Сатана на приёме у сатирика

Тишина. Непривычная, гнетущая, физически ощутимая тишина. Обычная заставка «Мужское/женское» зависла на полсекунды, мелькнула, как в плохом телевизоре, и погасла. Вместо неё на огромных мониторах студии — чёрный экран с едва различимыми, медленно пульсирующими фиолетовыми прожилками, напоминающими вены на мраморе. В воздухе пахнет озоном, как после грозы, и старыми книгами. Зрители в зале не перешёптываются. Они сидят, замерши, словно птицы перед землетрясением.) Камера медленно наезжает на стол ведущих. александр гордон сидит не в своей привычной позе циничного наблюдателя. Он выпрямлен, его пальцы сведены в остроконечную пирамиду, которой он прикасается к губам. Его взгляд не рассеянно-язвительный, а сфокусированный до боли. Он смотрит не в камеру, а в пустую точку перед собой, будто пытается прочитать в воздухе невидимый код. Его лицо — маска профессионального дискомфорта, за которой прячется холодный, леденящий интерес учёного, обнаружившего аномалию, отрицающую все известные законы. юлия барановская выглядит так, будто только что вышла из слишком тёплого душа. Её обычно безупречный каре чуть влажен у висков. Она нервно, с не свойственной ей резкостью, перебирает листы в папке, но не читает их. Её глаза бегают по студии: от замолчавших внезапно камер, от слишком громко жужжащего софита, от лиц в зале, которые кажутся ей теперь не живой аудиторией, а восковыми фигурами. Она пытается улыбнуться в сторону оператора, но улыбка выходит кривой, болезненной гримасой. Минута молчания в прямом эфире тянется вечность. гордон (голос звучит негромко, сухо, без привычного саркастического обертона. Каждое слово отчеканено, как на судебном заседании): Юля. (Он делает паузу, давая этому обращению повиснуть в тишине). Ты заметила, когда это началось? барановская (вздрагивает, будто её толкнули. Смотрит на него, широко раскрыв глаза): Что... что «началось», Саша? Что ты... Ты про звук? Звуковики говорят, где-то помеха... гордон (медленно качает головой, не отводя взгляда от той же точки в пространстве): Не помеха. Отсутствие. Отсутствие... фона. Ты слышишь? (Он поднимает палец, призывая к тишине, которой и так слишком много). Нет гула вентиляции. Нет скрипа стула в третьем ряду. Нет кашля. Нет дыхания. Есть только... (он прислушивается) ...тихий гул. Ниоткуда. Как будто мы внутри огромного, выключенного монитора. барановская (обводит студию взглядом, и её лицо постепенно покрывается бледностью): Перестань. Ты меня пугаешь. Это техника. У них там... (машет рукой в сторону режиссёрской) ...просто настройки. Мы же начинаем. Надо начинать. Люди ждут. гордон (наконец поворачивает голову и смотрит на неё. В его глазах — не сочувствие, а клиническая констатация факта): Какие люди, Юля? Взгляни на них. Взгляни внимательно. (Он жестом указывает на зал). Человек в синей рубашке. Второй ряд. Он не моргнул с тех пор, как сел. Девушка с рыжими волосами. Её чашка с водой стоит на коленях. Она не дрогнула. Ни капли не расплескалась. Мы не в студии. Мы... в препарате. На стекле. Кто-то или что-то нас рассматривает. барановская (голос её срывается на шёпот, полный детского, животного страха): Саша, замолчи. Ради Бога. Что с тобой? Мы в эфире! Миллионы зрителей! гордон (издаёт короткий, сухой звук, похожий на смех, но лишённый всякой веселости): Зрителей? Интересная гипотеза. А что, если зритель — один? И он смотрит не на экран. Он здесь. Он уже здесь. И он... недоволен. барановская (хватается за стакан с водой, но не пьёт, а просто сжимает его, чтобы хоть что-то чувствовать): Недоволен? Чем? Мы ещё ничего не сказали! Мы даже темы не объявили! О чём ты?! гордон (откидывается в кресле, и его лицо озаряется странным, почти прозорливым выражением): Тема. Давай подумаем о теме. Наша программа, Юля, — это что? По твоему мнению. барановская (растерянно): Это... помощь. Разбор конфликтов. Мы показываем людям... гордон (обрывает её, и его голос вновь обретает стальную хватку): Мы показываем людям ад. Бытовой, измельчённый, упакованный в часовые эфиры ад. Измены, предательства, алчность, сумасшествие. Мы — дистилляторы человеческого страдания. Мы берём хаос частной жизни, пропускаем его через фильтры слёз и криков, и получаем на выходе чистый продукт — абсурд. Мы — поставщики абсурда. Наш конвейер работает без сбоев годы. барановская (морщится, ей больно это слышать, но она не может возразить): Ну и что? Это наша работа. Формат. гордон (резко выпрямляется, его глаза горят): Формат. Именно. А теперь представь, что существует... конкуренция. Вышестоящая инстанция. Налоговая служба абсурда. И она пришла с проверкой. Проверкой эффективности. барановская (медленно начинает понимать, и её страх сменяется леденящим ужасом): Ты говоришь... как о чём-то живом. О личности. гордон: О силе. О Силе, для которой наш телевизионный ад — всего лишь... районное управление. А что, если наше управление стало работать слишком хорошо? Слишком эффективно? Слишком... шумно? Забило все частоты. Затмило собой первоисточник. Ты же чувствуешь эту тишину? Это не технический сбой. Это — молчание перед приговором. Кто-то решил, что мы узурпировали его монополию на производство хаоса. И пришёл отобрать бренд. барановская (шепчет, глядя на чёрные экраны с пульсирующими жилами): Кто? Кто может так... думать? Так воспринимать мир? гордон (в его голосе впервые за этот эфир звучит что-то, отдалённо напоминающее знакомую язвительность, но теперь она направлена в космос): О, есть один кандидат. Классический. Вечный. Но я думаю, он не придёт один. У него есть... клиент. Самый громкий, самый неутомимый, самый плодовитый поставщик сырья для нашего цеха за последние тридцать лет. Поставщик, который, возможно, и привлёк это внимание. барановская (смотрит на него, и в её глазах зажигается искра понимания, смешанного с невероятностью): Нет... Ты не о... гордон (кивает, и на его губах играет ледяная усмешка): Владимир Вольфович. Наш национальный гений эпатажа. Генератор политического абсурда с КПД в 200%. Что, если он не просто шутил? Что, если он действительно... выполнял чью-то работу? И перевыполнил план? Настолько, что на него самого пожаловались... по команде? (В этот момент один из чёрных экранов за спиной Гордона вспыхивает белым шумом. На секунду в нём проступает искажённое, знакомое до боли лицо — пламенеющая речь, размахивающие руки. Затем лицо растворяется в помехах, и из всех динамиков студии раздаётся на мгновение яростный, хриплый крик: «ДУРАКИ!». И снова тишина.) барановская (вскрикивает, отшатываясь. Её рука дрожит, вода из стакана проливается на бумаги): Боже мой... Это... Это была его голограмма? Запись? гордон (не отводя взгляда от экрана, теперь уже с непоколебимой уверенностью): Нет. Это была жалоба. Сигнал бедствия. Его вызывают на ковёр. И судя по всему, суд будет... открытым. Прямо здесь. И мы, дорогая Юля, отныне не ведущие. Мы — свидетели. Мы — протокол. Мы — те, кому предстоит записать, как сатирик даёт объяснения сатане. (Он поворачивается к камере. Его лицо, наконец, обретает привычную маску холодной, почти театральной отрешённости, но в глубине глаз горит азарт охотника, вышедшего на след невероятного зверя). гордон: Итак, дорогие друзья, если вы ещё смотрите. Если ваши экраны ещё работают. Сегодня у нас не будет истории о разводе или наследстве. Сегодня на наше скромное, бытовое поле битвы выходят тяжёлые, метафизические силы. Сегодня мы будем разбирать трудовой спор. Спор о том, кто в этой стране имеет эксклюзивное право сеять хаос, провоцировать и сводить с ума. Наш гость — специалист с многотысячелетним стажем. А наш... «подзащитный» — его слишком успешный стажёр. И похоже, у них серьёзный конфликт амбиций. барановская (с трудом приходя в себя, вытирает ладонью лоб. Её голос ещё дрожит, но в нём пробивается профессиональная цепкость): И... и что они хотят? От нас? От зрителей? гордон (смотрит в ту самую пустую точку в воздухе, и теперь кажется, что он видит в ней кого-то): Они хотят аудитории. Публики. Они хотят, чтобы их спор был задокументирован в самом гротескном, самом земном, самом «человеческом» формате, какой только возможен. Они выбрали наш эфир. Как высшую форму унижения... или почтения. Я ещё не решил. (Делает паузу. В студии свет на секунду меркнет, затем вспыхивает с неестественной, химической белизной). Похоже, они уже в пути. Приготовьтесь. Сегодня в «Мужском/женском» — проверка инспекцией из преисподней. (Звучит тихий, диссонирующий аккорд, которого нет в музыкальной подборке шоу. Дверь в студию, та, через которую обычно входят гости, остаётся закрытой. Но тени в углу начинают сгущаться и тянуться к центру, будто их тянет невидимая воронка. В воздухе окончательно повисло ощущение не просто ожидания, а неотвратимости. Эфир превратился в зал суда, и судьи вот-вот явятся.) (последний леденящий диссонирующий аккорд зависает в воздухе и внезапно, с механическим щелчком, обрывается. На смену ему врывается оглушительно жизнерадостный, дешёвый джингл на синтезаторе. Изображение на всех мониторах дергается, превращается в «снег», и сквозь него пробивается кричаще-яркая, смонтированная в любительском видеоредакторе заставка.) голос за кадром (пафосный, подражающий трейлерам голливудских блокбастеров, но с хрипотцой и одышкой): ВСЕ ДУМАЛИ, ЭТО — ЛЕГЕНДА. ВСЕ ОШИБАЛИСЬ. ЭТО — НАША РЕАЛЬНОСТЬ. ОТ СОЗДАТЕЛЕЙ «КАБАНЬЕЙ СТАЛИ» И «КОЛОСИСТОЙ ЛЮБВИ»! КАНАЛ «БУДНИ» ПРЕДСТАВЛЯЕТ! (на экране — трясущаяся, снятая на телефон картинка. Ночная свалка. Горят покрышки. На фоне огня сидит на ржавой бочке мужчина в потрёпанном фраке и грязной каске строителя. это — воланд. он ковыряет в зубах спичкой.) голос за кадром: ОН ПРИШЁЛ НЕ СПРАШИВАТЬ. ОН ПРИШЁЛ — ТРЕБОВАТЬ. НО ТРЕБОВАТЬ У НЕГО ПОЛУЧАЛОСЬ ТОЛЬКО ДОПУСТИТЕЛЬНУЮ НОРМУ СОДЕРЖАНИЯ АЛКОГОЛЯ В КРОВИ. ВОЛАНД — НЕ ПОВЕЛИТЕЛЬ ТЬМЫ. ОН ПОВЕЛИТЕЛЬ СВАЛКИ. ОН ТЕРЯЕТ СВИТУ, КОГДА ТЕ ПЬЮТ «БОЯРЫШНИК» И ЗАСЫПАЮТ В РАЗНЫХ КОНЦАХ ПОЛЯ. ЕГО МОЩЬ — ЭТО МОЩЬ БЕЗРАЗЛИЧИЯ. ЕГО ПРОКЛЯТИЕ — ЭТО НЕВКЛЮЧАЮЩИЙСЯ ТЕЛЕФОН. (крупный план лица воланда. он тупо смотрит в камеру одним глазом, второй прищурен. он пускает дымок от дешёвой сигареты.) воланд (сипло, без интонации): ну и где тут этот... мастер, что ли? говорили, квартира без прописки. а тут одна хрень. (рядом с ним возникает коровьев-фагот — тощий, в рваном фраке и с вилкой для сбора макулатуры в руках. он подмигивает камере и икает.) коровьев-фагот (скрипуче): о, светлейшая пьянь! разрешите представиться, бывший распорядитель, а ныне — ответственный за поиск бутылок под забором. мы к вашим услугам, пока они не кончились. (из-за бочки выкатывается кот бегемот — рыжий, облезлый, с пузом. у него на ошейнике висит табличка «не кормить, иначе споёт».) кот бегемот (хрипло, на мотив «оды радости»): а я вообще не кот. я — ЛЕВ, которого вы недооценили! дайте мне пять рублей, я вам про любовь! (внезапно картинка меняется. показывается роскошный дворец с фонтанами. на балконе в золотом халате стоит толстый, лысый человек — мастер. вокруг него томятся пять девушек в одинаковых платьях, но с бейджами «маргарита-1», «маргарита-2»...) голос за кадром: а вот и он! тот, кто продал душу не за истину, а за систему «умный дом»! мастер — олигарх, который коллекционирует маргарит, как тачки! его муза — это штатное расписание! его роман — это налоговый отчёт! мастер (в телефон): да, пустите этого... воланда к детям. пусть пообщаются. а то маргарита-3 опять завела разговор о смысле бытия. пусть этот бомж ей его объяснит. за наш счёт. (обратно на свалку. воланд смотрит на подаренный мастером ящик элитного виски. он плюет на него и открывает бутылку «беленькой».) воланд (обращаясь к кошке, которая вдруг появилась на бочке): все эти ваши души... одна суета. а вот это — реально. голос за кадром (заглушаемый нарастающим драматическим оркестром из караоке): КТО ПОБЕДИТ В ЭТОЙ ВОЙНЕ МЕЖДУ ДУХОМ И КОШЕЛЬКОМ? ЧТО ВАЖНЕЕ: ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ ИЛИ ВЕЧНАЯ АРЕНДА? СМОТРИТЕ НОВЫЙ СЕРИАЛ «МАСТЕР И МАРГАРИТЫ, ИЛИ СВАЛКА С ВИДОМ НА НЕБЕСА»! КАЖДЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК! ТОЛЬКО НА КАНАЛЕ «БУДНИ»! КОГДА КЛАССИКА УШЛА В ЗАПОЙ. (на экране — воланд, обнимающий бегемота. они оба плачут. резкий обрыв. чернота.) (сразу, без паузы, зазвучала тихая, умиротворяющая, почти церковная музыка на флейте. на экране проявляется белая, сияющая, как от рекламы стирального порошка, белизна. возникает логотип: золотая рыбка в нимбе, и подпись: «ICHTHYS — индульгенции нового поколения».) женский голос за кадром (нежный, сладкий, как сироп): устали носить груз прошлых ошибок? тяжело от осознания, что вчерашний скандал в соцсетях или лишний кусок торта может стоить вам уютного места в раю? не отчаивайтесь! время инквизиции прошло! (на экране появляется улыбающийся молодой человек в белом халате, похожий на стоматолога. он держит в руках стильную, похожую на кредитную, пластиковую карту.) Молодой человек: встречайте — «абсолютное отпущение» от ICHTHYS! это не просто бумажка. это — ваш цифровой профиль чистоты! наша нейросеть, разработанная бывшими сотрудниками папской академии, в реальном времени анализирует ваши действия, мысли (через добровольное подключение к приложению) и операционно списывает грехи с вашей кармы, пополняемой по подписке! совершил грех? одно нажатие — и ты чист! выберите тариф: «базовый» (мелкие повседневные грехи), «семейный» (грехи за всех домочадцев) или «бизнес» (с опцией «оптового отпущения» для коллектива)! первый месяц — по промокоду «ад50»! не копите грехи — экономьте! (на экране мелькают счастливые лица: женщина скупает всю полку в магазине, а потом сканирует картой QR-код на чеке; мужчина пишет гневный комментарий и сразу тыкает в телефон — над его головой появляется цифровая галочка.) Женский голос: ICHTHYS. твоя карма — в твоих руках. а рай — в твоём кошельке. (картинка растворяется в сиянии. музыка резко сменяется бравурным, оглушительным маршем с хором. на экране — лавина российских флагов, монтаж ядерных взрывов, танков, скачущих лошадей и толп ликующих людей. всё это смонтировано в откровенно карикатурной, плакатной стилистике.) мужественный, хриплый голос, подражающий диктору советского радио: россия! проснись! хватит спать! пока ты смотришь сериалы и покупаешь индульгенции, твоё будущее решается! (в центре этого видеовихря, как скала, возникает владимир жириновский. но не настоящий, а его цифровой аватар — помолодевший, с пламенеющими глазами, в мундире, усыпанном невообразимым количеством орденов. он говорит, и его голос, наложенный на оригинальный, звучит в десять раз громче и мощнее.) Аватар жириновского (ударяя кулаком по воздуху): они снова хотят нас задушить! они — это все! запах, который дует с запада! восток, который ползёт, как таракан! юг, который вечно ноет! и наш север, который молчит, как идиот! (на экране мелькают карикатурные рожи: дядя сэм, китаец в конической шляпе, шейх, пьющий нефть.) Аватар: но я знаю выход! я всегда знал! мы построим новый мир! из... (пауза, видеоряд показывает летящие в небо... табуретки) ...из табуреток! потому что табуретка — она прочная! на ней можно сидеть! а можно — бить врага! мы засыплем Берлин табуретками! мы напоим Индийский океан квасом! мы оденем Америку в телогрейки! (внизу экрана бежит строка: «все предвыборные обещания являются художественной метафорой и не подлежат реализации. табуретки — экологически чистый продукт.») Аватар (внезапно понижая голос до доверительного шёпота, который всё равно грохочет): голосуй. просто голосуй. а то придёт воланд, и будет хуже. он обещал. я с ним договорился. голосуй — и он пройдёт мимо. (аватар подмигивает. на его плече вдруг возникает цифровая, мультяшная крыса с кошачьими ушками — пародия на Василия. она картаво шепчет: «выбигайте за конституцию!». всё исчезает в ослепительной вспышке.) (резкий обрыв. тишина. тёмный экран. потом, с привычным щелчком, возвращается свет студии. те же лица в зале. те же ведущие. но теперь тишина кажется оглушительной после этого какофонического ада.) Александр гордон сидит, подперев ладонью лоб. его плечи слегка подрагивают. кажется, он смеётся. беззвучно. юлия барановская смотрит прямо перед собой стеклянными глазами. её рука медленно поднимается и поправляет прядь волос, будто это единственное реальное действие в мире. Гордон (не поднимая головы, голос приглушённый, усталый до глубины костей): ну что ж. коммерческая пауза. дух времени в концентрированном виде. сюр на сюре. абсурд, размноженный самим собой в коммерческих целях. (поднимает взгляд в камеру. в его глазах — пустота). похоже, рекламный блок был не перерывом. он был... разминкой. подготовкой почвы. чтобы мы поняли, в каком мире теперь живём. мире, где всё — товар. даже грех. даже апокалипсис. даже... он. он глубоко вздыхает и выпрямляется, собирая волю в кулак. его голос вновь обретает металл, но теперь это металл обречённого, который решил играть свою роль до конца. Гордон: поскольку пригласительная карточка, судя по всему, была оплачена и доставлена, нам остаётся только... открыть дверь. если, конечно, она ещё кому-то нужна. (он смотрит в ту самую дверь, через которую входят гости). приглашаем в студию... нашего сегодняшнего... арбитра. или обвинителя. или главного зрителя. приглашаем... воланда. он произносит это имя без пафоса, будто вызывает сантехника. в студии ничего не происходит. дверь не открывается. Барановская (шепчет): саша... может, не надо? но гордон уже не слушает. он смотрит в пространство перед столом, туда, где несколько минут назад висели его тени. свет в студии начинает меняться. не гаснуть, а расслаиваться. будто поверх обычного света студийных софитов накладывается другой, источник которого неизвестен. предметы отбрасывают не одну, а две слабые, дрожащие тени — одну фиолетовую, другую жёлтую. воздух над пустым пространством перед столом замутняется. не как дымом, а как будто экран реальности там плохо настроен, и проступает пиксельная рябь. Гордон (не отводя взгляда): похоже, формальности — для смертных. а наши гости... уже здесь. они просто выбирают форму появления. как товар на витрине. из точки, где воздух дрожит сильнее всего, раздаётся звук. это — скрип. не мистический, а очень земной, громкий, противный скрип несмазанных петель. звук открывающейся старой, ржавой двери. но двери нет. и из ничего, из этой дрожащей воздушной миражности, начинают проявляться. не входить, а проявляться, как изображение на старой фотобумаге в проявителе. сначала — тени, которые становятся гуще, чем должны быть. потом — контуры. и, наконец, цвет и плоть. они уже стоят в студии. они уже были здесь. в центре — воланд. но это не тот воланд из пародийного трейлера. и не классический прохладный денди. этот — в том же потрёпанном фраке, но он не кажется бомжом. он кажется вещью в себе, которая намеренно выбрала такую личину, чтобы не соответствовать ничьим ожиданиям. его лицо неподвижно. глаза смотрят не на ведущих, а сквозь них, на что-то позади, что видят только они. его фигура не отбрасывает ни одной из двойных теней. она их поглощает. слева от него — коровьев. его фрак не просто рваный, он словно истлел от времени. пенсне со стёклышком только в одной оправе. он держит в руках не трость, а старую, облупленную кочергу. он ёрзает на месте, и кажется, что он вот-вот начнёт что-то продавать или выпрашивать. справа, на полу, развалился кот. но это не упитанный бегемот. это огромный, тощий, рыжий кот с выдранными клоками шерсти и умными, невероятно грустными глазами. на его шее — ошейник из скрученной проволоки. он не играет с примусом. он просто лежит и дышит, и каждый его вдох звучит как тихий, скрипучий вздох. и чуть позади, в полумраке, стоит гелла. не соблазнительная ведьма, а худая, бледная девушка в простом чёрном платье. она не улыбается. она смотрит в пол. на её босых ногах — грязь. они просто стоят. они не делают ни шага. они материализовались и замерли. их появление не сопровождалось ни вспышками, ни музыкой. только скрипом и рябью в воздухе. это было до жути незрелищно. и от этого — в тысячу раз страшнее. воланд медленно переводит взгляд на гордона. его взгляд пуст. в нём нет ни гнева, ни интереса, ни насмешки. только глубокая, вселенская усталость от необходимости вообще что-либо видеть. воланд (его голос тихий, сиплый, ровный. он звучит не из его глотки, а со всех сторон сразу, как плохая аудиосистема): гордон. барановская. Ведущие. вы вызывали. (делает микроскопическую паузу). или это мы вас вызвали. уже не важно. процедура началась. он не здоровается. он констатирует факт. факт начала суда. тишина после слов воланда была не из тех, что предшествуют буре. она была тягучей, окончательной, как смола. свет студии, падая на непрошеных гостей, не делал их реальнее. он, казалось, наоборот, подчёркивал их инородность, их «неформатность». они поглощали свет, не отбрасывая внятных теней. воланд медленно перевёл свой пустой взгляд с гордона на пустое кресло напротив, будто уже видел в нём будущего собеседника. когда он заговорил, его сиплый голос звучал негромко, но каждый слог отдавался в костях, как инфразвук перед землетрясением. воланд: жалоба. протокол номер один от отдела вечного и неутолимого. предмет разбирательства — несанкционированная деятельность на вверенной территории. подсудимый — гражданин жириновский, владимир вольфович. профессия — сатирик. специализация — политический хаос. он сделал паузу, давая словам осесть. в его интонации не было ни гнева, ни досады. только холодная констатация бюрократического факта, как будто он зачитывал заключение аудита. воланд: в его обязанности, прописанные в негласном договоре с человечеством, входило поддержание определённого уровня абсурда, контролируемой энтропии в вашей общественно-политической жизни. это необходимо для баланса. чтобы ваш мир не заржавел от излишнего порядка и не развалился от хаоса. он был... надёжным подрядчиком. тут воланд впервые слегка наклонил голову, и в его глазах мелькнула искорка чего-то, отдалённо напоминающего профессиональную досаду. воланд: но в последние десятилетия, особенно в преддверии 2025 года, гражданин жириновский начал работать с явным перевыполнением плана. его эпатаж, его «пророчества», которые вы, смеясь, начали называть «сбывающимися», его способность сводить любую дискуссию к театральному скандалу... это перестало быть инструментом. это стало самовозгорающейся субстанцией. он производит столько чистого, нефильтрованного хаоса, что спрос на наши... классические услуги по смущению умов и посеянию раздора — упал. зачем людям тонкая порча, когда по телевизору каждый день — торжество безумия? зачем сомнение, когда есть готовая, оглушительная нелепость? коровьев-фагот (не выдержав, вскрикивает, махая своей облупленной кочергой как дирижёрской палочкой. его скрипучий голос полон театрального отчаяния): о, мессир! разрешите добавить! это же катастрофа для малого бизнеса! я, ответственный за благородное искусство запутывания и подначивания, остаюсь без клиентов! предлагаешь человеку сделку — а он смотрит на тебя пустым взглядом и бормочет: «Да это фигня. Вот Жириновский в Думе вчера...». И всё! аргумент исчерпан! он одним своим появлением в эфире выполняет месячную норму по дезориентации! кот бегемот (не поднимаясь с пола, издаёт долгий, страдальческий вздох, который заканчивается приступом сухого кашля. он токсично, сквозь недовольное урчание): а я? посмотрите на меня! раньше я был «гиппопотамом необыкновенной величины»! а теперь? я — помойный кот с нервным тиком! потому что все эмоции, всё мясо страстей, вся истерика — уже у него в студии! мне остаются крохи: поджечь пару пачек соли да напугать бухгалтера. это не работа, это — пенсия по инвалидности из-за профессионального выгорания! и самое обидное — его там, наверное, кормят лучше. говорят, в узком кругу он был совсем другим — умным, спокойным. вот лицемер! украл наш хлеб и ещё притворяется глубоким аналитиком! гордон (его профессиональное любопытство, казалось, перевесило первоначальный шок. он прищурился, глядя на воланда): позвольте уточнить. вы утверждаете, что его деятельность, его... публичный образ, — это не спонтанное безумие, а своего рода высокоэффективный производственный процесс? и он, сам того не ведая, составил вам конкуренцию? воланд: (медленно кивает) не ведая? спорный вопрос. ваш президент, как мне напоминают, отмечал, что гражданин Жириновский был эрудирован и «всё, что он говорил, сбывается, потому что он говорил на основе анализа». осознанный анализ, помноженный на демонстративное безумие, — это уже не хаос. это — оружие. оружие, которое расчистило поле боя. и теперь на нём некому сражаться, кроме него самого. это скучно. это нарушает баланс. барановская (оторвав взгляд от грязных босых ног геллы, с трудом сформулировала): но... что вы хотите? чтобы он замолчал? прекратил? воланд: (впервые в его глазах промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее слабую, леденящую усмешку) замолчать он не может. это его природа. как не может перестать гореть вышедшая из-под контроля домна. мы требуем иного. пусть он предстанет здесь. и пусть даст ответ. не перед вами. перед нами. пусть объяснит, по какому праву он присвоил себе функции, которые не в человеческой компетенции. пусть ответит за... перепроизводство абсурда. он повернулся к коровьеву. тот тут же вытянулся, кочерга замерла у его виска, как карабин. Воланд: фагот. вызов. стандартная форма. но... с учётом специфики ответчика. Коровьев-фагот (лицо его расплылось в восторженной, жутковатой улыбке. он достал из недр своего фрака не телефон, а старую, обугленную с одного конца гусиную перо и клочок пергамента): сейчас, о, мессир! с учётом всех регалий! «от повелителя тьмы и его обедневшей свиты — гражданину жириновскому в.в., народному артисту политического цирка, почётному поставщику хаоса... с требованием явиться для дачи объяснений о нарушении монополии на сотворение вселенского беспорядка...». так? добавить угрозу наслать на его партию вечную ретроградность меркурия? воланд молча кивнул. коровьев, причмокивая, начал что-то быстро царапать пером.  Кот-бегемот злобно заурчал: и чтоб он мне за моральный ущерб и подорванный авторитет пару кило трюфелей принёс. не из россии. из... из настоящей преисподней. свет в студии снова дрогнул. вызов был отправлен. воздух застыл в ожидании ответа, который, все чувствовали, не заставит себя ждать. гордон откинулся в кресле, его взгляд стал острым, как у хирурга, готовящегося к уникальной операции. барановская беспомощно сжала руки. самое невероятное в их карьере «разборов» только начиналось. (Перо Коровьева, царапая пергамент, испускало не чернильные, а слабые фиолетовые искры. Последняя завитушка была поставлена, и он, причмокнув, подул на листок. Тот вспыхнул синим пламенем и исчез, не оставив пепла. Воздух в студии, и без того густой, наэлектризовался до предела.) Гордон (не сводя глаз с пустого кресла, тихо, как бы про себя): Цивилизованная форма вызова. Заказным письмом. Интересно, будет ли штрих-код для отслеживания. Барановская (стиснув руки так, что побелели костяшки): Он... он ведь не явится. Не может же он просто... материализоваться. Это же... Она не успела договорить. Воздух перед пустым креслом забурлил. Но не так, как до появления Воланда — мистически и неспешно. Это было резко, агрессивно, с треском, напоминающим разряд статического электричества от синтетического халата. Пахнуло не озоном, а крепким одеколоном, лукьяновской настойкой «Для нервов» и домашними пирожками. И он появился. Не проявился, а буквально ввалился в реальность студии, как вваливаются в переполненную маршрутку. Владимир Вольфович Жириновский стоял посреди студии, поправляя на себе шелковый, ярко-малиновый халат с вышитыми золотыми драконами. На ногах — стёганые бархатные шлепанцы. В левой руке он сжимал дымящуюся чашку с надписью «Генералиссимус», в правой — смятый номер «Парламентской газеты». Волосы были слегка всклокочены, будто его подняли с постели или вырвали из глубокого раздумья над стратегической картой. Он ошарашенно обвёл взглядом студию, его быстрые, цепкие глаза метнулись к знакомым лицам ведущих, к камерам, к зрителям, застывшим в ещё большем ступоре, и, наконец, к группе незваных гостей в центре. На его лице не было ни страха, ни изумления. Его мозг, тренированный десятилетиями импровизаций в прямом эфире, мгновенно каталогизировал ситуацию как несанкционированное совещание на его территории. И его первичной реакцией была не мистическая робость, а глубокая, чисто человеческая ярость от того, что потревожили. Жириновский (его голос, хриплый от недавнего сна или вечного напряжения, прогремел на всю студию, перекрывая даже тишину): Это что за ПОНТЫ?! А?! Вы кто такие вообще?! Меня из-за ужина выдернули! Я там курицу с грибами доедал! Идиоты! (Он ткнул чашкой в сторону Воланда, не узнавая и не желая узнавать.) Ты! В рваном фраке! Ты с бродячей труппы цирка шапито? Тебя сюда какой дурак пригласил?! В халате я, между прочим! Домашняя одежда! Это неуважение к моему статусу! Кот Бегемот (приподнял голову с пола и кисло буркнул): Ага, статус. «Поставщик хаоса в розовом халате». Модно. Жириновский не услышал или сделал вид. Его гнев, как торнадо, уже сменил направление. Он набросился на ведущих. Жириновский: Гордон! Барановская! Это вы устроили?! Опять ваш дешёвый трюк для рейтингов?! «А давайте вызовем Жириновского, он поорать должен!». Да я вас самих!.. Я депутат Государственной Думы! Я историческую речь по Сирии готовил! А вы меня из-за борща!.. (Он вдруг прервался, заметив, что камеры горят, и его тон моментально сменился с бытового ора на публичный, театральный гнев. Он выпрямился, и халат внезапно стал похож на мантию.) Вам, телевизионщикам, лишь бы сенсацию! Лишь бы похаять политика! Вы Россию топите! Вы и есть — пятая колонна! Барановская (растерянно, пытаясь вставить слово): Владимир Вольфович, мы не вызывали... это не мы... Жириновский (перекрывая её, с сарказмом): Молчать, женщина! Не видишь, тут мужчины разговаривают! (Он поворачивается к Гордону.) Ты, философ похабный! Нашёл гостей! Где режиссёр? Где продюсер?! Я требую эфирного времени для ответа на этот... этот беспредел! И компенсацию за курицу! Воланд всё это время наблюдал молча. Его неподвижное лицо было подобно маске. Только в глубине глаз, казалось, шевелилась тень того самого скучающего разочарования. Коровьев же, напротив, едва сдерживал восторг, пританцовывая на месте и шепча: Коровьев-Фагот (тихо Воланду): О, мессир! Какая энергия! Какая... нецелевая растрата творческого потенциала! Он на нас даже внимания не обратил! Он сражается с фантомами своего же телевизионного поля! Великолепно! Воланд медленно поднял руку на сантиметр. И всё в студии — звук, свет, даже вибрация воздуха — замерло. Не прекратилось, а именно замерло, будто поставлено на паузу. Движущиеся картинки на мониторах застыли. Пылинки в луче софита повисли неподвижно. Жириновский, занесший было руку с газетой для ударного жеста, окаменел в этой позе. Только его глаза, живые, яростные, метались из стороны в сторону, осознавая, что произошло нечто физически невозможное. Затем Воланд опустил руку. Время хлюпнуло и потекла снова. Но пыл Жириновского был на миг сбит. Он отдышался, уставившись на Воланда уже с другим выражением — не бытовой злобой, а настороженным, животным любопытством хищника, встретившего другого хищника. Воланд (его голос прорезал наступившую тишину, как льдина): Вы закончили ваш бытовой пафос, гражданин Жириновский? Или вам требуется время, чтобы пожаловаться ещё и на холодный борщ? Жириновский (фыркнул, но уже без прежней уверенности. Он драматически запахнул халат): Я перед вами отчитываться не буду. Меня народ избрал. Я государеву службу служу. А вы — кто? ЦРУ? Масоны? Либеральная сволочь зарубежная? Кот Бегемот (не выдержав, завыл, лёжа на боку): Сволочь! О, он назвал нас сволочью, мессир! Это уже прогресс! Раньше мы были «никем», а теперь — «сволочью»! Карьерный рост! Воланд (игнорируя кота, говорил ровно и неотвратимо): Мы — аудит. Мы — ревизионная комиссия от той самой силы, которой вы, сами того не ведая, присвоили инструментарий. Вы перевыполнили план, гражданин Жириновский. Вы произвели столько шума, столько низкопробного, земного хаоса, что нарушили баланс. Ваши истерики в прямом эфире заменили людям потребность в изощрённых сомнениях. Ваши «пророчества», ставшие мемами, вытеснили тонкий ужас перед вечными вопросами. Вы… упростили работу тьмы до уровня клоунады. И теперь моя свита… (он кивнул в сторону облезлого Кота и оборванного Коровьева) …сидит без дела. Жириновский слушал, и его лицо совершило удивительную эволюцию: от гнева к недоумению, от недоумения к попытке анализа, и, наконец, к гримасе чистого, неподдельного, профессионального высокомерия. Он всё понял. Или решил, что понял. Жириновский (сделав шаг вперёд, его голос упал, стал уверенным, почти заговорщическим): А-а-а… Понял. Конкуренты. Рынок поделить хотите. Боитесь, что Жириновский вас на обочину истории выкинул своим… как вы сказали… «низкопробным хаосом». (Он гордо вскинул подбородок.) Да! Я хаос сею! Но это — государственный хаос! Плановый! Стратегический! Я им врагов путаю! Я им мозги проветриваю! Я — как хирург! Режу правду-матку, чтобы гной вышел! А вы… вы — шарлатаны от… от этой самой тьмы. Дешёвые подражатели. У вас и костюмы-то не отшиты. Коровьев-Фагот (вскрикнул, обиженно тряся кочергой): Подражатели?! Да мы при Наполеоне в Москве этикетки на бутылках с «Шато Марго» меняли! Мы при Нероне советы давали! Мы — классика жанра! Жириновский (махнул на него рукой, как на надоедливую муху): Молчать, шут! Классика… Классика не продаётся. А мои слова — продаются. Их цитируют. Их боятся. Их исполняют. (Он поворачивается к Воланду, и в его глазах загорается азарт полемиста, нашедшего слабое место.) Вот вы, «аудит». Вы — бюрократы от потустороннего. А я — практик! Я в гуще! Я каждый день в окопах информационной войны! И знаете что? Ваш «тонкий ужас», ваши «вечные вопросы» — они никому не нужны! Народу нужно ярко, громко и чтоб про врагов! И я даю! Я — лучший в мире в своём деле! А вы пришли с проверкой потому, что проигрываете! Смиритесь! В студии повисло тяжёлое молчание. Жириновский, задыхаясь от собственной тирады, снова поднял чашку к губам и сделал глоток, не отрывая вызывающего взгляда от Воланда. Он был в своей стихии. Он только что навёл порядок в этой абсурдной ситуации, загнав её в привычные рамки политического скетча, где он — главный герой, а все вокруг — либо враги, либо недостойная его таланта публика. Гордон (наконец вставил, его голос звучал почти восхищённо): Браво. Это называется «ассимилировать угрозу метафизического масштаба, сведя её к бытовому конкурентному праву». Вы не просто политик, Владимир Вольфович. Вы — гений адаптации. Даже дьявольскую ревизионную комиссию вы пытаетесь вписать в свой личный избирательный округ. Воланд медленно поднялся со своего места. Он не был высок, но в этот момент он казался бесконечно возвышающимся над суетящейся фигурой в малиновом халате. Его пустой взгляд вдруг наполнился смыслом — древним, холодным и безжалостным. Воланд: Вы ошибаетесь. Мы не конкуренты. Мы — инстанция. И вы не практик. Вы — брак в производстве. Перегревшийся механизм, который шумит, дымит и считает этот дым — доказательством своей эффективности. Вы заменили суть — процессом. Ад — шоу. Страх — хохмой. Сомнение — скандалом в ток-шоу. Вы не сеете хаос. Вы его… девальвируете. И за это, гражданин Жириновский, придётся отвечать. Не перед народом. Перед вечностью, которую вы пытались заглушить своим криком. Он сделал шаг вперёд. И в этот раз Жириновский, почувствовав не аллегорию, а настоящую, немыслимую тяжесть, нависшую над ним, отступил на шаг. Бархатный шлепанец шлёпнул по полу. В его глазах мелькнуло то, что он тщательно скрывал десятилетиями: не страх даже, а растерянность человека, чья единственная, безотказно работавшая система координат — дала сбой. Напряжение в студии достигло точки кипения. Жириновский, оказавшись зажатым между метафизической угрозой Воланда и собственным уязвлённым тщеславием, совершил единственное, что умел делать в тупике: эскалировал. Он сделал шаг назад, запахнул малиновый халат с таким видом, будто это боевая мантия, и хрипло крикнул в пространство: Жириновский: Нас тут двое, значит?! Отлично! Фагот! Азазелло! Коротконогий! Я тоже не один! У меня есть товарищи! Товарищи по… по борьбе за здравый смысл! Явитесь! По личному вызову депутата! Он не произнёст заклинание. Он набрал номер. Достав из кармана халата золотой, нелепо огромный для домашней одежды спутниковый телефон, он тыкал в кнопки с яростью барабанящего по клавишам дятла. Воздух в студии снова заволновался, но на этот раз не мистически, а технологически. Появились не тени, а полосы помех, как на плохом телевизоре. Звук, похожий на гул трансформаторной будки и шипение плохого стрима, заполнил пространство. И из этого цифрового хаоса выпали двое. Первый материализовался с глухим стуком, будто тяжёлый фолиант упал на пол. Это был Геннадий Андреевич Зюганов. Но не в строгом партийном костюме, а в спортивном тренировочном костюме цвета хаки, с полотенцем на шее. На лице его застыло выражение глубокой, философской досады человека, которого оторвали от утренней зарядки с гантелями или от написания очередной монографии. Он огляделся, его быстрый, цепкий взгляд педагога и полковника химических войск в отставке мгновенно оценил обстановку: Воланд, застывший в вечном ожидании, рычащий Кот, нервно ёрзающий Коровьев, и, наконец, Жириновский в халате. В глазах Зюганова промелькнуло сначала недоумение, затем привычное раздражение, и, наконец, холодная, аналитическая ярость. Зюганов (голосом, низким, размеренным, но несущим в себе тяжесть неопровержимого аргумента из учебника научного коммунизма): Владимир Вольфович. Опять твои клоунады. Опять срываешь нормальную, плановую работу. Я на диалектике исторического материализма сосредоточился был. Какие тут «демоны»? Где материальная база? Второй появился с громким, влажным чпоком и немедленно споткнулся о ножку стола. Юрий Хованский предстал перед всеми в том самом виде, в котором его знали миллионы подписчиков: небритый, в помятой чёрной худи с капюшоном, в кроссовках на босу ногу. От него пахло смесью дешёвого одеколона, пива и безысходностью эмигрантского номера в Белграде. Его глаза, обычно острые и насмешливые, были мутными, но в них всё ещё теплился огонёк профессионального тролля, увидевшего идеальный хайп. Хованский (поправляясь, картаво, с нарочитой небрежностью): Ёпта… Батя, ты реально из ада звонил? У меня тут как раз видосик про Сербию монтируется. Аппетитная тема. (Он уставился на Воланда и его свиту, и на его лице расплылась медленная, циничная улыбка). О, ништяк. Косплей «Мастера и Маргариты». Только бюджет, я смотрю, как у моего первого стендапа — ниже плинтуса. Особенно кот. На помойке подобрали? Кот Бегемот (внезапно перестав рычать, с искренним интересом): А ты сам-то кто? Твоя аура пахнет… судебным преследованием, паникой и мятным леденцом от перегара. Интересный микс. Распиши подробнее. Жириновский (вдохновлённый появлением подкрепления, снова набирает громкости): Вот! Команда в сборе! Ум, честь и… и современные медиа! Теперь поговорим на равных! Геннадий Андреевич! Объясни этим… ретроградам от мистики, что такое настоящая, плановая работа с массами! А ты, Юра, заткни им все щи… все ихние метафизические дыры своим стримом! Зюганов (проходит к центру, его фигура в спортивном костюме кажется нелепой, но поза — позой оратора на мавзолее. Он обращается к Воланду, игнорируя остальных, как несущественные помехи): Товарищ… или как вас. Феномен ваш мы рассмотрим с позиций диалектического материализма. Все ваши претензии к «перепроизводству хаоса» — это следствие глубочайшего кризиса позднебуржуазного общества, которое, не имея позитивной программы, культивирует суррогаты в виде политического шоу. Владимир Вольфович здесь — не причина, а симптом. Симптом разложения системы, которую мы, коммунисты, последовательно критикуем. Ваша «тьма» — это просто неосознанный социальный протест, облечённый в мистическую форму. Вам надо не с ним бороться, а изучать труды классиков. У меня для вас брошюра есть. Он сделал движение, будто хочет достать брошюру из несуществующего кармана тренировочных штанов, и, не найдя её, лишь раздражённо хмыкнул. Коровьев-Фагот (в восторге, приплясывая): О, мессир! Слышите? Нас предлагают… идеологически перевоспитать! Назначить политруком в свиту! Дайте ему кочергу, пусть читает лекции о прибавочной стоимости в условиях потустороннего бытия! Воланд (впервые за весь диалог его губы дрогнули в подобии улыбки, ледяной и бесконечно далёкой): Занятно. Вы, человек системы, даже дьявольскую ревизию пытаетесь вписать в свой пятилетний план. Вы не отрицаете хаос. Вы его… национализируете. Это более изощрённая форма присвоения, чем у вашего коллеги в халате. Хованский (вклинивается, доставая телефон и начиная снимать): Стоять, не двигаться! Это золотой контент! «Генсек против Сатаны: кто кого переспорит?». Мессир, можно пару вопросов для моего канала? Как вы относитесь к современной российской рэп-сцене? Правда ли, что у Кота Бегемота только одно яиц… один источник дохода? А вы, товарищ Зюганов, не считаете, что призрак коммунизма, бродящий по Европе, просто не оплатил роуминг? Кот Бегемот (оживившись): Яйца? Да я за одну свою остроту, произнесённую в нужном месте и в нужное время, больше получал, чем твой весь YouTube за год! Правда, платили обычно душами или временно́й немотой. Неудобная валюта, признаю. Жириновский (в ярости от того, что его затмили): Молчать! Все молчать! Я тут главный! Я вызывал! Воланд! Ты видишь? Это — лицо России! Точнее, два лица! Умное, но упрямое! И молодое, но токсичное! Мы — три кита, на которых держится весь этот цирк! Ты думаешь, ты можешь прийти и сказать, что наш цирк — неправильный?! Да наш цирк — самый лучший в мире! Нас смотрят! Нас обсуждают! Про тебя только книжки читают! Зюганов (с тяжёлым вздохом, обращаясь к Жириновскому): Перестань кричать, Владимир Вольфович. Ты мешаешь выстроить логическую цепь. (К Воланду). Итак. Ваша претензия сводится к тому, что наша общественно-политическая деятельность создаёт избыточный информационный шум, девальвирующий «классические формы» зла. Но позвольте заметить: это объективный процесс. Рынок, если хотите. А на рынке всегда есть конкуренция. Вы проигрываете в эффективности подачи. Ваши методы устарели. Хованский (не отрываясь от экрана телефона): В точку! У них даже пиар-менеджера нет! Смотри, Бегемот, я могу тебя раскрутить. Новая медийная личность: «Говорящий Кот-Антифашист». Борьба с глубинным фашизмом сквозь века. ЛДПР бы одобрила. Будем стримы вести, мерч продавать. Шапки с ушками. «Behemoth Wear». Кот Бегемот (впервые за весь вечер его глаза загорелись неподдельным, жадным интересом): Мерч? А прибыль… в какой валюте? Души всё же неликвидны последние пятьсот лет. Студия превратилась в безумный гибрид парламентских слушаний, стрима и чернокнижного диспута. Гордон наблюдал за этим, застыв в своей позе «патологоанатома абсурда», но теперь в его глазах читалось нечто вроде профессионального восхищения масштабами катастрофы. Барановская же, кажется, окончательно отключилась, бессмысленно водя пальцем по столешнице. Воланд медленно поднялся. Тишина наступила мгновенно, будто кто-то выдернул штепсель из розетки вселенского гула. Даже Хованский опустил телефон. Воланд: Достаточно. Я всё понял. Его голос был тише прежнего, но от этого ещё неотвратимее. — Вы не просто перевыполнили план. Вы изменили сам стандарт качества безумия. Вы взяли вечное, неизменное зло — страх, отчаяние, раздор — и превратили его в… конвейерный товар. В сериал с продолжением. В предвыборное обещание. В стрим для получения лайков. Вы сделали его доступным, демократичным и, что самое ужасное, обыденным. Он обвёл взглядом троих: разгневанного Жириновского, догматичного Зюганова, циничного Хованского. — Вы трое… вы не команда. Вы — конвейер. Один производит сырьё истерики. Второй упаковывает его в идеологическую обёртку. Третий продаёт в розницу, с наценкой за скандал. И на этом конвейере гибнет последнее, что делало тьму… значимой. Её тайна. Её величие. Её выбор. Он повернулся к своим. — Фагот. Бегемот. Мы уходим. Констатируем факт: битва проиграна. Не силой, не хитростью. Популяризацией. Ад стал слишком похож на телевизор. В нём больше нет ничего интересного. Коровьев-Фагот (в ужасе): но, мессир! А как же… баланс? Долг? Наша репутация? Воланд: Репутация? Посмотри на них. (Кивок в сторону троицы). Их репутация — быть непредсказуемыми, скандальными, опасными. И это работает. Они правят этим хаосом. Мы же… мы стали анахронизмом. Призраками, которых пугались в XIX веке. В XXI — на них подписываются. Он сделал шаг, и пространство вокруг него и его свиты снова задрожало, начало терять чёткость. Они растворялись, не в дыму и огне, а просто стираясь, как устаревшая запись. Жириновский (в последней попытке ухватиться за победу): Ага! Сбежали! Признали поражение! Я же говорил! Сила — в правде! А правда — за нами! Зюганов (хмуро): Это не победа, Владимир Вольфович. Это тактическое отступление противника, который признал неэффективность прямого столкновения в данных исторических условиях. Надо проанализировать. Хованский (крича в исчезающую фигуру Воланда): Эй, Мессир! Я серьёзно насчёт мерча! Давай коллабу! Я тебе пропиарю! Хэштег #ВоландВОтпуске! Последним исчез, сливаясь с тенью, Кот Бегемот. Перед тем как раствориться полностью, он обернулся и бросил Хованскому: — Ищи меня в телеграме. Пришлёшь бизнес-план. Только, чур, без душ. Только наличные. Или золото. Их не стало. Студия была заполнена лишь тяжёлым, привычным теперь молчанием и тремя победителями, которые даже не понимали, что именно они выиграли. Тишина после исчезновения Воланда была особого рода. Это была не тишина ожидания или облегчения, а тишина вакуума, образовавшегося после взрыва. Воздух, ещё секунду назад звонкий от метафизического напряжения, обвис, став унылым и квартирно-застойным. Пахло теперь не озоном и страхом, а потом, одеколоном и призраком несъеденной курицы с грибами. Жириновский, Зюганов и Хованский стояли в центре, образуя немую, нелепую триаду победителей, не знающих, что делать с трофеем, которого нет. Казалось, история кончилась. И в этот момент дверь в студию с грохотом распахнулась. Ворвался не ветер, а Василий. Он был облачён в свой самый амбициозный наряд на сегодня: на нём был дешёвый, кричаще-красный карнавальный костюм чертёнка, с пришитым кожаным передничком к которому был пристёгнут плюшевый хвостик с кисточкой. На голове — не кошачьи ушки, а два чёрных, бархатных рожка, торчащих из ободка. И на лице — аккуратно подведённые чёрным гримом усики, придававшие его лицу выражение крайне сосредоточенного и злого, но очень миленького животного. В руке он сжимал игрушечный пластиковый трезубец, покрашенный золотой краской из баллончика. Он влетел, запыхавшийся, его глаза сияли торжеством и карьерным предвкушением. Василий (срываясь на визгливый, картавый фальцет от волнения): Я пгишёл! Я готов! Я выполнил все условия! Костюм — по последнему слову тгёндов! Тгезубец — для авторитета! Усики — для... для хагизмы! Где он?! Где мой пагкодатель?! Где мессиг Воланд?! Мы же договогились о собеседовании на вакансию «младшего ассистента по сотворению локальных недоразумений»! Он замер, оглядывая студию. Его взгляд скользнул по молчаливым, испуганным лицам в зале, по ведущим, которые смотрели на него как на последнюю каплю, переполнившую чашу абсурда, и, наконец, упал на три фигуры в центре. На Жириновского в малиновом халате, Зюганова в спортивном костюме и Хованского в помятой худи. На их лицах не было ни страха, ни изумления. На них было усталое, брезгливое раздражение человека, которого только что дотошный комар отвлёк от осмысления великой победы. Василий (неуверенно, тыча трезубцем в их сторону): А вы кто? Конкугенты? Сопегники на вакансию? Уходите! Мессиг Воланд лично меня... Жириновский (медленно, с ледяной, источающей яд вежливостью, поворачивается к нему. Его гнев испарился, осталась лишь чистая, концентрированная токсичность): Молчать, насекомое. Твоё «мессига» только что отсюда вынесли. В ушат для помоев. На свалку истории. Он не выдержал конкуренции. А ты... ты что, его личный клоун? Посыльный? Ты опоздал, урод. Представление кончилось. Оркестр уже бутылки из-под пива собирает. А рожки! Смотрите, рожки! Самоклеящиеся! Идиот! У тебя трудовой договор есть? Медицинская книжка? Санитарные нормы по содержанию рожек соблюдены? Ты думал, нас такими дешёвыми трюками испугаешь? Мы только что самого Князя Тьмы на порог выставили! Василий (бледнея под гримом): Что? Нет... Он же обещал! У меня рекомендательное письмо от... от одного греческого перевозчика! мне обещали… пегетговог… опыт для пготфолио… сказали, тут батва титанов… И идеи! У меня куча идей! Например, заставлять людей путать левый и правый ботинок в час пик! Или... Жириновский (внезапно сменив гнев на слащавое, ядовитое снисхождение): Ах, портфолио! Хочешь в преисподнюю по карьерной лестнице? Так слушай старшего. Иди отсюда. И передай своему… хм… бывшему начальству. Скажи: Жириновский сказал, что его контора неконкурентоспособна. Кадры слабые. Пиар никакой. И рожки у стажёров — криво приклеены. Проваливайте в небытие. Место занято. Хаосом теперь рулим мы. Зюганов (вмешивается своим низким, методичным голосом, не глядя на Василия, будто разбирая заявку на партсобрании): Товарищ... чертёнок. Ваша «вакансия» ликвидирована в связи с оптимизацией штата потусторонних сил. Рынок, понимаете. Сверхприбыли от классического зла больше нет. Весь спрос переключился на нашу, земную, политически ангажированную продукцию. Ваши навыки... (он бросает оценивающий взгляд на трезубец) ...устарели. Не соответствуют современным вызовам. Вам надо переквалифицироваться. Идти в блогеры. Или в политтехнологи. Хованский (уже снимая всё на телефон, с кислой ухмылкой): О, новый лох. Смотри-ка, ребята. Настоящий чертик из бутылки. Только бутылка, я смотрю, была от самого дешёвого портвейна. Трезубец — из «Детского мира». Рожки — и те на липучке. (Приближается, тыча камерой в лицо Василию). Эй, мелкий. А где твой контракт? Трудовой договор с преисподней? Социальный пакет? Медицинская страховка от святой воды? Нету? Ну вот. Тебя кинули. Как лоха. Кинул твой же босс. Добро пожаловать в реальный мир, сука. Здесь всех кидают. Дай пять. Василий стоял, раздавленный. Его трезубец дрожал в руке. Бархатные рожки, казалось, поникли. Весь его театральный пафос, вся его подготовка к великому собеседованию в Вечность — разбилась о стену цинизма, которая оказалась прочнее любой метафизики. Жириновский (делает широкий, великодушный жест халатом): Ладно. Не реви. Ты хоть и урод, но свой, доморощенный урод. Вижу в тебе потенциал. Пусть и дешёвый. Хочешь работу? Иди ко мне в ЛДПР. Будем тебя пиарить. «Настоящий чертёнок против либеральной нечисти!». На митинги будешь ходить. Рожками махать. Только хвост отрежь. И усики смой. Слишком по-пидорски. Василий (шёпотом, в котором смешались крах и зарождающаяся ненависть): Я... я не для этого готовился... Я для Великого Дела... Хованский (хохочет): Великое Дело закончилось, мелкий. Осталась только хуйня. И мы в ней — короли. Иди, поплачь в свой твиттер. Хэштег #ВоландМеняКинул. Может, тебе пожалтуют. Три фигуры, брезгливо отойдя от Василия, как от просящего милостыню, двинулись к выходу, продолжая что-то оживлённо обсуждать между собой. Василий остался стоять один посреди огромной, вдруг опустевшей студии, с игрушечным трезубцем в руке, в своём дурацком костюмчике. Он был не просто унижен. Он был упразднён. Даже ад не нуждался в его услугах. Василий простоял ещё секунду, его фигурка в жалком костюмчике казалась бесконечно одинокой посреди огромной, опустевшей студии. Затем он развернулся и вышел той же дверью, тихо прикрыв её за собой. Скрипа не было. Был лишь мягкий щелчок защёлки. Камера медленно наезжает на стол ведущих. Гордон (сидит, уставившись в ладони. Говорит, не поднимая головы, голос его сух и пуст, как пепел): И вот финальный аккорд. Апофеоз. Маленький человек в костюме чертика пришёл наниматься к дьяволу. Но дьявол, увидев, что творится на земле, предпочёл уволиться по собственному желанию. И маленькому человеку не осталось ничего. Даже ада. Потому что ад стал публичным достоянием. Его приватизировали, распаковали в формат коротких роликов и предвыборных дебатов. И теперь в нём нет вакансий для романтиков со трезубцем. Только для эффективных менеджеров политического цирка. Он наконец поднимает взгляд. В его глазах — не сарказм, не усталость. Абсолютная, кристальная пустота. Гордон: Мы сегодня пытались разобрать конфликт между вечностью и современностью. И выяснили, что современность победила. Без боя. Просто потому, что оказалась... дешевле в производстве и доступнее для массового потребителя. Дух великого зла ушёл, оставив после себя лишь вонь от словесной перепалки, запах несъеденного ужина и пластиковую игрушку в руках у того, кто так и не успел стать чьим-то слугой. Барановская (смотрит на плачущего Василия, который медленно, по-детски, вытирает кулачком нарисованные усики. В её голосе нет сострадания. Только холодное, отстранённое наблюдение): И что с ним теперь будет? Куда он пойдёт? Гордон: Куда идут все неприкаянные души нашего времени. Создаст канал на YouTube. Будет стримить, как он готовился к собеседованию с Сатаной. Будет продавать мерч со своими рожками. Напишет книгу «Как меня обманул Воланд». Его пригласят на другие ток-шоу. Он станет мемом. А потом — скандальной медийной личностью. А потом, глядишь, и в какую-нибудь партию вступит. Полный цикл. От чертёнка-неудачника до политтехнолога-неудачника. Всё как у людей. (Он нажимает кнопку на пульте. На огромном экране за его спиной возникает статичная, абсурдная картинка: логотип шоу «Мужское/Женское», на который надеты пластиковые рожки Василия.) Гордон: Всем спокойной ночи. И помните: если в вашей жизни нет ни Бога, ни чёрта, не отчаивайтесь. У вас наверняка есть телевизор. Или YouTube-канал. Этого вполне достаточно, чтобы почувствовать себя частью чего-то большего. Частью того самого, от чего сегодня сбежал сам князь тьмы. Часть великого, национального... ничего. Конец связи. Свет в студии гаснет не сразу. Сначала он медленно тухнет на ведущих, потом — на неподвижной фигуре Василия в центре, и, наконец, на зрителях в зале, которые так и не пошевелились, загипнотизированные финалом, который не был финалом, а лишь паузой в бесконечном, всеобщем, бытовом апокалипсисе.