Мир без звука

Крысоград. Дело № «Мир без эха». Досье на объект «Соня». Соня жила в параллельной реальности. Прямо здесь, в той же клетке, что и все, но за звуконепроницаемым стеклом. Она была хаски — пёстрая, как Шушара в будущем, но её мир был лишён чего-то фундаментального. Звука. Её вселенная состояла из вибраций, резких движений и зубов. Она не слышала ни предостерегающего писка Ларисы, ни успокаивающего ворчания Вари, ни даже скрипа прутьев под лапами Глеба наверху. Она видела, как другие открывают рты, и для неё это было немое оскаливание, «сушение бивней» — непонятная, возможно, враждебная мимика. Поэтому её главным инструментом познания стали укусы. Особенно она любила задние лапы. Сидя внизу, она могла методично, через прутья нижнего этажа, тяпнуть за выступившую конечность любую, кто проходила наверху. Это не была злоба. Это был вопрос, посланный в пустоту. «Ты кто? Ты твёрдый? Ты живой? Отреагируй!». Она ждала ответа. Но ответа не приходило — только резкий рывок, вибрация от одёргивания лапы. Или моё вмешательство. Потому что со мной, с Хранителем, всё было иначе. На руках она была счастлива. Она впивалась в рукав, забиралась на плечо, тыкалась влажным носом в шею. Мои руки давали ей не звук, а то, что было важнее: предсказуемость. Тепло, давление, знакомый запах. Твёрдые, неисчезающие контуры. В моих объятиях её мир обретал хоть какую-то стабильность. Все вокруг недоумевали: как так — кусает своих, а к гигантским рукам тянется? Но я — Хранитель. Я очень быстро поняла. Она не отзывалась на имя. Не вздрагивала от хлопка. Не оборачивалась на шорох пакета. Её писк был монотонным, невыразительным, как сирена с вышедшим из строя модулятором. Она пищала, но не знала, что издаёт звук. Её голос был для неё такой же вибрацией в горле, как и всё остальное. Была у неё и другая, тёмная глава. Её однажды посадили к Глебу. Добрый, ласковый Глеб, живший в одиночестве наверху. Что она почувствовала тогда? Вибрацию его шагов? Запах? Соня родила крысят. Но её мир был миром тишины и тьмы (позже она ослепла). И её потомство, появившееся в этой изоляции, не смогло в него вписаться. Крысята не выжили. Это была не личная трагедия в человеческом понимании. Это был ещё один эксперимент вселенной, который не удался. Ещё одна попытка связи, оборвавшаяся в самом начале. Она прожила недолго. Ослепла. Её мир сузился до обоняния, осязания и памяти о вибрациях. А потом и они угасли. Соня не была злой. Она была потерянной. Посланцем из мира, где нет эха, в мир, построенный на звуке. Её укусы — это крики в беззвучной пустоте. Её радость на моих руках — молчаливая молитва к единственному постоянному гиганту в её калейдоскопе непонятных теней. Она оставила после себя не легенду, а вопрос. И шрам на лапе у Ларисы. И тихую, невысказанную грусть у того, кто пытался быть для неё проводником в мир, который она так и не смогла услышать.