Тень, прорастающая изнутри

оял перед зеркалом в ванной, сжимая в руке тюбик специальной, плотной маскирующей мази, которую Зейн разработал для скрытия шрамов при операциях под прикрытием. Но скрывать он собирал не шрам. На его ключице, прямо над сердцем, жила тень. Тёмное пятно, которое когда-то было размером с монетку, теперь разрослось. Оно напоминало морозный узор из чёрного стекла или трещину в самой плоти, из которой сочилась не кровь, а ощущение холода и пустоты. От него лучами расходились тонкие, фиолетово-чёрные прожилки, ползущие к горлу и вниз, к груди. Они пульсировали в такт его сердцебиению, но с запозданием, будто что-то внутри питалось его жизненной силой. Норен с отвращением выдавил густую, телесного цвета пасту и начал втирать её в поражённый участок. Мазь жгла, но физическая боль была ничто по сравнению с леденящим ужасом, который он чувствовал каждый раз, когда видел это. Он замазывал тень, скрывал её от чужих глаз, от Саи, от самого себя в зеркале. Но под слоем маскировки он чувствовал её — живую, растущую, голодную. Вечерами, когда усталость брала верх, с ним заговаривал новый голос. Не грубый и ядовитый, как у Морро. Это был его собственный голос, но искажённый, наполненный горечью и обидой, которую он давно подавлял. *Он отнял у тебя всё*, — шептал голос, пока Норен пытался заснуть. *Отец. Он отнял детство, отнял мать, отнял веру в мир. Он дал тебе только эту проклятую кровь и шрамы. А потом ушёл. И вернулся, когда тебе было уже всё равно. И все ему простили. А ты? Что ты получил? Ты получил обязанность. Бремя. Эту дыру в груди. Он счастлив с Мисако. У Ллойда есть будущее. А у тебя? Только эта рана, которая растёт.* Однажды ночью голос стал слишком громким. Норен встал с постели, его движения были скованными, неестественными. Глаза под полуопущенными веками светились тусклым, больным фиолетовым светом. Он не шёл — он плыл сквозь тёмные коридоры монастыря, прямо к покоям Гармадона. Он толкнул дверь, и та с грохотом распахнулась. Гармадон, дремавший в кресле у камина, вздрогнул и вскочил. — Сын? Что случилось? Норен остановился перед ним. Его лицо было маской спокойствия, но в глазах бушевала буря обид, которым было двадцать лет. — Отдай, — сказал он тихо. — Что? — Всё. Всё, что ты у меня отнял. Моё детство. Мою веру. Мою... лёгкость. Ты забрал это, когда надел на себя маску Повелителя и ушёл в тьму. Отдай назад. Я требую. — Его голос начал набирать силу, становиться громче, резче. — Ты думаешь, достаточно просто вернуться и сказать «прости»? Где мои годы, отец? Где моя жизнь, которую я прожил в страхе и одиночестве, пока ты тут собирал армии? ОТДАЙ! Он бросился на Гармадона не как мастер Ветра, а как разъярённый зверь, полный неконтролируемой, тёмной энергии, которая вырвалась наружу вместе с его криком. Его удары были хаотичными, но невероятно сильными, пропитанными той самой унаследованной тьмой, что жила в них обоих. Гармадон отшатнулся, приняв первый удар на предплечье. Боль пронзила кость — это была не просто физическая сила. Это была сила отчаяния, и она била больнее любого клинка. — Норен! Очнись! Это не ты! — ЭТО Я! — заревел Норен. — Тот, кого ты создал! Твоё наследие! Они сшиблись в центре комнаты. Гармадон старался не причинять вреда, только парировал, сдерживал. Но ярость Норена, подпитываемая меткой, была чудовищной. Мебель летела вдребеззь, каменный пол трескался под их ногами. Наконец, Гармадон, видя, что иначе не остановит сына, собрал волю. Он не выпустил разрушительную волну. Он создал *давление* — сконцентрированную, тяжелую ауру чистой воли, которая обрушилась на Норена сверху, как гигантская невидимая ладонь, и вжала его в пол. Норен рухнул на колени, потом на живот, не в силах пошевельнуться, только тяжело, с хрипом дышал. Фиолетовый свет в его глазах погас, сменившись шоком и болью. Гармадон, тяжело дыша, опустился рядом. Он положил руку на спину сына, и его пальцы почувствовали неестественный холод, исходящий от того места, где была скрыта метка. — Брат, — позвал он Ву, появившегося в дверях с посохом наготове. — Его надо лечить. Не подавлять. Лечить. Иначе мы потеряем его. Эта штука... она не просто физическая. Она ест его душу. *** На следующий день Ву, после долгих раздумий и консультаций с древними манускриптами, решился на отчаянный шаг. В охраняемом подвале монастыря, в круге из соли, серебряной пыли и горящих благовоний, он провёл ритуал вызова. Не для того чтобы освободить дух, а чтобы *поговорить* с ним. Воздух стал ледяным, и в центре круга заколебался знакомый болотный туман, приняв смутные очертания Морро. — Ву... — прошипел дух. — Смело. И глупо. Что ты хочешь? — Что ты сделал с моим племянником? — спросил Ву прямо, его голос не дрогнул. — Эта метка. Как от неё избавиться? Морро засмеялся, звук был похож на скрип ржавых петель. — Я ничего не «сделал». Я лишь... посеял семя. В благодатную почву. Его древняя, искажённая сущность и его наследственная тьма — идеальный компост. Метка — это не я. Это *дверь*. Дверь для того, что сильнее меня. Для того, что спало. А теперь просыпается. И когда она откроется настежь... он станет совершенным проводником. Исцеления не существует, Ву. Есть только поглощение. Туман рассеялся. Ответ был хуже, чем они боялись. Это был не просто якорь призрака. Это был катализатор для чего-то большего. Тем временем Сая пыталась достучаться до Норена. После инцидента с отцом он замкнулся в себе ещё больше. Он не отталкивал её, но его объятия были механическими, его взгляд часто отсутствовал. — Норик, поговори со мной, — умоляла она, обнимая его сзади, когда он смотрел в окно. — Не носи это в себе. — Не о чем говорить, — отвечал он, но его рука дрожала, когда он накрывал её руку своей. — Я справлюсь. — Ты не должен справляться один! Мы команда! Твоя семья! — Семья... — он произнёс это слово так, будто оно было ему незнакомо. *** Для Ллойда же мир раскололся на два. Была Харуми, которую он видел наедине — нежную, ласковую, внимательную. Она слушала его сомнения о Норене, гладила его по руке, целовала в щёку и шептала: «Ты должен быть сильным. Для него. Возможно, его путь... другой. Может, ему нужна не помощь, а покой.» Её слова были обёрнуты в заботу, но внутри несли холодное семя — принятие возможной потери Норена. А для других Харуми была гадкой, расчётливой. Она ловила на себе взгляды ниндзя и отвечала на них вежливой, но ядовитой улыбкой. Она «случайно» роняла намёки о нестабильности Норена при посторонних, о бремени, которое он представляет для команды. Она была идеальным диверсантом, разъедающим их единство изнутри. Однажды вечером Норен, не в силах выносить давящую атмосферу монастыря, решил уйти. Ненадолго. В горы, к старой заставе, где когда-то служил стражем. Там была тишина. Настоящая. Он уже собирал небольшой рюкзак в своей комнате, когда его острый слух уловил шорох не с той стороны коридора. Шорох был из комнаты Ллойда. Он бесшумно вышел и заглянул в полуоткрытую дверь. В комнате при свете луны он увидел Харуми. Она не просто ждала Ллойда. Она быстро, профессионально обыскивала стол, заглядывала в ящики, проводила рукой под кроватью. Её лицо было сосредоточенным, холодным, все следы нежности испарились. Ярость, холодная и чистая, затопила Норена. Он вошёл. — Ищешь что-то конкретное? Или всё подряд сгодится? Харуми вздрогнула и резко выпрямилась. На её лице на миг мелькнула паника, но тут же сменилась ледяным спокойствием. — Норен. Я... я искала ручку Ллойда. Он просил её оставить. — Руку он тебе оставил, — сказал Норен, медленно приближаясь. Его голос был тихим и опасным. — А ты ищешь что-то другое. Ключи? Карты? Информацию о нашей защите? Он был уже рядом. Его взгляд упал на её шею. Под воротником платья мелькнула тонкая серебряная цепочка. Не украшение. На ней висел маленький, тёмный кристалл, который слабо пульсировал в такт... в такт его собственной метке. Он двинулся быстрее, чем она успела среагировать. Его рука рванулась вперёд, схватила цепочку и дёрнула. Звонкий щелчок — застёжка не выдержала. Харуми вскрикнула, отпрянув. Она метнулась к окну, но Норен блокировал путь. — Что это? — он сжал кристалл в кулаке, чувствуя его леденящее, знакомое зудение. — Отдай! Это моё! — в её голосе прозвучала настоящая, неконтролируемая ярость. В этот момент в дверь влетел Ллойд, прибежавший на крик. За ним появились другие, разбуженные шумом. — Что происходит? Норен! Отпусти её! Норен посмотрел на брата, потом на кристалл в своей руке. Он видел в глазах Ллойда не понимание, а обвинение. Снова. Всегда. Он разжал кулак и с силой швырнул цепочку с кристаллом на пол к ногам Ллойда. Тот клинком звякнул о камень. — Спроси у своей нежной девушки, что она искала в твоих вещах. И что это за штука, которая резонирует с тем дерьмом, что сидит во мне. — Голос Норена был полон горькой, сокрушительной усталости. Ллойд поднял цепочку. Кристалл был холодным и неприятным на ощупь. Он посмотрел на Харуми. Она стояла, прижимая руку к шее, её глаза были полы слёз — искусственных или настоящих, было не понять. — Он напал на меня, Ллойд! Я просто ждала тебя! Он сошёл с ума! — Да, — тихо сказал Норен, и в его голосе не осталось ничего, кроме пустоты. — Я сошёл с ума. И знаешь что? Норену Гармадону... мне... не надо было даже рождаться. Без меня всё было бы проще. Отец, может, и не стал бы монстром, если бы не было такого горе-сына, как я, напоминающего ему о прошлом. У тебя была бы нормальная семья. У них, — он махнул рукой в сторону появившихся в дверях Кая, Джея, Коула, — был бы один нормальный лидер, а не два вечно конфликтующих брата-урода. Без меня всем было бы... спокойнее. Он повернулся и пошёл прочь, на ходу подхватив свой рюкзак. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как свинец. Ллойд стоял, сжимая в руке холодный кристалл, разрываясь между криком брата и слезами девушки, которую, как ему всё яснее становилось, он не знал вовсе. Норен вышел из монастыря в ночь. Он прошёл уже довольно далеко по горной тропе, когда услышал за собой быстрые шаги. Он не обернулся. Он знал, кто это. Сая догнала его, запыхавшаяся, и, не говоря ни слова, обвила его сзади, прижавшись лицом к его спине. — Не уходи, — её голос дрожал. — Пожалуйста, Норик, не уходи. Без тебя я... я не смогу. Они не смогут. Он остановился, но не обернулся. — Сможешь. Они все смогут. Ниндзя... они сильны. У них есть Ллойд. У них есть друг друга. Они переживут и не такое. — А я? — она обошла его и встала перед ним, заглядывая в глаза, в которых она искала хоть искру того человека, которого любила. — Я не ниндзя. Я — твоя Сая. И без тебя мне некуда идти. Потому что мой дом — там, где ты. Даже если это дом на краю пропасти. Не оставляй меня одну в этом доме. Он смотрел на неё, на её лицо, освещённое лунным светом, на глаза, полные любви и такого неподдельного страха, что ледяная броня вокруг его сердца дала трещину. Он медленно опустил рюкзак на землю, поднял руки и прижал её к себе, опустив лицо ей в волосы. — Я не хочу тебя тащить за собой в эту тьму, — прошептал он. — Ты не тащишь. Я иду сама. Рядом. Всегда. Он не вернулся в монастырь той ночью. Но он и не ушёл в горы. Они сидели на холодном камне у тропы, и она просто держала его за руку, а он смотрел в звёзды, чувствуя, как её тепло медленно оттаивает тот ледяной ком, что сдавливал ему горло. Он не был исцелён. Тень внутри всё ещё росла. Но пока её рука была в его, у него был якорь. Маленький, хрупкий, человеческий якорь в бушующем море его личного кошмара. И этого пока что хватало, чтобы не утонуть.