IV. Irreversible.

      Ночью после кинотеатра Лиза не могла уснуть, ворочалась. Она пыталась рационализировать это: случайность, совпадение, может Генри просто угадал? С такими жуткими подробностями? Воспоминание о том, как коротко моргнула и погасла лампочка рядом с ними, тоже не давало покоя. Это не могло быть совпадением.

***

      Прошло больше недели с этого происшествия. Их встречи стали регулярными. Сначала это был его сад, где они вместе наблюдали за миром насекомых. Лиза приносила с собой лупы, справочники отца. Общение поначалу было специфично: много тишины, прерываемой только шепотом комментариев или обсуждением поведения жука.       Потом их взаимодействия стали глубже. Из сада они переместились на чердак Генри, с выходом на крышу. Помимо книг и обсуждения членистоногих, они стали говорить о мечтах, будущем, несправедливости мира и сложностях.       — Знаешь, я когда закончу школу, хочу выучиться на медсестру или исследователя. Я еще точно не решила на кого. Мне кажется это важные профессии. — говорила Лиза, подобрав колени, сидя у окна на подоконнике. Генри, лежа на матрасе рядом лишь слушал и смотрел на неё. — Понимаешь, я очень хочу помогать людям. Я знаю, что могу это, знаю, что это моё призвание.       На мгновение, у мальчика промелькнула мысль, что она — единственная, кто возможно, мог бы разделить его «виденье» мира. Он стал ловить себя на этой мысли все чаще. Каждый раз, сидя на чердаке, когда она вот так размышляла о будущем, рассказывала как сильно хочет путешествовать, смотря на неё, в его голове зарождалась эта идея.              Он запомнил, что она очень хочет посетить Венецию. «Бесчисленные каналы, по которым скользят тени, отражается фасад домов, танцы, музыка, запах соли и влажного камня, смешанный с ароматом итальянского кофе. Мне так хочется побывать там, просто бродить по лабиринту узких улочек, где солнце пробивается лишь тонкими лучами между веками старинных зданий, заросших мхом и увитых плющом.» Он помнил её детальное описание. Глупо наверное, зачем ему эта информация?              — Генри, можно тебя спросить? Только не смейся надо мной. — выдернула его из мыслей Лиза. Он поднялся на локтях, сделав вопросительный взгляд. — Я не начну пока ты не пообещаешь не смеяться.       — Хорошо, хорошо, обещаю — усмехнувшись сказал мальчик.       — Генри, это очень странно, не считай что я сумасшедшая, но я уже долгое время замечаю, что ты часто «знаешь» мои мысли, предвидишь вопросы и тот случай в кинотеатре. Скажи правду, что это?       — Я же говорил, просто интуиция. — отмахнулся Крил.       — Я тебе не верю.       — У тебя просто очень богатое воображение, Лизи. Или ты просто очень рассеянная и забываешь о чем говоришь. — он стоял на своем.       — Нет же, не забываю. Иногда рядом с тобой я чувствую, что в моей голове не только я, там чужие мысли, как будто ты что-то делаешь с моим разумом. Даже сейчас я это чувствую.       На лице Генри расплылась улыбка, даже скорее ухмылка. Все идет так, как он задумал. Сам бы он никогда не поднял эту тему, а «подбросить» эту идею не такой уж плохой вариант. Как Лиза и сказала, в этот момент Крил натолкнул, направил её на этот диалог. В ее голове.       — Что ты так улыбаешься, тебе смешно, да? — Элизабет совсем поникла.       — Нет, ни капли. Пошли. — Генри встал, взял её за руку и вывел на крышу. Там был небольшой балкончик с невысоким забором, на котором висела гирлянда. — Смотри.       Сначала ничего не происходило. Лиза напряженно смотрела на лампочки, потом на Генри. Вдруг, одна из лампочек на гирлянде начала тускнеть. Не просто медленно, а словно её свет вытягивают. Затем она совсем гаснет. Следом за ней — другая. И ещё одна. Все это происходило без какого-либо физического контакта, без видимой причины. Только Генри смотрел на них.       Внезапно гирлянда начинает беспорядочно мигать — то все лампочки вспыхивают ярким светом, ослепляя, то разом гаснут, погружая балкон во тьму. После этого они начинают двигаться. Не сильно, но заметно — они раскачиваются, словно от сильного ветра, хотя его совсем нет. Одна из лампочек, словно по невидимой команде, чуть отрывается от провода, повисая в воздухе на мгновение, а затем возвращается на место.       — Как… Как ты это делаешь? — по Лизе пробегает дрожь.       Взгляд Генри переходит с гирлянды на девочку. Теперь в нём читается некое триумфальное, почти жестокое удовлетворение. Огни вспыхивают самыми яркими цветами, заставляя Элизабет прищуриться, а затем резко гаснут, погружая их в абсолютную темноту, где только силуэт Генри виден на фоне звезд.       — Я? Я не делаю, это часть меня. Как твои руки или глаза. Только это мощнее. Намного.       — Но…       — Тебе никто не поверит. — он её перебил. — Даже не стоит заикаться об этом. Ты останешься одна, тебя будут считать чокнутой, а я, я буду всё знать.       — Я не и собиралась никому говорить. — возмутилась девочка. Она сделала максимально оскорбленное лицо, словно её обвинили в чём-то непростительном.       — Вот и славно. — устало сказал Генри, а затем лег на плед на крыше. Ничего больше не говоря, Лиза легла рядом, переваривая новую информацию.       — А знаешь, я люблю смотреть на звезды. — спустя пятнадцать минут сказала Элизабет.       Генри повернул голову к ней и его лицо, которое было серьезным, смягчилось. Почему-то захотелось улыбаться, смотря на Лизу, лежащую в пару сантиметров от него.       — Да, я тоже. — ответил он, продолжая разглядывать её.

***

      Последняя неделя марта выдалась на удивление дождливой. Для Лизы эта серость ощущалась не только снаружи. Она окутала и Генри.       С того вечера на балконе, когда гирлянда моргала и лопалась по его невидимой воле, Лиза хранила тайну. Секрет давил на неё, разделяя с обычным миром. Но что ещё хуже, этот секрет, казалось, разъедал самого Генри.       Всю эту неделю он словно ускользал. Раньше, каким бы Генри ни был странным или замкнутым, он всегда был там. Его острый ум, его необычные вопросы, даже его холодный взгляд – все это было частью его. Теперь же он был… отстранённым.       Когда Лиза пыталась заговорить с ним, он отвечал односложно, его голос стал ещё тише и монотоннее, лишившись всяких интонаций. Было ощущение, что он не просто не хочет говорить, а что ему трудно говорить. Она чувствовала, как между ними вырастает невидимая, но очень плотная стена.       — Генри, с тобой всё хорошо? Я несколько дней пытаюсь поднять тебе настроение, но как-будто всё зря…       — А? Да, всё в порядке. Я просто много думаю.

            Бессонница мучила мальчика уже несколько ночей. Это момент, когда ты полностью останешься наедине с собой. В его голове бушевала буря, два голоса, два течения боролись за его сознание, и каждое слово Лизы, каждый её пытливый взгляд лишь подливал масла в этот огонь.

            Образ девочки всплыл в его сознании: её глубокие, чуть испуганные, но такие верующие глаза, дрожащие губы. Она была единственной. Единственной, кто не смотрел на него как на странного, болезненного мальчика. Единственной, кто видела его по-настоящему. И эта единственность была одновременно его спасением и проклятием.

Одна его часть Генри говорила: «Она понимает. Она не осуждает. Она… хорошо. Это хорошо, что она рядом. Она видит меня.»

      Это чувство было странным, непривычным, почти болезненным в своей нежности. Оно приносило кратковременное, почти неведомое утешение, заглушая вечный гул разочарования и отвращения к миру. Это был проблеск чего-то, что другие называли "дружбой", "привязанностью", "любовью". Странное тепло разливалось по венам, мгновенно вызывая желание отмахнуться от него, как от назойливой мухи. Но оно было упорным. Ему почти нравилось это.

Но гораздо сильнее, настойчивее была другая часть: «Ложь! Слабость! Опасность!» — звенело в черепе. — «Это всего лишь иллюзия! Привязанность — это цепи. Она сделает тебя таким же слабым, таким же заразным, как и все остальные. Ты не можешь позволить себе эту сентиментальность! Она — часть того мира, который ты должен очистить.»

Он должен очистить этот мир от лжи, лицемерия, привязанностей, которые делают людей слабыми и глупыми. А Лиза… Лиза была воплощением этой слабости. Её невинность, её вера, её попытки понять – все это было ядом, замедляющим его великую цель.

«Помни о цели, Генри! Помни о том, что они сделали. Помни, что они заслуживают. Она не исключение. Она лишь отвлекает.» — Голос был безжалостен, он давил, искажая её образ, превращая его из света в тень, из потенциального союзника в очередную преграду.

Каждый раз, когда Генри задумывался о нормальной жизни, о возможном будущем с Элизабет, эта часть, голос в голове вопил, что никакой симпатии быть не может, это слабость и такая же гниль. Мальчика разрывало внутри.

      — Мне кажется, ты слишком много думаешь в последнее время. Не хочешь отвлечься? Сегодня чудесная погода, пошли на речку на пикник? — с улыбкой и неким ребячеством сказала Лиза.       Неожиданно для себя, Генри согласился, но его мысли были далеко. Он чувствует, что приближается момент «очищения».       На берегу водоема, смотря на заходящее солнце, они сидели в тишине. Но она не была комфортной, скорее невыносимой, давящей, наполненная невысказанными словами. Набравшись смелости, Лиза не выдержала.       — Правда, что происходит? Ты совсем перестал со мной разговаривать. Всю неделю. — её голос перешел на шепот. — Генри, я знаю, ты особенный, не такой как все, но в хорошем смысле. Мне очень нравится быть с тобой. Ты мне не безразличен.       Эти слова ударил по Генри, как молния. Впервые в жизни он слышит такие слова. Что если она всё же исключение? Единственная. Он протянул руку, его пальцы почти коснулись её щеки, почти стирая слезы. Но потом его взгляд вдруг становится жестоким, а лицо — каменным. Генри принял уже решение в ту бессонную ночь. Он отдергивает руку, словно обжегшись.       — Ты видишь лишь поверхность, Лизи. Мир гниет и ты не сможешь спасти то, что не хочет быть спасенным. — тихо произносит мальчик. Его голос звучит неестественно холодно. — Ты тоже не такая как все, но ты ничего не понимаешь, видишь только то, что хочешь видеть.       Он медленно, почти незаметно, покачал головой. Это был жест окончательного отречения. Не от неё, а от той части себя, которая могла бы быть рядом с ней. Он посмотрел на её заплаканное лицо, как на последний остаток старого мира. И в этом взгляде было не сострадание, а лишь ледяное, безжалостное осознание неизбежного.       Элизабет почувствовала, как её надежды тают. Она поняла, что он не просто отстранился, он ушел.       — Не ищи меня, ты найдешь только ещё большее разочарование. — после этих слов он исчез, оставив её одну.

***

23 марта 1959 года

      Вечер наступил незаметно. Лиза сидела в своей комнате, пытаясь читать, но слова расплывались перед глазами. В её груди рос комок тревоги, предчувствие, которое она не могла объяснить. Было тихо, обыденно, лишь стук дождя по стеклу. И вдруг...       Сначала это был далёкий, еле слышный вой. Потом он усилился, к нему присоединился второй, третий. Сирены. Они прорезали мирную вечернюю тишину Хоукинса, заставляя девочку вздрогнуть. Она подскочила к окну, прижимаясь лицом к холодному стеклу. Красные и синие вспышки проносились по улице, отражаясь в мокрых лужах, и направлялись в одну сторону — к дому Крилов.       Её отец, Томас Вэнс, уже вышел на порог, нахмурившись. Соседи высыпали из своих домов, перешёптываясь, указывая пальцами. Элизабет видела, как огни скорой помощи и полицейских машин заполнили улицу. Её дыхание перехватило.        Часы тянулись бесконечно. Её отец вернулся в дом бледный, с померкшим взглядом. Он попытался отвлечь дочку, увести её от окна, но было слишком поздно. Атмосфера в городе изменилась, воздух наполнился шоком и ужасом.       Поздно вечером, когда сирены смолкли, а свет фар почти исчез, Лиза сидела на диване в гостиной, завернувшись в плед. Вдруг она услышала диалог родителей на кухне. Они шептали, явно стараясь, чтобы дети их не слышали.       — Маргарет, их больше нет. Вирджиния и Элис Крилы мертвы. Я не знаю, что это за маньяк, но он чёртов псих. Я сомневаюсь, что это Виктор. Тела были изуродованы, кости сломаны, а кровь шла даже из глаз. Сделать такое со своей женой и дочкой… — лицо отца было словно в холодном поту.       — Ох, Томас, я даже представлять не хочу, сразу дурно становится. А что с мальчиком? — мама сидела за столом, держа голову двумя руками. Папа ходил по кухне, потирая виски. Его глаза были полны боли. Он на секунду закрыл глаза, словно собираясь с мыслями.       — Ему повезло больше, его увезли в больницу. Кажется он в коме. Он не пришел в себя.        Глаза Лизы были широко раскрыты, полные слез, которые никак не могли пролиться. Кома. Вот что бывает, когда сила становится слишком большой. Когда ненависть побеждает всё.       — Маргарет, мы не можем тут оставаться. Слишком небезопасно. Нужно переезжать и очень срочно.       — Куда? — Элизабет наконец-то зашла на кухню. Укутанная в плед, она дрожала, словно стояла на морозе.       — Далеко. Туда, где вы с братом будете в безопасности. Пока этот убийца на свободе, я не смогу спать в этом доме.

Ровно через два дня семья Вэнсов полностью упаковали все необходимые вещи и покинули город.