, — сказал он наконец. Он не смотрел на неё, глядя куда-то в темноту. Лицо оставалось почти неподвижным, но внутри всё сжималось. Страх и вина жили в нём постоянно, просто он умел держать их глубоко. — Помоги мне поскорее выйти отсюда, — добавил он жёстко. — Или я сам уйду. Билли сглотнула. — Я понимаю… — тихо сказала она. — Причина серьёзная. Я помогу. Она замялась, словно сомневаясь, стоит ли говорить дальше. Но потом всё же решилась: — У меня тоже отец на фронте. Я не знаю, где он. Я приехала к Сомме из Лондона только ради этого… но так и не нашла ни одной зацепки. Артур повернулся к ней. В этот момент он увидел не просто девчонку в форме санитарки — а человека, который тащит на себе груз, слишком тяжёлый для его возраста. Это вызвало в нём странную смесь раздражения и уважения. Мир не должен был быть таким жестоким к ней. — Поможешь мне, — сказал он медленно, — я постараюсь найти хоть какую-то информацию об отце. И сразу напишу. Билли подняла на него глаза. — Правда?.. — выдохнула она. — Спасибо… Голос сорвался. В глазах смешались благодарность, радость и боль — слишком много чувств сразу. Она не плакала, но Артур видел, как тяжело ей было держаться. Ему не верилось, что именно эта хрупкая девушка удерживала его во время приступов, когда мир рушился. Что её руки были тем единственным, за что он цеплялся, чтобы не утонуть в панике. Рядом с ней он чувствовал смущение — редкое, непривычное, почти болезненное. На следующий день Вильгельмина пошла к врачу. Говорила спокойно, уверенно, скрывая, как сильно сжимается внутри. Она договорилась. И уже следующим утром тех, кого признали годными, включая Артура, готовили к отправке. Когда пришло время прощаться, Билли подошла ближе. Солдаты собирались вокруг, звучали команды, шаги, металлический лязг снаряжения. — С окончанием войны… — сказала она тихо. — Если будете ехать в Бирмингем — заезжайте ко мне в Лондон. Я буду рада вас видеть. И… берегите себя. Артур кивнул. В груди снова появилось то самое тяжёлое чувство — не боль, а давление, как напоминание о том, что он всё ещё жив. — Постараюсь. Спасибо, — ответил он. И ушёл вместе с командой, не оглядываясь — потому что знал: если обернётся, уйти будет куда сложнее.