Часть 14. Цена крови

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. Её нарушал только тяжёлый, хриплый выдох Какаши и предсмертные подёргивания кабана. Воздух стал густым и медным от запаха крови. — Ты... — Какаши попытался встать и резко опустился обратно, схватившись за голень. Сквозь разорванную ткань брюк зияла глубокая рваная рана, оставленная клыком, когда зверь сбивал его с ног. — Чёрт. Сакура сидела на земле, не в силах оторвать взгляд от торчащей из глаза кабана палки. Её пальцы, ещё помнившие отдачу от удара, дрожали. В горле стоял ком и желчь, а в ушах всё ещё звучал тот самый влажный хлюпающий звук. Она впервые убила. Не насекомое, не краба. Животное. Большое, живое, яростное. — Сакура! — его голос, резкий и срывающийся от боли, вывел её из ступора. — Жгут. Сейчас же! Его приказ, отточенный годами командования, сработал лучше любого успокоительного. Она метнулась к нему. Сознание переключилось на «автопилот» — тот самый, что включался в операционной при виде тяжёлой травмы. Шок никуда не делся, но он ушёл глубоко внутрь, придавленный профессиональной необходимостью. — Держи, — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Она, не задумываясь, с силой дёрнула и оторвала широкую полосу от подола своего и без того изодранного платья. Её пальцы, липкие от чужой крови, ловко и быстро наложили импровизированный жгут выше раны, останавливая пульсирующее кровотечение. Какаши, стиснув зубы, наблюдал за ней. Его собственный шок был иного свойства. Он видел, как она, секунду назад бледная и почти лишившаяся чувств от ужаса, в долю секунды мобилизовалась. Не застыла. Не закричала. Не убежала. Она сделала то, что нужно. Чётко. Холодно. Эффективно. Он снова видел перед собой не просто цель или испуганную девушку, а коллегу. Человека, который в критической ситуации не подвёл. Женщину, которая только что спасла ему жизнь ценой собственного душевного спокойствия. — В лагерь, — прошипел он, пытаясь опереться на здоровую ногу. — Надо... добраться. Она кивнула. Её лицо было осунувшимся и пустым, но действия оставались точными. Сакура подставила плечо, взяв на себя часть его веса. Двое окровавленных, хромающих людей, поддерживая друг друга, начали мучительный спуск с выступа, оставив позади тушу кабана и так и не собранный сигнальный костёр. Она старалась идти чуть впереди, принимая на себя нагрузку, чтобы ему было проще спускаться, пока он почти волочил раненую ногу. Дорога до лагеря казалась вечностью. То, что утром заняло двадцать минут, теперь растянулось на добрый час. Она украдкой смотрела на его лицо, залитое потом и искажённое гримасой боли. Сакура боялась, что с каждым шагом, когда он вынужден наступать на ногу, он теряет слишком много сил. Но прибавить шаг — значило причинить ещё больше страданий. По пляжу идти было тяжелее всего: песок, несмотря на повязку, мог забиться в рану и вызвать заражение. Удерживая его руку, перекинутую через плечо, она сжимала пальцы вокруг его запястья, отмеряя пульс всю дорогу. Частый, нитевидный, он отдавался в подушечках её пальцев. Ей казалось, она буквально чувствует, как с каждым ударом его лицо становится бледнее, а её собственная тревога — острее. Они брели по песку, два израненных силуэта на фоне безразличного океана, связанные теперь не только необходимостью, но и пролитой кровью. Когда вдали показался их жалкий навес, последние силы покинули его. Нога превратилась в огненный шар боли, а мир поплыл перед глазами. Он не успел предупредить её — тело внезапно обмякло, и он рухнул, увлекая её за собой на горячий песок. Они лежали среди спутанных конечностей и хриплого дыхания. Сакура, оглушённая падением, на секунду замерла, чувствуя, как его тяжёлая рука бессильно придавила её спину. Потом инстинкт снова взял верх. — Какаши! — её голос сорвался на крик. Она откатилась от него, встала на колени. Руки снова потянулись к его голени, проверяя жгут. Кровь сочилась, но не хлестала. Хороший знак. Плохим знаком было его лицо — землисто-серое, с синевой под глазами, и слишком частое, прерывистое дыхание. Шок. Кровопотеря. Боль. Она оглянулась на лагерь, до которого оставалось ещё метров пятьдесят. Пятьдесят метров, которые сейчас казались непроходимой пустыней. Она не могла тащить его на себе. — Держись, — прошептала она, хватая его под мышки и пытаясь оттащить хотя бы в тень ближайшей пальмы. Песок забивался под ногти, в его рану, в её собственную дрожь. — Просто держись. Мы почти дома. Он не ответил. Глаза были закрыты, но пальцы судорожно сжали её запястье, когда она сдвинула его с места. Маленький, безмолвный знак того, что он всё ещё здесь. С ней. И в этот момент она поняла, что их ад сменился новым кругом. Теперь она была не его ответственностью. Теперь она была единственной, кто мог его спасти. Последние пятьдесят метров до лагеря стали для Сакуры адом, растянутым в бесконечность. Она тащила его, цепляясь пальцами босых ног за песок, чувствуя, как каждый мускул в её теле кричит от напряжения. Его почти полное безразличие было хуже, чем стоны. Наконец они оказались под сенью их навеса. Она не позволила себе ни секунды на отдых. Рывком, используя остатки сил, она закинула его раненую ногу на тот самый плоский булыжник, что служил им столом, обеспечив отток крови. Его тело обмякло на одеяле из листьев. И тут её взгляд упал на его руки. Сильные, с длинными пальцами, способные на нежность лжи и на точность убийства. Руки, которые могли в любой момент, в приступе боли или паники, свести на нет все её усилия, вырвать инструмент, усугубить травму. Мысль родилась мгновенно, подсказанная не страхом, а холодной врачебной логикой. Фиксация пациента в состоянии аффекта. Прежде чем страх или сомнение могли остановить её, она перешагнула через него и резко опустилась сверху, сев на него спиной к его лицу. Своими бёдрами — на его живот, спиной — к его голове. Она зажала его запястья своими коленями, прижимая их к земле со всей силой, на которую была способна. Поза была унизительной для них обоих, но абсолютно эффективной. Он был обездвижен. — Не двигайся, — её голос прозвучал низко и хрипло, не оставляя пространства для возражений. — Если дёрнешься, будет только хуже. Она не видела его лица, но почувствовала, как его тело на мгновение окаменело под ней от шока и ярости. Слышала его прерывистый, свистящий вдох. — С ума сошла... — прошипел он, и в голосе впервые зазвучала не боль, а чистая, кипящая ярость унижения. — Замолчи, — отрезала она, и её голос был ледяным и ровным, как скальпель. — Дёргаться — значит рвать рану. Умрёшь от потери крови. Выбирай. Угроза сработала. Напряжение в его руках под её коленями сменилось вынужденным, дрожащим расслаблением. Капитуляция. 1. Оценка и решение. Только теперь, обезопасив себя от его сопротивления, она позволила себе осмотреть рану. Картина была хуже, чем она думала. Рваные края, видимые кусочки песка и земли, глубокий канал. Инфекция была неизбежна. Без антибиотиков — сепсис, гангрена, смерть. План кристаллизовался в её голове с пугающей ясностью. Хирургическая обработка. Сейчас же. 2. Подготовка инструментов. — Держи, — она сползла по его телу выше и расстегнув ремень, вытянула его через петлицы. — В зубы. Он не спорил. Послышался хруст сжатой кожи. Она сделала несколько глубоких вдохов, заставив тряску в руках утихнуть, и принялась за работу. Развела небольшой, но жаркий костёр. Прокалила лезвие его ножа до синевы. Приготовила прокипячённую в их «кастрюле» воду. 3. Операция. — Начинаю, — предупредила она коротко. Первый контакт пропитанной кипятком тряпки с раной заставил всё его тело дёрнуться в её импровизированных тисках. Глухой, сдавленный стон вырвался у него из груди. Её собственное сердце бешено колотилось, но руки оставались твёрдыми. Она работала быстро и методично, как на конвейере в реанимации. Промывала. Поддевала кончиком ножа и вытаскивала песок и мелкие камушки. Иссекала размозжённые, нежизнеспособные края плоти. Он не кричал. Он издавал хриплые, короткие выдохи, его пальцы вцеплялись в песок, а тело под ней вздрагивало в такт каждому её движению. От него пахло потом, кровью и дикой, животной болью. 4. Момент истины. В самый сложный момент, когда пришлось глубоко проникнуть в рану, он зарычал и попытался выдернуть руку. Инстинкт самосохранения пересилил разум. Сакура, не прерывая работы, лишь сильнее сжала его запястья коленями, пригвоздив к земле. — Лежать! — её крик прозвучал как удар хлыста, не оставляя сомнений в том, кто здесь главный. — Я сказала: не двигаться! И он сдался. Словно все силы покинули его, и он погрузился в пучину боли, доверив своё тело этой хрупкой, но несгибаемой девушке, которая сидела на нём верхом и спасала ему жизнь ценой его собственного достоинства. Когда она наложила последний тугой слой повязки поверх раны, с его губ сорвался облегчённый, прерывистый вздох. Она медленно, как во сне, поднялась с него, отступила на шаг и только тогда позволила себе дрожать. Он лежал на спине, закинув руку на лоб, тяжело и хрипло дыша. Его лицо было залито потом и искажено гримасой, но когда его взгляд встретился с её, в нём не было ни ярости, ни ненависти. Было пустое, бездонное изумление и... что-то, отдалённо похожее на уважение. Она отвернулась, подошла к кустам ведущих к ручью, и её вырвало снова. Её трясло уже не от страха, а от колоссального нервного напряжения. Она только что провела полевую операцию без анестезии человеку, который должен был её убить. И победила. Теперь он — её пациент. Её самая сложная и опасная миссия. И она не собиралась его терять. Потому что врач в ней был сильнее, чем жертва. И потому что в этой чудовищной ситуации он стал её самой страшной и самой главной ответственностью. Тьма затянула его, как густой, вязкий мазут. Боль в ноге превратилась в отдалённый, пульсирующий гул. А потом его не стало. Вместо этого был свет. Ослепительный, чистый, безжалостный белый свет, заливший всё вокруг.

***

Он стоял на коленях, но не чувствовал под собой земли. Только эту всепоглощающую белизну. И перед ним — он. Сакумо Хатаке. Не в крови и грязи, как в тот день, когда Какаши нашёл его в кабинете, а каким он помнил его из раннего детства — высокий, спокойный, с усталыми, но добрыми глазами. Он стоял в своём старом хаори, который надевал на праздничные фестивали, и белый свет исходил от него самого. — Отец... — голос Какаши прозвучал чужим, голосом того мальчика, который ещё не знал, что такое предательство и вина. — Сын, — Сакумо смотрел на него без осуждения. С бесконечной печалью. — Ты снова один. — Я... я провалил задание, — выдохнул Какаши, и груз всех его провалов, всех смертей, что лежали на нём, разом навалился с невероятной тяжестью. — Задание? — Сакумо мягко покачал головой. — Разве в этом был смысл? Убить невинную? Ради чего? Ради денег? Ради призрака долга перед системой, которая сломала и тебя, и меня? Какаши не находил слов. Все его оправдания, вся его циничная философия рассыпались в прах перед этим простым вопросом. — Она... она жива, — пробормотал он, и это прозвучало как признание в самом страшном преступлении. Не в том, что не убил, а в том, что позволил ей жить. — Я знаю, — Сакумо улыбнулся, и в его улыбке была бездна прощения, которой Какаши никогда не мог себе позволить. — Она сильная. Как и ты. Но ты всегда выбирал одиночество. Потому что это проще. Потому что так не будет больно. Он сделал шаг вперёд, и свет вокруг него стал ещё ярче. — Но посмотри на неё сейчас, сын мой. Она не отступила. Она борется за тебя. Не потому что должна. А потому что может. Потому что в ней есть то, что мы с тобой... похоронили. — Я не могу... — голос Какаши сорвался. — Я не могу доверять. Не могу... — Страх, — тихо сказал Сакумо. — Не вина. Не долг. Просто страх. Боязнь снова почувствовать. Боязнь снова потерять. Белый свет начал поглощать его отца, растворяя его очертания. — Выбор за тобой, Какаши. Остаться в белом свете одиночества... или очнуться в её мире. В мире, где за тебя готовы бороться. — Отец! Но Сакумо уже не было. Только эхо его последних слов и ослепительная, одинокая белизна.

***

Какаши резко рванулся, пытаясь вдохнуть, и его вытолкнуло из забытья волной огненной боли в ноге.Он лежал в лагере. Была ночь. Пахло дымом, солёным воздухом и... отваром из трав. И он увидел её. Сакуру. Она сидела рядом, склонившись над его ногой, и меняла повязку. Её лицо в свете костра было бледным и сосредоточенным. На её щеке застыла та самая запёкшаяся капля его крови. Он смотрел на неё, и эхо сна — голос отца — всё ещё звучало в нём: «...или очнуться в её мире. В мире, где за тебя готовы бороться». Но реальность была беспощадна. Боль в ноге вспыхнула с новой силой, пульсируя в такт ударам сердца. Он почувствовал, как мышцы спины сводит судорогой, а тело начинает непроизвольно выгибаться. Кожа на голени натянулась до предела, под напором его собственного конвульсивного движения. — Нет... — прохрипел он, пытаясь удержать контроль, но разум снова начал тонуть в сером тумане болевого шока. — Не смей... Сакура вздрогнула, заметив, как он забился в тисках приступа. В её глазах мелькнуло мгновенное, тяжёлое решение. Она знала: если он не затихнет сейчас, он разорвёт всё, что она собирала по кусочкам. Она метнулась к аптечке. Её пальцы дрожали, когда она извлекала последнюю, бережно хранимую ампулу. Она не колебалась. Быстрым, точным движением она вогнала иглу в его плечо. Какаши почувствовал холодный укол, а затем — знакомое, ватное, предательское тепло, начавшее растекаться по жилам. Оно притупляло огонь в ноге, пломбировало страх и затягивало сознание обратно в вязкую черноту. Последним, что он запомнил перед тем, как окончательно провалиться в наркотическое забытьё, был её взгляд — уже не сочувствующий, а суровый и непреклонный. Взгляд человека, который принял право решать за него. Тьма сомкнулась над ним снова.