Глава 6

Январские каникулы в посёлке проходили размеренно и тихо. Кто‑то без остановки праздновал, кто‑то просто валялся дома и ел салаты. Аня же каждый день гуляла. Сначала с Полиной и Антоном. А вечером — с ним. Тайно от брата. Рома рассказывал о своей семье, о боксе, о том, как пойдёт в армию после 11‑го класса. Аня же делилась историями об увлечениях, о тоскливых и грустных днях в больнице, о книгах, что читала взахлёб, пытаясь убежать от реальности. Пятифан слушал её, не перебивая, будто от сказанного ею зависела его жизнь. Он молча делал выводы, помечал в голове её любимые песни, цветы, конфеты. Запоминал, как она морщит нос, когда смеётся, как заплетает косу перед выходом, как нервно крутит кольцо на пальце, когда волнуется. Аня без умолку говорила и о себе, и о семье, будто радуясь, что у неё появился смиренный слушатель. И так — каждый день каникул. Рома встречал её у старого ларька, сажал в отцовскую «Волгу», катал по посёлку, показывая окрестности. Выходить из машины давал ей мало. Переживал: сердце слабое, болеть нельзя. 4 января. 18:30 Аня стоит у ларька, поправляя белую шапку и шмыгая красным носом от мороза. Рома подъезжает на машине, открывает ей дверь. Он улыбается и тихо здоровается. Аня отвечает улыбкой, молчит. — Поехали. — Куда сегодня? — спрашивает она, устраиваясь на сиденье. — За рекой есть поле. Красивое. Зимой особенно. Аня сжимает пальцы, пытаясь согреть. Рома невольно бросает взгляд на её руки и хмурится. Протягивает руку назад, к задним сиденьям, вытаскивает свои толстые варежки. — Обморозишься, Ань. Совсем за собой не следишь. Девушка улыбается, надевает его варежки — те оказываются вдвое больше её ладоней. Вмиг становится тепло и уютно. Ей приятно думать, что совсем недавно в этих варежках были его руки — большие, мозолистые, но такие… родные. Машина трогается. За окном мелькают заснеженные домики, голые деревья, тусклые фонари. Аня смотрит на проплывающий мимо пейзаж, а Рома — на неё. В полумраке салона её лицо кажется особенно хрупким, почти прозрачным. — Замёрзла? — спрашивает он, чуть снижая скорость. — Нет, — качает она головой. — С тобой тепло. Рома молчит, но в груди что‑то ёкает. Он крепче сжимает руль, стараясь не выдать волнения. Через полчаса они останавливаются у заснеженного поля. Впереди — замёрзшая река, за ней — тёмный лес, укутанный в белоснежные одежды. Небо наливается сиреневым, звёзды проступают одна за другой. — Красиво, — шепчет Аня, прижимаясь лбом к стеклу. Рома выключает двигатель. В салоне становится тихо, только их дыхание нарушает молчание. — Знаешь, — вдруг говорит она, — раньше я ненавидела зиму. Больница, холод, капельницы… А сейчас… Сейчас всё иначе. Она поворачивается к нему, и в её глазах отражается звёздный свет. — Потому что ты рядом, — добавляет тихо. Рома не находит слов. Он просто смотрит на неё, впитывает каждую черту: румяные от мороза щёки, пушистые ресницы, дрожащие губы. Ему хочется сказать столько всего — о том, как она изменила его мир, как заставила смотреть на всё иначе, как стала той самой нитью, что держит его на плаву. Но вместо этого он просто наклоняется и легко, почти невесомо, касается холодной щеки губами. Аня замирает. Её глаза широко раскрываются, взгляд становится растерянным. Щеки медленно заливаются румянцем — сначала едва заметно, потом всё ярче, словно кто‑то осторожно подливает краски в зимний пейзаж. Она не отворачивается, не говорит ни слова, только смотрит на него, будто пытаясь прочесть в его глазах ответ на немой вопрос. В машине по‑прежнему тихо. Только их дыхание — чуть чаще, чем минуту назад.