Safe Haven

Первый крик разрезает воздух. — Налево! — кричит Намджун, отшвыривая ящик, освобождая тебе путь. Лёгкие пылают, перед глазами рассыпаются звёзды. Вой сигнализации брошенной машины — уже ничьей — сливается с шарканьем ног по асфальту. За спиной нарастает голодный хор: влажный, животный, неумолимый. — Там дверь! — Джису указывает на витрину магазина. Стекло затянуто паутиной трещин, надпись от руки «ЗАКРЫТО» выглядит почти издевкой. Ты дёргаешь ручку. — Заклинило… — Давай же! — Юна взмахивает ломом. Стекло визжит и поддаётся. Ханни уже тянет тебя внутрь — ладони скользкие от пота. Чимин ныряет последним, а Намджун с Джином заваливают пролом торговым автоматом. С другой стороны раздаётся стон — низкий, протяжный, пробирающий до костей. — Считаемся, — выдыхает Джин. — Все шестеро, — Намджун быстро окидывает вас взглядом. — Тележку потеряли. Чёрт. Ханни дышит слишком часто: — Мы… справимся… сегодня… просто… нужна вода. Чимин сжимает её плечо: — С нами всё будет в порядке. Мы всегда… Торговый автомат подаётся вперёд на дюйм. На стекле остаются кровавые отпечатки пальцев. Снова — скрежет ногтей. Вы отступаете вглубь магазина, к пыльным проходам и опрокинутым коробкам из-под хлопьев. — Ты в порядке? — Чимин смотрит на твоё колено. Ты опускаешь взгляд. Порез — там, где задела бордюр. Яркая кровь медленно сочится. — Нормально, — лжёшь ты. — Дай посмотрю, — Джин уже роется в рюкзаке, где бинта, конечно, нет. — Его нет, — напряжённо говорит Джису. — Он был в тележке. Автомат снова двигается. — Они учуяли нас за несколько кварталов, — цедит Юна. — Мы должны были свернуть на Девятую, как я говорила. Намджун качает головой, волосы прилипли ко лбу: — Девятая давно в огне. Мы бы уже стали пеплом. Автомат содрогается. Сердце уходит в пятки. — Назад! — командует Джин. — Через склад. Там должен быть запасной… Дверь кладовой распахивается прежде, чем вы успеваете сделать шаг. В тусклом свете он выглядит как миф из старого мира: широкие плечи, чёрная куртка в потертостях и заплатах, волосы падают на глаза. В руке — топор. На лезвии кровь. Не его. — Эй, — говорит он так, будто собирается спросить время. — Баррикада — полный отстой. Мило, но глупо. Юна поднимает лом: — Кто ты, чёрт возьми?.. — Чонгук, — его взгляд скользит по группе и замирает на тебе. Словно он увидел нечто невозможное. — У тебя идёт кровь. Намджун инстинктивно становится перед тобой: — Мы тебя не знаем. Чонгук кивает — спокойно, без обиды: — Верно. Зато у вас есть… — он бросает взгляд на автомат, — секунд тридцать. Нет, двадцать три. И вы вот-вот лишитесь своей импровизированной баррикады. В переулок ведёт служебный коридор — там будет полно зомби. Или… — уголок его рта приподнимается, будто он знает шутку, понятную только ему. — Мы можем пойти другим путём. Он с глухим стуком роняет спортивную сумку. Внутри — мотки проволоки, отвёртка, две светошумовые гранаты и, Джису невольно задерживает дыхание, бутылки с водой. — Откуда это у тебя? — шепчет Ханни. — Костко, — невозмутимо отвечает он. — Купи один апокалипсис — получи два бесплатно. Передние стёкла дрожат. Где-то раздаётся крик — пронзительный, голодный. Ты вздрагиваешь. Взгляд Чонгука возвращается к тебе. В нём вдруг становится тихо и тепло — словно он удерживает тебя одним лишь вниманием. — Ладно, команда, — говорит он, ни к кому не обращаясь напрямую. — Надо выбираться. Ты, — он указывает на Джина, — продолжай давить на её колено. Ты, — взгляд скользит к Намджуну, — следи за людьми. Если кто-то падает — кричишь, а не шепчешь. Шёпот — для секретов, не для выживания. — И кто тебя назначил главным? — огрызается Юна. Чонгук отвечает быстрой вспышкой улыбки, обнажая зубы: — Потому что, если стоять на месте, умирают. Он уже у стены. Короткими, уверенными движениями нащупывает шпильки. — Три шага назад. Топор входит в гипсокартон легко, почти лениво — как нож в масло. Взметается пыль. Он вычерчивает квадрат, затем бьёт ногой, и сквозной, ледяной ветер ударяет по ногам. За спиной трещат витрины: мертвецы наваливаются сильнее, дюжина тел давит одновременно. — Уходите, — говорит он. Это звучит как обещание. — Я последний. — Черта с два… — начинает Намджун. Но Чонгук уже в движении: он выдёргивает чеку зубами, и граната исчезает под торговым автоматом. — Прикройте уши. Взрыв — как солнце, запертое в консервной банке: белый свет, белый звук, орда захлёбывается в хаосе. Чонгук — это чистое движение и сила. Он валит автомат набок, стискивая топор и размахивая им, словно косой. Он кажется нереальным. Он кажется самой неизбежностью. — Сейчас. Его рука ложится тебе на локоть — быстро, точно, направляя. — Иди. Не останавливайся. Снаружи переулок завален кирпичами и вонючим мусором. Двое ходячих медленно оборачиваются, дёргая головами. Чонгук оказывается рядом прежде, чем Намджун успевает среагировать: два быстрых удара, влажных и глухих. Тела падают на асфальт. Он толкает мусорный контейнер, запечатывая проход. — Слева чисто, — говорит он так легко, будто комментирует погоду. — Откуда ты знаешь? — Юна с трудом переводит дыхание. — Потому что я пришёл оттуда, — отвечает он, уже осматривая крыши. — Минут десять назад. Вы не единственные, кто решил сегодня прогуляться. Ты не знаешь, когда именно начала ему доверять. Осознаёшь это лишь в тот момент, когда ноги сами двигаются, стоит ему сказать «двигайся», и тело безоговорочно верит, когда он говорит: «Я держу тебя». Его ладонь не покидает твоего локтя — поддерживающее давление, когда ты пошатываешься. Его внимание ощущается странно: как рука на горле и как одеяло одновременно. К тому времени, как Чонгук открывает металлическую дверь прачечной самообслуживания, у тебя дрожат ноги. Внутри — ряды безмолвных машин, похожих на бледные раскрытые рты. Коробки с моющими средствами рассыпались в меловую пыль. Он задвигает засовы и только потом смотрит на твоё колено — так, словно теперь это разрешено. — Сядь, — говорит он мягко. Ты подчиняешься. Джин приседает рядом, его пальцы замирают в воздухе, оценивая рану. Чонгук уже достаёт из сумки бинт и маленькую коричневую бутылочку. — Подожди… — начинает Чимин. — Это… где ты вообще… — Набег на аптеку, — отвечает Чонгук, не отрывая от тебя взгляда. — Будет больно. — Сейчас всегда больно, — говоришь ты, пытаясь разрядить напряжение. Он улыбается коротко, криво: — Не так. Антисептик жжёт, будто кожу поджигают изнутри. Ты втягиваешь воздух сквозь зубы. Его свободная рука накрывает твою — твёрдо, неотвратимо, как гравитация. — Дыши со мной, — шепчет он. — Вдох на четыре. Выдох на шесть. Он считает тихо, удерживая ритм, как якорь. Ты цепляешься за его голос, пока комната снова не наполняется светом. — Всё, — говорит он. Повязка ложится аккуратно, почти профессионально. Большой палец на мгновение задерживается у края бинта — жест, похожий на обещание, смысла которого ты пока не понимаешь. — С тобой всё будет в порядке. Намджун прочищает горло. — Спасибо, — говорит он осторожно, но без фальши. — Мы… в долгу перед тобой. — Долги — штука коварная, — легко отзывается Чонгук и, наконец, отпускает твою руку. Отсутствие его прикосновения ощущается странно — будто по позвоночнику пробегают мурашки. Он выпрямляется и оглядывает помещение, словно вычерчивая его в голове: углы, входы, слабые места. — Переночевать здесь можно. Один главный вход, стекло — так себе. Есть запасной выход и люк на крыше. Я поставлю… — он на секунду замолкает, словно спотыкаясь о что-то личное. — Я могу закрепить верёвку. На случай, если придётся уходить быстро. — Ты давно здесь? — спрашивает Джин. Чонгук смотрит в окна, на темноту за стеклом. — Достаточно долго, чтобы понять, какие дома дышат, а какие — задыхаются. Его взгляд возвращается к тебе — тяжёлый, почти осязаемый. — И достаточно долго, чтобы найти вас. В комнате воцаряется напряжённая тишина. Ханни теребит сломанную молнию. Юна не сводит с Чонгука глаз, будто наблюдает за бомбой с часовым механизмом. — Мы… — Чимин вырывается вперёд, явно пытаясь разрядить воздух. — Мы раньше работали вместе. Все. В одном здании. Одна кофеварка на этаж, — он неловко машет рукой в сторону улицы. — До всего этого. Губы Чонгука смягчаются. — Наверное, это хорошо, — говорит он негромко. — Держаться друг за друга. — Его взгляд снова на тебе. — Знать, что есть плечо, на которое можно опереться. — Это не просто держаться, — отрезает Юна. — Мы — семья. Улыбка Чонгука говорит о том, что слово это ему знакомо. Где-то. Когда-то. — Конечно. — А у тебя есть кто-то? — спрашивает Намджун. — О ком ты заботишься? Чонгук двигает челюстью, словно перекатывая вопрос во рту. — Я не привязываюсь к людям, — пожимает плечом. — Обычно я выбираю одиночество. — Тогда зачем ты нам помог? — тихо спрашивает Джису. Ответ не приходит сразу. Чонгук стягивает перчатки — потёртые снаружи, гладкие изнутри — и аккуратно кладёт их рядом с сумкой. Так бережно, будто они значат для него больше всего остального. — Потому что вам нужна была помощь, — говорит он наконец. — Потому что я оказался рядом. Пауза. — И потому что иногда ты видишь что-то… — тише, почти для тебя, — ради чего стоит остаться. Ты смотришь на него, и в горле пересыхает. Комната вдруг кажется слишком маленькой: вы шестеро — слишком шумными, машины — слишком белыми, а Чонгук — слишком настоящим для этого пространства. Он первым отводит взгляд, кивая в сторону задней части прачечной: — Проверю люк. Кто-то пусть побудет со спящей красавицей. — Я не сплю, — говоришь ты. Он улыбается, словно рад этому. Чонгук поднимается по чёрной лестнице бесшумно — даже мёртвое здание не выдает его шагов. Намджун выдыхает. — Ну? — тихо спрашивает он. — Что думаете? — Удобно, — сразу говорит Юна. — Слишком удобно. Он появляется, знает все выходы, приносит воду, лекарства, ещё и шутит. Это что, спецпредложение? — Раньше каталоги доставляли неделями, — фыркает Чимин, стараясь выглядеть беспечным. — Этот уложился в пару минут. Джин смотрит на аккуратную повязку у тебя на колене. — Он знает, что делает. — Вот именно, — кивает Юна. — Интересно, откуда. — Некоторые учатся выживать, — сухо замечает Джису. — Не всякая компетентность — заговор. Юна переводит взгляд на тебя. — А ты что думаешь? Ты смотришь на бинт. Вспоминаешь кровь на костяшках его пальцев, топор, прислонённый к стиральной машине. Его руку поверх твоей — в тот момент, когда боль почти вырвала тебя из реальности. Как он вернул тебя обратно. Сердце бьётся, как кулак о рёбра. — Я думаю, — медленно говоришь ты, — что мы живы благодаря ему. — Это не ответ, — хмурится Юна. — На сегодня — ответ, — решает Намджун. Он проводит рукой по лицу, усталость прорезает его черты. — Ставим часовых. Баррикадируемся, как сможем. Завтра будем решать дальше. Раздаются шаги. Чонгук возвращается — так же тихо, как и ушёл. — На крыше чисто. Через два здания есть пожарная лестница — она выходит в переулок. Если впереди будет безопасно, сможем скакать по крышам, как в мюзикле, — он смотрит на Чимина. — Похоже, ты занимался танцами. Чимин невольно оживляется: — Так, баловался. Улыбка Чонгука снова мелькает на его лице — и тут же исчезает. Он отвинчивает бутылку с водой и, не спрашивая, протягивает её тебе. Ты колеблешься, но всё-таки берёшь. Пластик сминается в руке — звук, которого ты не слышала уже несколько дней. Он наблюдает, как ты пьёшь, будто запоминает твой вид вместо слов благодарности, будто этот момент подпитывает его. — Откуда ты взялся? — спрашивает Ханни, когда ты передаёшь бутылку ей. Чонгук прислоняется к стиральной машине, запрокинув голову. На секунду ты видишь его без улыбки: морщины, прорезанные голодом и бессонницей, подёргивание челюсти, когда он сглатывает. — Ничего особенного, — говорит он. — Сейчас везде ужасно. — Очень поэтично, — замечает Джису. — Зато правда, — он снова пристально смотрит на тебя. — Я услышал вас раньше, чем увидел, — он постукивает себя по уху. — Высокий крик. Не твой, — кивает на Чимина. — Твой. Чимин краснеет: — Там много всего происходило! — А потом я увидел тебя, — голос Чонгука становится тише, прерывается. — И решил, что не позволю этому дню стать для тебя последним. Юна что-то бормочет себе под нос: — Вот оно. Чонгук кротко смотрит на неё: — Ты бы предпочла, чтобы я сказал, что пришёл ради группы? — Предпочла бы, чтобы ты вообще ничего не говорил, — парирует Юна. — Юна, — предупреждающе говорит Намджун, и она закусывает губу, сердито замолкая. Чонгук пропускает её слова мимо ушей. Его внимание возвращается к тебе, словно ты — единственное, что сейчас имеет значение. — Тебе нужно поспать, — говорит он. — Шок иногда хорошо маскируется. — Я в порядке, — отвечаешь ты. — Ты дрожишь. Ты опускаешь взгляд и понимаешь, что это правда. Чонгук подходит ближе, приседает. Его голос смягчается до такой степени, будто он не хочет, чтобы его услышал кто-нибудь ещё. — Эй. Ты молодец. Ты бежала, когда нужно было. Ты выжила. Теперь можно отдохнуть. Отпусти вожжи. Ты киваешь — потому что он прав или потому, что его слова звучат убедительно. Он поправляет рюкзак под твоей головой, кладёт сложенную толстовку из своей сумки под твоё забинтованное колено с почти абсурдной осторожностью, словно мир вокруг не превратился в зубы и металл. — Я буду дежурить первым, — говорит он остальным. — Я всё равно сплю чутко. Чонгук лениво отдаёт честь и подходит к окнам, выходящим на улицу, где царствует ночь. Он стоит выпрямившись, с топором в руке, чуть склонив голову набок, прислушиваясь к чему-то, чего ты не можешь услышать. Ты хочешь держать его в поле зрения, пока не закроешь глаза — на всякий случай. Хочешь считать вдохи, как он считал твои. Сон овладевает тобой почти мгновенно. Ты просыпаешься от шёпота. — Ш-ш-ш, — выдыхает Чонгук так близко, что тепло его дыхания касается уха. В комнате по-прежнему темно, но теперь темнота серебрится: луна скользит по городу своими когтями. — Ты в порядке? — Да, — хрипишь ты; в горле першит. — Который час? — Середина ночи, — говорит он. — Час ведьм. Или кто у нас теперь главная нечисть? Чонгук протягивает бутылку. Ты пьёшь, а он снова смотрит, приоткрыв рот, словно постигая что-то сокровенное. — Тебе снился сон. — Плохой? — ты не помнишь. Он наклоняет голову: — Ты звала кого-то по имени. — Кого? Он печально улыбается: — Не меня. Ты смотришь на него пристально — потому что в том, как он это произносит, есть что-то, от чего пульс ускоряется. — Я тебя даже не знаю. — Узнаешь, — просто говорит он. А потом мягче, словно не может удержаться: — Я прослежу. Мимо окон что-то проносится — медленно, с глухим ударом. Чонгук не отводит от тебя взгляда. — Они не войдут, — говорит он. — Я им не позволю. — Почему? — слово срывается прежде, чем ты успеваешь подумать. — Почему я? Он выдыхает тихий смешок — лёгкий, как облачко пара зимой. — Потому что я искал причину, — говорит он. — Теперь она у меня есть. Раздаются шаги. Намджун садится, протирая глаза. Чонгук тут же выпрямляется и снова переводит взгляд на стекло. — Поменяемся, — говорит он. — Ты храпишь. — Только если умру. Губы Чонгука приоткрываются; Намджун мимоходом хлопает его по плечу — будто они старые друзья — и уходит в дальний конец комнаты. Когда Чонгук проходит мимо тебя, костяшки его пальцев касаются твоего запястья. Тепло поднимается вверх по руке — не лихорадочное, другое. Он не смотрит на тебя, когда шепчет, словно обращаясь к комнате, или к ночи, или к собственному терпению: — Спи. Я буду рядом, когда ты проснёшься. Ты думаешь, что это должно ощущаться как безопасность. Думаешь, что это должно звучать как предупреждение. Думаешь, что это может быть и тем и другим. За спокойствием Чонгука город незаметно перестраивается — словно шахматные фигуры, двигающиеся в промежутках между морганием. Где-то снаружи что-то стучит: один раз, затем ещё раз, по схеме, которую способен распознать только один человек. И в окне прачечной самообслуживания Чонгук наконец поднимает взгляд. В его глазах отражается темнота — как в глазах существа, которое научилось любить, наблюдая за волками. *** Ты спишь беспокойно. Каждый раз, когда просыпаешься, Чонгук стоит там — у тёмного окна прачечной самообслуживания, с топором, прислонённым к бедру. Лунный свет чётко очерчивает его профиль; волосы падают на глаза. Иногда ты ловишь его взгляд — он смотрит на тебя, когда думает, что ты спишь, и этот взгляд такой тяжёлый, что ты чувствуешь его даже во сне. Когда ты в последний раз выныриваешь из объятий Морфея, он сидит перед тобой на корточках и поправляет повязку на твоём колене. Его голос низкий — почти слишком мягкий для конца света. — Ты хорошо поработала сегодня. В горле пересыхает. — Разве? Его улыбка выходит кривой: — Ты всё ещё здесь, не так ли? *** Город превращается в пекло под полуденным солнцем. Вы перебираетесь с крыши на крышу, следуя за Чонгуком. Он движется так, будто выучил карту разрушений наизусть: всегда знает, какая лестница выдержит вес, в каком переулке ещё можно дышать. Засада случается, когда ты уже достаточно устала и мечтаешь только о тишине. Вы идёте по узкому переулку, когда они преграждают путь — сначала трое ходячих, потом пятеро, потом больше. Их плоть дряблая, раздутая; за ними тянутся нити слюны, руки протянуты вперёд, как у детей, просящих милостыню. — Чёрт! Джису спотыкается о трещину в асфальте и вскрикивает, когда чьи-то пальцы смыкаются на её лодыжке. Прежде чем Намджун успевает замахнуться, Чонгук уже рядом. Топор опускается с влажным хрустом, раскалывая череп, как гнилую дыню. Серое вещество разбрызгивается по стене переулка. Он даже не вздрагивает. Другой мертвец хватает тебя. Когти царапают бедро. В следующий миг ботинок Чонгука врезается ему в грудь, пригвождая к земле, а топор уходит так глубоко в череп, что застревает. С кряхтением он выдёргивает лезвие — с него капает кровь. — Налево! — рявкает он, таща тебя вперёд за локоть. Его хватка твёрдая, непреклонная; она направляет тебя ещё до того, как ты успеваешь осознать, что спотыкаешься. Раздаётся звук ломающейся кости — влажный, неумолимый. Кровь брызжет тебе на щёку. Ты захлёбываешься воздухом, но Чонгук прикрывает тебя своим телом, пока последний мертвец не затихает окончательно. — Ты в порядке, — говорит он, тяжело дыша. — Продолжай двигаться. Позже, когда вы позволяете себе минуту передышки в полуразрушенной лестничной клетке, Чонгук приседает перед тобой. Его пальцы медленно и тщательно стирают кровь с твоей щеки — так, будто он совершает нечто почти священное. Большой палец задерживается на коже слишком долго, а взгляд не отрывается от твоих глаз. — Ты не смотришь на меня, — бормочет он так тихо, что слышишь только ты. — Но я вижу тебя. *** В детском саду тихо. Повсюду — рисунки, карандаши и пыль. Ханни находит коробку с крошечными одеяльцами и сжимает одно из них, словно оно всё ещё пахнет детством. Когда Чонгук возвращается с вылазки — с синяком на челюсти и банками консервированных груш, — Юна смотрит на него волчьим взглядом. — Что случилось? — спрашиваешь ты. Он пожимает плечами, но на этот раз всё же объясняет: — Лестничная клетка. Думал, что там чисто. Один из них бросился на меня, поскользнулся на ступеньках и ударил по подбородку. Подобрался слишком близко, но я раскроил ему череп прежде, чем он успел укусить. Ты неосознанно тянешься к нему — большой палец почти касается синяка. Его взгляд смягчается; он наблюдает за этим движением. — Спасибо, — шепчешь ты. — За груши? — уголок его губ дёргается. — В любое время. Той ночью ты просыпаешься от шума дождя, бьющего по крыше. Чонгук сидит слишком близко. Его рука намеренно касается твоей; в темноте соприкасаются костяшки пальцев. — Ты опять разговаривала во сне, — шепчет он. Пульс учащается. — Что я говорила? — Снова не моё имя, — его губы складываются в горькую усмешку. — Но я это изменю. *** В улице перед детским садом есть что-то неправильное. Слишком тихо. Ты идёшь рядом с Чимином и Джином; Чонгук — рядом с тобой. И вдруг краем глаза замечаешь движение. Из боковой улицы высыпает толпа мертвецов — самая большая из тех, что ты видела за последние недели. Их челюсти открываются и закрываются, слюна свисает нитями. У одного из них челюсти нет вовсе: язык волочится по груди, когда он бросается вперёд. Мертвец врезается в тебя. Ты падаешь на спину; колено пронзает болью. Он склоняет к тебе лицо — дыхание горячее и прогорклое, зубы сломаны, но он всё равно рвётся вперёд. Ты кричишь. А потом топор Чонгука раскраивает ему череп, и мозги разбрызгиваются по твоей рубашке. Он поднимает тебя, сжимая так крепко, что на руке остаются синяки. Его голос низкий, опасный, пронзает панику, словно нож, рассекший масло: — Держись за мной. Убийства всегда жестоки, даже если убиваешь то, что уже давно мертво. Чонгук весь в крови, двигается словно в трансе. Тот мертвец, у которого не было челюсти, падает, корчась под его ботинком; череп проломлен до основания. Ты задыхаешься. Рука Чонгука ложится тебе на спину, поддерживая и подталкивая к двери. Внутри грудь разрывается от рыданий, которые ты не можешь сдержать. Он хватает тебя за запястье, прижимается лбом к твоему, заставляя смотреть на него. — Дыши, — приказывает он. Его голос смягчается, срывается. — Со мной. Вдох на четыре, выдох на шесть. Сделай это, детка. Посмотри на меня. Твои глаза расширяются при слове «детка». Но ты подчиняешься, и лёгкие начинают работать в такт с его дыханием. Его пальцы скользят вниз по твоему запястью, нащупывая пульс. — Не ходи на разведку без меня, — шепчет он. — Обещай мне. Твои губы дрожат, и ты киваешь. Он проводит большим пальцем по твоей коже, и что-то в его лице меняется — собственническое, требовательное. Юна наблюдает за вами с другого конца комнаты, её подозрение острое, как нож. *** Церковь, в которой вы прячетесь, пахнет плесенью и пеплом. Дождь барабанит по крыше. Ты наблюдаешь за происходящим из узкой ниши, сквозь треснувшее стекло, в которое пробивается лунный свет. Чонгук, бесшумный, как тень, ставит рядом с тобой жестяную кружку. — Чай, — говорит он. — Что-то вроде того. Ты делаешь глоток. На вкус как грязь и пыль, но он тёплый, и это важно. Его пальцы медленно касаются твоих. — Почему ты никогда не спишь? — спрашиваешь ты. Он наклоняется ближе, понижая голос: — Я не люблю закрывать глаза, когда не заслужил этого. Твой пульс учащается. Он замечает это. Большой палец проводит по твоей щеке и задерживается на ней. Затем он наклоняется. Сначала поцелуй мягкий, испытующий, но твои пальцы сжимают его рубашку, притягивая ближе. Чонгук стонет тебе в рот, звук вырывается из глубины его груди. Его руки скользят по твоей талии, поднимаются по спине, обхватывают подбородок. — Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — выдыхает он в губы. — Покажи мне, — шепчешь ты. Ему не нужно повторять дважды. Поцелуй становится страстным, отчаянным. Его язык скользит по твоему, заявляя свои права. Бедро Чонгука прижимается между твоими ногами так сильно, что ты выгибаешься дугой. Ты стонешь, и его рука мгновенно зажимает твой рот, заглушая звук; глаза его горят. — Они услышат, — рычит он. — Только не они. Тебя должен слышать лишь я. Эти звуки — для меня, никого другого. Твои бедра сжимаются вокруг его ноги, тело сгорает от желания. Чонгук ухмыляется, уткнувшись носом в твою щеку: — Вот и всё. Возьми то, что тебе нужно, детка. Я с тобой. Движения становятся неистовыми. Его свободная рука скользит тебе под рубашку, горячая ладонь пробегает по животу, грубо сжимая грудь. Большой палец дразнит сосок, перекатывая его, пока ты не начинаешь задыхаться в его объятиях. — Черт, — шипит он, прерывисто дыша. — Такая красивая. Моя. Ты прижимаешься к нему, сильнее двигая бедрами, твоё тело выдает, как сильно ты его желаешь. Он прикусывает челюсть, обнажая зубы, а затем посасывает шею, оставляя на тебе метки. Ты кончаешь на его бедро с приглушенным криком, содрогаясь в его объятиях. Рука крепче зажимает твой рот, удерживая тебя, лоб прижимается к твоему, будто твое удовольствие — это его кислород. Когда ты дрожишь и прижимаешься к нему, он мягко выдыхает: — Никогда не рискуй собой. Никогда не покидай меня. Обещай. Ты киваешь, слабая и ошеломлённая. Он осторожно касается твоего виска рукой, словно подтверждая свою поддержку: — Всё будет хорошо. Ты молодец. *** Толпа мертвецов врывается в церковь. Скамьи рушатся, тела сталкиваются друг с другом. Тебя затаскивают на чердак на верёвке. Внизу Чонгук сражается словно дикий зверь — топор раскалывает черепа, брызжет кровь, ботинки давят грудные клетки. Ты не можешь отвести от него взгляда. Он хватает одного из зомби за челюсть и с громким хрустом вырывает её, а затем вонзает топор прямо в грудь мертвецу. Когда он добирается до тебя, весь в крови, Чонгук обхватывает твоё лицо обеими руками и целует, словно изголодавшийся мужчина. Ты ощущаешь вкус крови, страха и его. — Они не защитят тебя так, как могу я, — выдыхает он тебе в губы. — Скажи, что ты это знаешь. Ты молчишь и просто целуешь его в ответ. *** Церковь погружена в тревожную тишину. Дождь барабанит по крыше. Намджун стоит на страже, его силуэт отчётливо виден на чердаке. Все остальные храпят внизу. Чонгук ловит твой взгляд в темноте и тихо кивает в сторону полуразрушенной исповедальни на краю нефа. Твой пульс учащается, и ты следуешь за ним. Внутри тебя поглощают тени. Пространство узкое, пропитанное запахом ладана и пыли. Он прижимает тебя к дереву. Поцелуй — дикий, трепетный, почти болезненный. Его руки блуждают по твоему телу — по талии, бедрам — сжимая, лаская, словно он боится, что ты исчезнешь. Ты кладёшь ладонь ему на грудь, чувствуя, как сильно бьётся его сердце. Он слегка вздрагивает, и его дыхание тяжелеет, когда ты осторожно опускаешь руку ниже. Чонгук тихо стонет, прижимаясь к твоему плечу. Твоя ладонь сжимается сильнее, ощущая каждое его движение. Он шепчет в твой висок, голос хриплый и напряжённый: — Черт, детка… Ты гладишь его грубее, рука скользит по ткани, пока он не начинает задыхаться, уткнувшись губами в шею. Затем Чонгук стаскивает с тебя штаны, пальцы скользят между бедер грубо и уверенно. Ты сдерживаешь стон, когда он находит клитор, кружит вокруг него, затем погружает внутрь два пальца, растягивая и заполняя. Его большой палец ласкает клитор, в то время как пальцы глубоко трахают тебя, сжимая, пока твое тело не выгибается дугой. — Такая влажная, — бормочет он, прерывисто дыша. Ты прижимаешься к его руке, и из горла вырываются приглушенные всхлипы. Чонгук поглощает их беспорядочными поцелуями, его язык крадет каждый звук, который ты издаешь. Его пальцы трахают тебя быстрее, пока у тебя не подгибаются колени. Он ловит, сильные руки прижимают ближе. — Пожалуйста, — шепчешь ты ему в губы. Он не колеблется. Стягивая джинсы, Чонгук поднимает тебя, и ты обхватываешь его ногами за талию. Он выпрямляется, прижимает толстый и горячий член к твоему входу, а затем медленно, жестоко и грубо толкается внутрь. От давления внизу у тебя округляются глаза. Ты кусаешь его за плечо, чтобы подавить вздох. Он стонет тебе в шею, дрожа: — Черт возьми, с тобой так хорошо, — рычит он срывающимся голосом. — Тугая. Моя. Чонгук прижимает тебя к стене исповедальни, медленно двигая бедрами, просто чтобы почувствовать, как ты сжимаешься вокруг него. Внезапно его рука накрывает твой рот: — Тихо, — шипит он. — Намджун не спит. Только я могу тебя слышать. Его ритм становится более жёстким, толчки нарастают в тебе, достаточно сильные, чтобы задрожало дерево позади тебя. С каждым ударом ты поднимаешься все выше, его член проникает все глубже, ударяясь о то место, от которого у тебя перед глазами вспыхивают искры. Его хватка на бедрах оставит синяки, ты уверена. Чонгук тянет тебя вниз навстречу каждому толчку. Твои ногти впиваются ему в спину сквозь рубашку. Он дышит тебе в ухо, прикусывая зубами мочку: — Возьми это, детка. Прими каждый дюйм. Ты моя, ты понимаешь меня? Ты отчаянно киваешь. Его рука все ещё закрывает тебе рот, а глаза сверкают в полумраке: — Хорошо. Тогда держись за меня. Темп становится все более резким, пот стекает по коже, его тело прижимает тебя к деревянной опоре. Чонгук врывается в тебя с отчаянием, которое ощущается как поклонение и насилие, переплетенные воедино. Его большой палец находит клитор и безжалостно трет его, пока твое тело не вздрагивает в его объятиях. Давление становится резким, невыносимым. Ты цепляешься за него, дрожишь, твоё тело на грани срыва. Его рука скользит ото рта к подбородку, заставляя тебя посмотреть ему в глаза: — Скажи это, — рычит он низко и угрожающе. — Скажи, что ты моя. — Твоя, Чонгук, — шепчешь ты, задыхаясь, едва сдерживая стоны. — Только твоя. Его глаза темнеют, и он трахает тебя сильнее, впиваясь зубами в плечо. Звук шлепков по коже наполняет крошечную кабинку, смешиваясь с его хриплым рычанием. Боль становится раскаленной добела, а затем ты теряешь самообладание — оргазм пронзает тебя, неотвратимый и неистовый, тело сжимается вокруг его члена. Напряженная пульсация доводит его до предела. Чонгук задыхается, чертыхается, затем входит в тебя в последний раз и изливается с гортанным стоном, подергивая бедрами, когда заполняет тебя. Ты прижимаешься к нему, тяжело дыша, уткнувшись в его шею. Он осыпает неистовыми поцелуями подбородок, висок, щеки, хрипло шепча: — Больше никого. Никогда. Ты моя, детка. Навсегда. *** Город окутывает туман. Вы с Чонгуком сидите на колокольне, холодный воздух жжёт лёгкие. — Почему ты всегда берёшь на себя самую тяжёлую работу? — спрашиваешь ты. Он ухмыляется: — Потому что, когда мы остаёмся вдвоём, кажется, что мир обретает смысл. Его взгляд цепляется за твой. Поцелуй, который следует за этим, медленный и нежный, но рука сжимает бедро, притягивая тебя ближе. Когда ты всхлипываешь ему в рот, он издаёт глубокий, грубый стон. — Они никогда не защитят тебя, — шепчет он, проводя губами по шее. — Но я смогу. Даже если это убьёт меня. *** Дождь хлещет по церкви, барабанит по крыше, словно пытаясь разбудить что-то мрачное внутри. Юна загоняет тебя в угол: — Ты знаешь, что что-то не так. Чувствуешь это, правда? Не позволяй ему ослепить тебя. Ты не отвечаешь. Не можешь. Когда возвращаешься на чердак, Чонгук уже ждёт тебя в тени. Без слова он берёт твою руку, целует костяшки пальцев. Его губы задерживаются на тебе слишком долго, словно утверждая своё присутствие. — Спи, — бормочет он. — Я буду рядом, когда проснёшься. Ты веришь ему. И понимаешь, что это — самый опасный поступок, который ты совершила за всю неделю. *** Группа, словно призраки, осторожно движется по нефу церкви, ступая так тихо, что каждый шорох кажется громче дождя. Еда становится скуднее, а моральный дух — всё слабее. Ты отворачиваешься, чтобы подставить бутылку под дыру в крыше и собрать дождевую воду, когда сзади, у органа, раздаются приглушённые голоса. Голос Намджуна, низкий и уверенный: — Он крутится вокруг неё. Ты видишь же? Он полезен, да, но всегда рядом с ней. Постоянно. Не ради нас, ему важна только она. Джин вздыхает: — Это не значит, что он плохой. Чонгук… увлечён. — Скорее одержим, — резко выплёвывает Юна. — Он даже не пытается это скрыть. Каждую секунду, каждое движение — словно он выслеживает, а не защищает. — Ты просто завидуешь, — тихо говорит Чимин. — Нет, — парирует Юна. — Я не дура. И ты тоже. Скажи, что ты этого не чувствуешь. Молчание растягивается, будто само пространство затаило дыхание. — Мы будем держать ухо востро, — наконец заключает Намджун. — С ним. И с ней тоже. Если он что-то сделает, мы отреагируем сразу. — Постоянная бдительность, — вторит Джин. *** Разразилась гроза, оставив мир мокрым и серебристым. Ты дремлешь на коленях у Чонгука, когда слышишь голос Юны, резкий, как осколок стекла: — Эй, ты. Чонгук лениво поднимает голову. Он не двигается, лишь кривит губы, словно Юна его забавляет. — Проблемы? — спрашивает он. — Да. Ты — проблема, — она подходит ближе. — Просто так появился рядом, да? У тебя случайно оказались верёвки, гранаты, лекарства, еда? Каждый раз, когда она спотыкается, ты просто так приходишь и спасёшь её? Его улыбка не сходит с лица. Более того — она только растёт: — Может, мне просто везёт. — Тебе не везёт. Ты всё рассчитал, — резко выплёвывает она. — И я на это не куплюсь. Чонгук откидывается на спинку скамьи, потягиваясь, как хищник, который уже знает, чем закончится эта история: — Тогда не покупайся. Рука Юны сжимает лом: — Если ты причинишь ей боль… Чонгук прерывает её мягким, но смертельно опасным тоном: — Если бы я причинил ей боль, я был бы уже мёртв, — его взгляд на мгновение задерживается на тебе, но голос остаётся обращён к Юне. — Потому что она — единственная причина, по которой я всё ещё дышу. Напряжение повисает в воздухе — жёсткое и болезненное. Намджун встаёт между ними, голос твёрд: — Хватит. Мы не будем бороться друг с другом. Чонгук лишь посмеивается, качая головой: — Как скажешь. *** Ты просыпаешься от шума. Джису стоит у перил чердака, глаза широко раскрыты, и шепотом кричит: — Её нет! — Что? — резко вскакивает Намджун. — Юна… Её сумка пропала. Они бросаются на поиски, но улицы скользкие от дождя и пусты. Её нигде нет. — Она вышла одна, — бормочет Джин, голос слабеет. — Безрассудная. — Безрассудство может погубить, — говорит Чонгук ровным, тяжёлым голосом. Его взгляд приковывает тебя, сосредоточенный и непреклонный. — Держись поближе ко мне, иначе закончишь так же, как она. Слова вонзаются тебе в ребра, словно острые зубы. *** Ты просыпаешься на рассвете и понимаешь, что Чонгука рядом нет. Паника вонзается в грудь. Ты торопливо натягиваешь ботинки и выскальзываешь из церкви, стараясь никого не разбудить. Улицы мокрые, вымытые дождём и бледные в утреннем свете. Ты идёшь, вглядываясь в грязь, цепляясь за едва заметные следы. Сначала всё кажется невинным. Ты просто хочешь узнать, куда он уходит. Что тянет его прочь. Почему он всегда исчезает. Но потом… Понимание приходит медленно и беспощадно. Чонгук сидит на корточках в переулке. Его движения точны и выверены. Жестяная банка, перетянутая проволокой, тихо звякает, когда он крепит её к дверному косяку. Чуть дальше, в разбитой витрине, поблёскивают бутылки — расставленные так, чтобы рухнуть при малейшем толчке. У тебя сводит желудок. Раздаётся ещё один стон. Ты замираешь, когда звук привлекает шатающегося мертвеца. Чонгук не выглядит испуганным. Он наблюдает — спокойно, терпеливо — отступая на шаг, позволяя мертвецу приблизиться. Топор свободно болтается в его руке. Слишком близко. В последний миг он наносит удар. Голова раскалывается, тело падает. Ты зажимаешь рот ладонью. Чонгук уходит глубже в здание, скользит в дверной проём. Ты следуешь за ним, почти не дыша. Внутри — потайная комната. Мерцающий фонарь выхватывает из темноты аккуратные груды припасов: вода, консервы, бинты, батарейки. Всё разложено с пугающей точностью. Слишком много. Слишком продуманно. Не для случайной удачи. У тебя подкашиваются колени. Каждое «везение». Каждое спасение. Каждый момент, когда Чонгук оказывался рядом именно тогда, когда ты была на грани. Это никогда не было удачей. Он создавал эти ситуации. Час спустя ты находишь его на чердаке. Витражное стекло бросает бледный свет на его лицо, делая его наполовину святым, наполовину грешником. Грудь жжёт от предательства. — Чонгук. Он поднимает взгляд от топора, лежащего у него на коленях: — Детка. — Не надо, — у тебя перехватывает дыхание. — Не называй меня так. Брови приподнимаются, но улыбка остаётся. — Почему ты дрожишь? — Потому что я пошла за тобой, — слова вырываются резко. — Потому что я видела, что ты делаешь. Ловушки. Припасы. Каждое спасение, каждый раз, когда ты появлялся… это было не везение. Это было из‑за тебя. Маска сползает. Улыбка ломается, становится грубой, безумной — и пугающе честной. Его голос тихий, дрожащий: — Ты бы никогда не посмотрела на меня, если бы не наступил конец света. Разве ты не понимаешь? Я сделал всё, чтобы тебе никогда не пришлось жить без меня. У тебя перехватывает дыхание. — Ты… преследовал меня? Его глаза лихорадочно блестят: — До того как мир рухнул… Однажды в вестибюле офиса ты рассмеялась, и мне показалось, что у меня треснули ребра. А потом мир сгорел. И это дало мне шанс сделать тебя своей. Тебя охватывает ужас: — Где Юна, Чонгук? Он опускает голос, тихо, почти шепотом: — Она пыталась оградить тебя от меня. Думала, что защищает… Но на самом деле хотела украсть. Я не мог этого допустить. Она собиралась отнять тебя. Ресницы трепещут, улыбка легкая, почти интимная: — Юна набросилась на меня на лестничной клетке. Подняла лом, словно знала, что делает. Храбрая девочка. Замахнулась прямо в голову. Его руки сжимаются на рукояти топора, когда он вспоминает: — Удар пришелся в подбородок. Чертовски больно. Но она промахнулась — это замедлило её. Я вонзил топор ей в бок, услышал, как хрустнули ребра. Она упала на колени, все ещё пытаясь ухватиться за лом, всё ещё веря, что сможет сразиться со мной за тебя. Твое сердце бешено колотится о ребра. Его взгляд становится острым, как лезвие: — Я закончил её мучения. Опустил лезвие… один раз, два… пока она не перестала дрожать. Тёплая кровь растеклась по моим ботинкам, и я подумал: «Теперь она не сможет забрать тебя». Улыбка Чонгука становится шире, зубы блестят в рассветных лучах: — Она прошептала твоё имя перед смертью. Даже тогда не смогла отпустить. Ты отшатываешься, к горлу подступает желчь. Чонгук делает шаг вперёд, загоняя тебя в клетку собственного тела. Топор свободно болтается в его руке, и сейчас он пугает сильнее, чем когда-либо. Его слова источают преданность, закалённую в железо: — Всё, что я делал, было ради того, чтобы удержать тебя. Каждая ловушка, каждое убийство, каждая капля крови. Я сожгу весь мир дотла, если это будет означать, что ты моя. Колени подгибаются, но он берёт тебя за подбородок, заставляя поднять взгляд: — Не плачь, детка. Я буду заботиться о тебе. Всегда. Он провожает тебя обратно к скамьям, положив тяжёлую ладонь тебе на поясницу — как любовник, ведущий на бал. Остальные просыпаются. — Где ты была? — спрашивает Намджун. — Она была со мной, — спокойно отвечает Чонгук, опускаясь на скамью так, будто ничего не произошло. — Так безопаснее. В церкви слишком тихо. Гроза снаружи утихла, но воздух внутри стал только хуже — густой, кислый, готовый взорваться. Первым заговаривает Джин. Его голос дрожит, но звучит отчётливо: — Где Юна, Чонгук? Чонгук медленно, обдуманно протирает лезвие топора о джинсы. Его взгляд не отрывается от тебя, когда он отвечает: — Ушла. — Ушла? — голос Джису срывается. — И это всё, что ты можешь сказать? — Она вышла на улицу, — ровно продолжает Чонгук. — Не послушалась. Мир пожирает безрассудных. Вот что происходит. Он снова смотрит на тебя — пристально, предупреждающе: — Поэтому ты будешь держаться ближе ко мне. Чтобы не закончить, как она. — Ты убил её, не так ли? — шипит Джису. Слова падают, как камни. На секунду все замолкают. Чонгук не отрицает этого. Он склоняет голову набок, и на его губах появляется лёгкая, почти рассеянная улыбка: — Она встала у меня на пути. Юна думала, что сможет удержать меня от того, что принадлежит мне. Она ошибалась. Намджун поднимается на ноги: — Она была одной из нас. — Она была никем! — огрызается Чонгук, впервые отрывая от тебя взгляд и поворачиваясь к Намджуну. — Вы все — никто. Как вы не понимаете? Она — единственное, что имеет значение. Всё, что я делал, я делал ради неё. — Всё?! — кричит Джин, и его голос эхом разносится под сводами церкви. — Засады, припасы, «спасения» — это всё было из‑за тебя? Ты заставил нас думать, что мы умрём без тебя! Чонгук коротко смеётся — резко, сухо, без тени юмора: — Потому что вы бы умерли без меня. — Ты больной ублюдок, — рычит Намджун. Глаза Чонгука вспыхивают: — Нет. Я единственный, кто видит мир ясно. Я построил мир, в котором она выживет. И никто из вас не отнимет это у меня. Джин срывается первым. Его лицо искажено яростью, он делает резкий выпад, размахивая трубой. Ржавый металл со свистом рассекает воздух, целясь Чонгуку в голову. Чонгук не моргает. Он просто делает шаг вперёд, принимая удар на плечо. Труба отскакивает с глухим звоном, оставляя синяк, но не нанося серьёзного вреда. Лезвие его топора звенит в воздухе. Топор рассекает предплечье Джина с хрустом, похожим на треск сломанной ветки. Кровь разлетается дугой, забрызгивая скамьи и сборники гимнов. Крик Джина разносится по церкви. Он падает на колени, сжимая искалеченную руку, горячая кровь течёт между пальцами. Глаза широко раскрыты от шока, рот открыт в беззвучной мольбе. — Джин! — кричит Чимин, бросаясь вперёд. Намджун хватается за него, удерживая на месте. Но Чонгук не останавливается. Он нависает над Джином, тяжело дыша, не отрывая взгляда от тебя, и снова поднимает топор. — Не надо… — задыхается Джин, кашляя кровью. — Пожалуйста… Голос Чонгука спокоен, почти благоговейный: — Ты ей не нужен. Топор опускается с влажным хрустом в грудь Джина. Кости трескаются, тело содрогается в конвульсиях, а затем замирает. Голова падает набок, глаза устремлены в сводчатый потолок. Чонгук выдергивает топор, грудь вздымается, кровь стекает с лезвия. Он больше не смотрит на Джина. Его внимание мгновенно переключается на тебя, губы изгибаются в подобии улыбки: — Одним препятствием меньше. Намджун атакует следующим, ярость делает его безрассудным. Он наваливается на Чонгука всем своим весом, и рукоятка топора с грохотом ударяется о скамью. На секунду кажется, что победа возможна. Но Чонгук рычит, напрягает мышцы и вырывается. Рукояткой топора он бьёт Намджуна в живот — дыхание перехватывает мгновенно. Прежде чем Намджун успевает опомниться, лезвие свистит в воздухе, целясь в бедро. Кость хрустит, плоть разрывается. Кровь скользкой струйкой стекает по ноге, быстро скапливаясь на каменном полу. Намджун падает со стоном, сжимая рану, словно давление может остановить поток. Чонгук ставит тяжелый ботинок ему на грудь и давит. — Ты думаешь, что сможешь спасти её? — плюет он сверху вниз. — Ты даже на ногах устоять не можешь. Джису тащит Ханни за собой, подняв лом. Лицо её мокрое от слёз, но голос ровный: — Ты никогда больше не прикоснешься ни к одному из нас! На лице Чонгука появляется волчья ухмылка: — Ты действительно веришь, что сможешь остановить меня? Джису замахивается, лом касается его уже ушибленного плеча. Он кряхтит, отступая на шаг. Но ярость вспыхивает в его глазах. Он перехватывает лом на полпути и с чудовищной силой вырывает его из девичьих рук. Топор описывает дугу. Он вонзается в бок Джису с отвратительным хрустом. Её крик сотрясает воздух, кровь хлещет из раны. Она спотыкается и падает на скамью, тяжело дыша, руки скользкие от собственной крови. — Ханни… — всхлипывает она. — Беги… Но Ханни не убегает. Она кричит и бросается на Чонгука с кухонным ножом, неловко держась обеими руками. Удар оставляет лишь неглубокий порез на руке. Чонгук рычит. Он хватает её за шею, приподнимая над полом. Нож со звоном падает на плитку. Свободной рукой он сжимает затылок Ханни и ударяет её лицом об алтарь. Звук хруста кости резонансно разносится по пустой церкви. Кровь разбрызгивается по дереву. Она ошеломленно ахает, цепляясь руками за его запястье, волосы запутались в хватке, но Чонгук снова сбивает её с ног. Второй удар делает её тело бесформенным, обвисшим. Он позволяет ей упасть. Она лежит у подножия алтаря, голова в луже крови, руки и ноги раскинуты, как у сломанной куклы. Он даже не смотрит на неё. Его взгляд прикован к тебе: — Видишь? Я говорил тебе. Мир пожирает безрассудных. Чимин дрожит, но не отступает. В руках у него ножка стула — копьё, сжатое до бела. Лицо бледное, но решительное: — Если хочешь её, — голос срывается. — Придется пройти через меня. На мгновение Чонгук почти улыбается. В его глазах мелькает искажённое, но искреннее восхищение: — Думаешь, сможешь остановить меня? Храбро, Чимин. Но недостаточно. Он приближается. Пак выставляет самодельное оружие, но Чонгук легко отбрасывает его в сторону. Острие топора ударяет по дереву и разламывает его пополам, щепки разлетаются по полу. Чимин отступает, глаза широко раскрыты. Чонгук не колеблется. Лезвие опускается, ударяя Чимина по руке. Пальцы с хрустом разжимаются, кровь хлещет. Он падает, сжимая искалеченную руку к груди, между пальцев сочится алый поток. Чонгук наклоняется и почти нежным голосом шепчет на ухо: — Ты не сможешь удержать её. Ты больше ничего не сможешь удержать. Церковь окрашена кровью. Джин лежит, привалившись к скамье. Сквозь разорванную грудь блестят ребра, глаза застекленели, библия пропитана кровью. Ханни лежит у алтаря, скорчившись; лицо разбито, под ней растекается красная лужа. Джису слабо дышит, держась за бок, кровь сочится между пальцев. Намджун корчится, бедро разорвано, лицо бледно от шока. Чимин рыдает, уткнувшись в искалеченную руку. Чонгук стоит посреди обломков. Его грудь тяжело вздымается, с топора капает кровь, лицо светится чем-то нечестивым. Он медленно поворачивается. Его взгляд находит тебя. И затем он улыбается. Улыбка, которая говорит о том, что он победил. Из тех улыбок, что не оставляют сомнений: другого исхода просто не существовало. — Теперь мы вдвоем, — шепчет он. Его голос срывается, словно эти слова священны. — Ты в безопасности, детка. Я буду защищать тебя. Всегда. Прежде чем ты успеваешь пошевелиться, его окровавленная рука обхватывает твоё запястье. Хватка железная. Он тащит тебя через залитый кровью неф. Ты спотыкаешься, сапоги скользят по телам друзей, сердце бешено колотится. Позади стоны выживших превращаются в крики. Сквозь разбитые окна, пошатываясь, пробираются первые тени. Мертвецы, привлеченные шумом, вваливаются в священное пространство. Последние звуки, которые ты слышишь, — это крики друзей: сдавленные, разорванные, проглоченные целиком. Ты кусаешь губу до крови, стараясь не заплакать. Если он увидит слабость, если он увидит сопротивление… он поступит с тобой так же, как с ними. Чонгук тащит тебя по скользким от дождя улицам, всё ещё держа в руке топор. Его шаги торопливы, но уверены. Даже когда кровь смывается, запах остаётся на нём, словно вторая кожа. Он шепчет себе под нос, пока вы идёте: — Ты не понимаешь, детка. Я должен был. Они бы забрали тебя. Они не видели тебя так, как вижу я. Большой палец гладит твоё запястье, как будто это должно тебя успокоить. Вместо этого его слова сковывают окончательно: — Теперь ты моя. Только моя. Больше никаких перешептываний, никаких сомнений. Только мы. Твой желудок сжимается, но ты киваешь, выдавливая едва заметную улыбку: — Только мы. Облегчение в его глазах пугает. Он приводит тебя в полуразрушенную квартиру. Дверь в комнату забаррикадирована, окна забиты. Внутри пахнет пылью и гнилью, но тишина внутри почти ощутима. Чонгук запирает за тобой дверь, бросает окровавленный топор на кровать, словно это реликвия. Его руки дрожат, когда он обхватывает твоё лицо ладонями, глаза сияют: — Ты осталась, — выдыхает он, прижимаясь лбом к твоему. — Ты всё ещё здесь. Ты замираешь, тело напрягается. Он принимает это за усталость, за капитуляцию. Его губы находят твой висок, затем щеку… и наконец рот. Поцелуй отчаянный, трепетный. Во рту вкус железа и дождя. Его руки блуждают по твоей талии, бедрам, проникают под рубашку и сжимают слишком крепко. Он тихо стонет тебе в рот, будто прикосновение к тебе — его единственное спасение. Чонгук толкает тебя назад на матрас. Пружины скрипят, простыни несвежие, но он опускает тебя на кровать так, словно это алтарь, будто каждый дюйм твоего тела священен и уже принадлежит ему. Его руки грубые, дрожащие, они блуждают сразу повсюду: по талии, бедрам, рёбрам, сжимая слишком сильно, словно боится, что ты исчезнешь, если он ослабит хватку хотя бы на мгновение. Его рот скользит вниз по твоему горлу, оставляя синяки на коже. Каждая отметина — заявление, каждый укус — клятва: — Моя, — шепчет он рядом с твоим пульсом, дрожащим от желания. — Я буду укрывать тебя собой, чтобы никто не смог увидеть тебя. Когда он входит в тебя, всё его тело содрогается. Он стонет, уткнувшись в твоё плечо, словно агония и блаженство слились воедино: — Черт, детка, ты чувствуешь это? Ты создана для меня. Только для меня. Его толчки резкие, неистовые, каждый — признание. Чонгук целует беспорядочно, впиваясь зубами, рука закрывает твой рот, заглушая звуки, вырывающиеся из тебя. Его глаза дикие, лихорадочно блестят, когда он смотрит на тебя сверху. — Тише, — выдыхает он, пот стекает с подбородка на твою кожу. — Не позволяй миру услышать тебя. Ты слишком дорога. Только я могу слышать твои звуки. Только я. Ты хнычешь под его ладонью, и взгляд Чонгука становится ещё жарче: — Вот и всё. Возьми меня. Прими всего меня. Тебе больше никто не нужен. Никогда не думай ни о ком другом. Я убью их всех, детка, всех до единого, пока не останемся только мы. Он прижимается сильнее, двигаясь с отчаянием, старая кровать скрипит и бьётся о стену. Его слова отрывисты, наполовину молитва, наполовину угроза. — Я сохраню тебе жизнь, даже если это убьёт меня. Я разнесу этот мир на части, лишь бы быть уверенным, что ты останешься моей. Когда он, наконец, кончает, то издает прерывистый стон, его бедра дергаются, проникая глубже. Его тело всё ещё дрожит, прижатое к твоему, словно сам этот момент скрепил вас неразрывными узами. Он склоняется к твоей шее, шепчет хрипло, почти благоговейно. Ты чувствуешь, как под его кожей бешено бьётся пульс: — Моя. Моя. Навсегда моя. Ты лежишь неподвижно. Сердце колотится так громко, что кажется — он должен услышать. Его руки сжимаются сильнее, тяжёлые, неотпускающие, словно цепи. Его дыхание щекочет висок, слова не прекращаются. — Ты увидишь, — шепчет он, касаясь губами твоей кожи. — Они не поняли. Но ты поймёшь. Ты должна. Нам больше никто не нужен. Только мы. Навсегда. Ты едва киваешь. Горло сжимается. Слово, которого он ждёт, выскальзывает из тебя, острое и холодное, как лезвие: — Навсегда. Его улыбка касается твоей кожи. Хватка становится крепче. И в этот момент ты ясно понимаешь: ты никогда ещё не была менее свободной. *** Наступает тусклое, серое утро. Твоё тело накрыто дешёвой простынёй. В квартире пахнет застарелым дымом, потом и всем тем, что осталось от прошлой ночи. Чонгук уже проснулся: он бесшумно перемещается по комнате, собирая вещи с аккуратной, почти деловитой сосредоточенностью, которая выглядит как покаяние. — Мы переезжаем, — говорит он голосом, хриплым от недосыпа и слишком сильного желания. — На окраину. В пригород. Мне здесь больше не нравится. Ты смотришь, как он складывает батарейки в одну сумку, бинты — в другую, быстрым, беглым взглядом пересчитывает консервы. Топор прислонён к краю матраса — как собака, безупречно выполняющая команду «место». — Далеко? — спрашиваешь ты. Твой голос звучит тише, чем хотелось бы. — Пара часов, — отвечает он и, взглянув на тебя, смягчается губами. — Я понесу тебя, если твоё колено… — Я могу идти. Иногда твоё упрямство сильнее тебя. Ты хочешь чувствовать себя личностью. Хочешь быть кем угодно — только не предметом, бережно завернутым и спрятанным в плёнку, который он носит у себя под сердцем. Чонгук всё равно подходит ближе. Костяшками пальцев он обхватывает твой подбородок, наклоняя лицо, словно хрупкую вещь, которую намерен вечно держать под присмотром. — Оставайся позади меня, — бормочет он, не отводя взгляда: приказ, замаскированный под заботу. — Никакой самодеятельности. Никакого героизма. Мы доберёмся туда, отдохнём, я приготовлю тебе поесть. Ты заснёшь и забудешь о церкви. Ты думаешь, возможно ли забыть. Окровавленные скамьи. Хруст костей. То, как он сказал, что одним препятствием меньше — будто у его любви есть контрольный список. Но ты киваешь. Потому что кивок заставляет его убрать руки. И потому что страх научил твоё тело имитировать согласие. Чонгук целует тебя один раз — медленно, благоговейно и неправильно, как благословение, которого он не заслуживает. — Хорошая девочка, — шепчет он. Твои лёгкие наполняются солью. Вы выходите в мир, омытый дождём. Улицы приобретают новый блеск, неспособный скрыть гниль. Вы движетесь быстро и бесшумно: Чонгук впереди, ты — за ним. Город постепенно растворяется, превращаясь в бетонные обочины и заросшие сорняками пандусы. Он много говорит по дороге — негромко, постоянно оглядываясь, будто твоё мнение имеет значение, хотя ты знаешь, что это не так. — Мы найдём дом, который легко укрепить. Двухэтажный. Я смогу следить за периметром сверху. Если мне что-то не понравится — мы переедем. Я хочу двор. Что-то, в чём можно построить будущее. Мысль о дворе цепляет за сердце. Мозг подсовывает образы без твоего согласия: трава, оплетающая пластиковую горку, потемневший от солнца трёхколёсный велосипед, колокольчики, наигрывающие мелодию, которую мёртвые не услышат. Ты переступаешь через опрокинутый почтовый ящик. Написанное на нём имя рассказывает о семье, которую ты никогда не встретишь. Одуванчики ярко горят в трещинах асфальта — словно сигнальные ракеты. — Проголодалась? — спрашивает он. Его широкая ладонь ложится тебе на поясницу, будто ответ способен изменить гравитацию. — Нет, — лжёшь ты. — Обязательно скажи, если да, — бормочет он. — Я переверну мир ради тебя. Вы огибаете большую парковку. Машины стоят, словно памятники у могил. На баннере, трепещущем на ветру, всё ещё написано: «ТОРЖЕСТВЕННОЕ ОТКРЫТИЕ», и ты почти смеёшься. Одинокий ходячий волочит ноги по лужам; непогода стерла с его лица всё человеческое. Взгляд Чонгука скользит по нему и тут же возвращается к тебе. Он переплетает ваши пальцы и сжимает их один раз — безмолвная угроза остальному миру: не смей. Два часа превращаются в три, потому что он меняет маршрут при каждом шорохе. Он знает пригород, как свои пять пальцев. Здесь пахнет скошенной травой, превратившейся в плесень, и ржавеющими качелями. — Сюда, — наконец говорит он тихо. Его ладонь поднимается — стоп-сигнал, — и тебя словно дёргают за проволоку, натянутую внутри костей. Теперь она подчиняется его руке. Дом, который Чонгук выбирает, похож на воспоминание: белая обшивка, исполосованная дождём, зелёные покосившиеся ставни, крыльцо и коврик с надписью «Добро пожаловать». Во дворе на боку валяется розовый самокат, колёса заляпаны грязью. Пластмассовый фламинго наблюдает за вами одним глазом. Входная дверь закрыта. Занавески не задёрнуты. — Заднее окно, — говорит он, сканируя крыши, углы, линии обзора, как игрок, читающий колоду карт. — Никаких силуэтов. В доме тихо. Вы крадётесь по заднему двору. Он проверяет окно костяшками пальцев в перчатке: тук, тук. В ответ — лишь шипение ветра в олеандровых ветвях. Чонгук втыкает нож, приподнимает створку, прислушивается к скрипам внутри, затем скользит в дом — движения хищника, который выучил всё, что знает, ради удачной охоты. Он оборачивается и протягивает руку. Ты берёшься за неё, потому что отказ ощущается как богохульство, которое всегда заканчивается кровью. Он переносит тебя через подоконник легко, будто твоё тело весит столько же, сколько тогда, когда ты была ещё невинна. Внутри пахнет мылом, пылью и чем-то сладким. Кухня — музей наполовину прожитой жизни: коробки из‑под хлопьев с истёкшим сроком годности, календарь, застывший на месяце, название которого ты не можешь заставить себя прочитать, детский рисунок, прикреплённый магнитом к холодильнику. Фигурки держатся за руки под кособоким солнцем. Мама — в фиолетовом. Папа — в синем. Между ними маленький человечек в неоново‑оранжевой футболке и с короной на голове. Чонгук поднимает два пальца. Прислушивается. Дом затаил дыхание. — Проверим первый этаж, — шепчет он. — Не отходи от меня ни на шаг. Ты киваешь и следуешь за ним. В коридоре выстраиваются семейные фотографии: день на пляже, первый день в школе, Хэллоуин. Ты не сводишь глаз с затылка Чонгука. Его волосы там влажные, чёрные завитки так и просятся в твои пальцы. Рука дёргается. Ты сжимаешь её в кулак и продолжаешь идти. Гостиная: диван вот-вот развалится, телевизор покрыт толстым слоем пыли, на полу — груда почты, которую адресат уже не прочтёт. На кофейном столике стоит пустой стакан с отпечатком губной помады. Сердце странно подпрыгивает — какая-то часть тебя думает, что ты могла бы коснуться губами того же места и впитать эту безопасность. — Лестница, — выдыхает он. Перила липкие от пыли. Ковёр заглушает шаги; этому месту помнятся тысячи шагов, прежде чем оно их забыло. Он делает первый шаг. Второй. Третий. Четвёртый делает уже дом. Стон — длинная жалоба, сообщающая, что в него вторглись. Всё происходит за мгновение. С верхней площадки вылетает что-то грузное, вонючее и голодное — размытое пятно серой кожи и пижамы с ракетами. Сначала ты видишь ракеты. Мозг отчаянно пытается представить ребёнка, мальчика лет десяти, прежде чем это стало зомби. Чонгук быстрее физики. Он бросается вперёд, толкает тебя в бок, и существо врезается в него, а не в тебя. Мертвец щёлкает челюстью и рычит, но Чонгук быстрее: удар вверх — и резко вниз. Голова отрывается со звуком, похожим на разрыв мокрой верёвки. Тело ещё движется, потому что не успевает понять, что произошло. Ты влетаешь в стену и отскакиваешь так сильно, что под веками вспыхивают звёзды. Пижама с ракетами распластывается по ковру, и в крошечном уголке твоего сознания ты надеешься, что мальчик ушёл раньше — до того, как кто-то в последний раз одел его ко сну. Острие топора с глухим стуком врезается в ковер. Чонгук продолжает бить, выталкивая свою ярость с каждым ударом. Тишина прерывается дрожью. Ты втягиваешь воздух и пытаешься встать — колени подкашиваются от адреналина. — Ты в порядке? — руки Чонгука уже тянутся, скользят по твоему телу, словно молятся на каждый дюйм. — Да… — начинаешь говорить ты. Это слово ты произносишь каждый раз, когда он спрашивает, потому что хочешь, чтобы оно было правдой. Но потом твою руку пронзает боль — яркая, ясная, почти ослепляющая. Она начинается там, где плоть прогибается под его пальцами, и распускается горячим цветком. Ты смотришь вниз, и цветок — не метафора: кровь проступает сквозь разорванный рукав, яркая и непристойная. На руке следы зубов. Время замедляется, словно вы оба упали в сироп. Ты открываешь рот и издаёшь звук, который сама не узнаёшь. Чонгук издаёт тот самый, что слышала раньше, но только когда он кончает: ужасное и прекрасное одновременно. На этот раз — скорбь. — Нет! — кричит Чонгук, и слово рвёт стены. — Нет, нет, нет! — руки прижимаются к ране, пытаясь удержать кровь там, где ей положено быть. — Нет, только не ты. Кто угодно, только не ты! Он смотрит на укус так, будто взгляд способен исправить всё. Смотрит на топор с такой ненавистью, что кажется, будто это он нанес удар. Твои ноги становятся мягкими, расслабленными. Ты позволяешь ему опустить себя на пол, потому что всё равно он бы это сделал. Чонгук — воплощение безумной нежности, его прикосновения, в которых ты научилась нуждаться, становятся напряжёнными. Он отрывает рукав и поливает рану чем-то жгучим, оставляя вмятины в форме полумесяца. — Больно, — выдыхаешь ты, скорее удивлённая, чем рассерженная. Он смеётся, будто это спасение. — Я обещал оберегать тебя, — говорит он. Руки дрожат, повязка ложится неровно, Чонгук снимает её и накладывает снова, как будто аккуратность может изменить исход. — Я обещал. Я обещал. Детка, черт возьми, не поступай так со мной. — Это не я, — пытаешься сказать ты, зубы стучат, губы холодные. Каждая частичка Чонгука кажется одновременно далёкой и слишком близкой. — Это мир. — Я — твой мир, — говорит он, и тебе хочется ударить его и расцеловать одновременно, за то, как сильно он верит. — Я избавлю тебя от этого. Я… я высосу яд… Он сгибается, словно тонущий человек, и твои руки опускаются, чтобы схватить его голову. — Нет, — говоришь ты мягче, чем думала. Пальцы путаются в его волосах. — Нет, Чонгук. Не будь глупым. — Не называй меня глупым, — сокрушённо произносит он. — Зови по‑другому. Зови меня своим, — губы дрожат, глаза безумны, полны слёз, которые он не знает, куда деть. — Скажи мне, что делать. В этом взгляде есть доброта, о которой ты и не подозревала. Она придаёт твоему голосу силу, в которой ты так нуждаешься: — Обними меня. Чонгук сажает тебя к себе на колени, прижимается спиной к стене. Ты льнёшь к нему всем телом, будто вы всегда должны были существовать именно так. Он укачивает тебя — крошечное, украденное из чужой жизни движение, которого у вас никогда не было. Слёзы падают тебе на волосы. Ты ощущаешь вкус соли, металла, пыли. Вкус прощания. — Пожалуйста, — говорит он всем, кто готов слушать. — Пожалуйста, только не она. Заберите меня. Возьмите меня вместо неё. Возьмите мои грёбаные руки, возьмите мои глаза, возьмите всё моё тело… Только не забирайте её. — Не дай мне обернуться, — шепчешь ты, чувствуя, как жар ползёт вверх по руке, словно виноградная лоза. Он уже в горле — гул, который не является твоим пульсом. Ты слышишь, как тикают часы, которым всё равно. Его тело замирает — так замирает собака, услышав слово, означающее потерю. — Нет, — повторяет Чонгук. Но теперь это другое «нет». Ответ на вопрос, который он ненавидит. — Не говори так. — Пожалуйста, — говоришь ты. Ты кладёшь руку на его щёку — ту самую, которую целовала прошлой ночью, когда ненавидела себя за то, что хотела его. За то, что хотела жить. — Ты обещал оберегать меня. — Я обещал, — говорит он, как на исповеди в пустой церкви. — От всего. От всех. — И от этого тоже, — отвечаешь ты. В нём что‑то рушится. Ты чувствуешь это, потому что Чонгук сам сделал тебя своим смыслом. Его дыхание тяжелеет, сбивается, а затем выравнивается — словно он заставляет себя остаться здесь. Он прижимается губами к твоим волосам и вдыхает так, будто хочет запечатлеть этот миг, сохранить его на потом, когда станет слишком больно оставаться живым. — Хорошо, — шепчет он. Слово разрушения. Слово святости. — Хорошо, детка. Я не позволю тебе превратиться. Он снимает тебя с колен, словно ты стеклянная — словно может разбить тебя собственной добротой. Целует в лоб. В висок. В уголок рта. Каждое прикосновение — прощание, хотя вы делаете вид, что его не существует. — Я люблю тебя, — говорит он, касаясь кожи. — Я люблю тебя. Я тебя люблю. Я люблю тебя. — Я знаю, — отвечаешь ты. Ты правда знаешь. И это хуже всего. Он тянется за топором. Пальцы смыкаются на рукояти. Чонгук замирает. Его руки дрожат так сильно, что дрожит сталь. — Я не могу, — говорит он тихо. Потом — полу, дому, богу, мальчику в пижаме с ракетами, который так никогда и не вырастет: — Я должен. Ты киваешь. Кивок — последнее, что ты можешь для него сделать. — Всё в порядке, — лжёшь ты. — Я не боюсь. Он смотрит на тебя, видит ложь и любит тебя за неё. Слёзы прокладывают чистые дорожки по грязи на его лице. — Я сделаю это быстро, — обещает он. Ты веришь. Он всегда был очень хорош в этом. — Чонгук, — говоришь ты. Потому что имена имеют значение. Потому что ты хочешь, чтобы он запомнил, как ты произносишь его имя. — Всё в порядке. Он сглатывает. Топор поднимается. Руки дрожат. Его губы шевелятся — молитва, или твоё имя, или и то и другое. Он поднимает лезвие и шепчет, словно клятву, которая режет в обе стороны: — Я буду любить тебя вечно. Даже если это убьёт меня. Он опускает топор. На мгновение мир перестаёт дышать вместе с тобой. А потом приходит милосердие — такое быстрое, что оно почти не успевает стать болью. И всё становится очень, очень тихо. Топор выпадает из его руки и глухо падает на ковёр. Он снова прижимает тебя к себе — хотя тебя больше здесь нет. Чонгук укачивает твоё тело, сам превращаясь в метроном, потому что у него ничего не осталось. Он выдыхает твоё имя так, будто это единственное слово, пережившее пожар в его душе. Целует твои волосы, губы, веки — забота приходит слишком поздно и отказывается уходить. — Я обещал, — всхлипывает он, уткнувшись тебе в шею. — Я обещал. Я обещал. Снаружи колокольчики на ветру наигрывают мелодию на пустой улице. В каком‑то другом доме радио, которое некому выключить, играет старую песню. Где‑то лает собака — и никто не отвечает. Слёзы заканчиваются: тело способно на многое. Он сидит неподвижно, держа тебя на коленях, время складывается в часы. Когда Чонгук наконец поднимает голову, на его лице остаётся только преданность — такая полная, что она поглощает всё остальное. Он прижимается лбом к твоему в последний раз, приглаживает волосы, вытирает кровь с уголка рта, словно ты вот‑вот проснёшься и захочешь привести себя в порядок. Он кладёт твоё тело на пол с благоговением, которому позавидовали бы святые, складывает руки на груди, будто ты молишься. В шкафу в прихожей он находит одеяло — розовое, мягкое, с рисунком клубники — и укрывает тебя им, словно ты всё ещё можешь почувствовать тепло. Чонгук садится рядом, скрестив ноги, как кающийся грешник, который не ждёт отпущения и не хочет его. Он мог бы закончить и это. Он знает. Топор — на расстоянии вытянутой руки. Мысль мелькает на его лице, как тень в окне. Он касается лезвия двумя пальцами — почти поцелуй реликвии. Затем отдёргивает руку и подносит её ко рту. Чонгук чувствует вкус твоей крови и сглатывает, закрыв глаза. Причастие, в которое верит только он. — Нет, — говорит он топору и самому себе. — Пока нет. Не раньше, чем я заставлю мир помнить о ней. Он встаёт. Чонгук идёт по дому, словно он принадлежит этому пространству. Открывает детский пенал, берёт карандаш — фиолетовый. Цвет, который мог бы быть твоим именем в его сердце; фиолетовый, как синяк. Он подходит к холодильнику и пишет три слова на семейном рисунке. Тебе это не понравилось бы, но ты должна их знать: «Я сдержу обещание». Он возвращается к тебе, опускаясь на колени. Чонгук касается твоих волос — не потому что должен, а потому что не способен представить себе мир, в котором этого не делает. Его голос — песок, молитва и клятва одновременно, обращённая к единственному алтарю, перед которым он когда-либо преклонял колени. — Я приготовлю для тебя место, — говорит он твоему спокойному лицу. — Я приберусь в доме, накрою на стол, повешу колокольчики, и если придут мёртвые — я убью их, если придут живые — я убью и их. А тебя оставлю в комнате со светом, от которого твои глаза будут сиять так же, как в тот первый день. Я буду оберегать тебя. Я сохраню тебя для себя. Я проживу достаточно долго, чтобы заставить мир заплатить за то, что думал, что сможет отнять тебя. Чонгук оставляет поцелуй на холодном лбу, затем встаёт и берёт топор. Когда он выходит через парадную дверь, ботинок натыкается на розовый самокат. Он поднимает его и ставит вертикально на крыльце, осторожно закрывая дверь за собой. Чонгук больше не похож на человека — он ходячее обещание. Бывшие жители пригорода затаивают дыхание, когда он идёт. Где-то вдали церковные колокола пытаются зазвонить, но верёвка перерезана. Чонгук не оглядывается. Он не знает, как это сделать. Твоя кровь остаётся под его ногтями, в воздухе не ощущается твоё дыхание. Дорога впереди пуста, широка и жестока. Он всё равно ступает на неё, а его клятва тянется за ним, как дым. — Ты всегда будешь моей, — звучит клятва для той, которая никогда не сможет ответить. — Даже когда весь мир будет лежать в руинах. Даже после смерти. И колокольчики на ветру поют песню, которой мёртвые уже не слышат.