Часть 1

На утёсе над океаном, далеко от всего живого, на траве лежали Изуку и Шигараки. Пальцы Изуку были переломаны, но боли он почти не чувствовал — только лёгкий зуд от касания травы, шевелившейся в такт ветру и щекотавшей кожу. Он вздрогнул и открыл глаза. Поле тянулось до самого обрыва, где скалы падали прямо в холодные волны. Здесь не было ни разрушенных улиц, ни пепла, ни криков — только монотонный плеск и крики чаек. Сам Изуку ощущал странное спокойствие: тревоги утихли, тело едва казалось настоящим. Может, он мёртв? Как он вообще оказался здесь? Он осторожно повернул голову и увидел рядом Шигараки. Мужчина лежал в полуметре от него, лицо исцарапанное шрамами, бледное, волосы растрёпаны ветром. Голос его был тих и ровен, совершенно отличающийся от того, что звучал в битвах: хриплый, словно песок шуршал в зубах. — Уже проснулся? — спросил Шигараки. — Где мы? — проговорил Изуку хрипло. — Не знаю, теперь это не имеет смысла, — ответил Шигараки. — Я проснулся здесь несколько часов назад, может, дней. Время не меняется. Куда бы я ни шёл, меня всегда возвращало сюда к тебе. Я пытался убить тебя, но моя причуда была уничтожена, скорее всего, когда разум моего наставника поглотил меня; тогда и исчезла причуда. Позже выяснилось, что у Изуку тоже исчезла причуда. Он отдал её вместе с ударами, которые разрушили её суть; Мидория Изуку снова стал беспричудным. В этом месте времени не существовало: день не сменялся ночью, ветер никогда не утихая всегда поднимал волосы, и дни смешивались в одно бесконечное сейчас. У них было слишком много времени, чтобы просто поговорить. — Шигараки… — начал Изуку, и имя звучало неловко в его устах. — Томура, — перебил тот. — Томура, — признал он. Слово казалось иностранным на его языке. — Ты настоящий герой, я имею в виду для своих друзей! Конечно же... Изуку криво улыбнулся и провёл ладонью по щеке. Шигараки лишь странно взглянул на него, после чего замолчал, отворачиваясь. — Эй! Я так-то серьёзно говорю! Ты что, смеёшься надо мной? — по–видимому, Томура не смог сдержать более громкого смеха, потому что в следующую секунду кулак маленького героя врезался в ребра двадцатилетнего парня. Захрипев от боли, тот ударил в ответ. Пока они оба не оказались на земле, крича какие‑то слова. Это была 42‑я драка за всё время в этом месте. _____ — Как думаешь, выберемся отсюда? — однажды спросил Изуку. — Не знаю, — коротко ответил Шигараки. _______ Со временем их воспоминания смешались. Иногда Изуку видел чужие сцены — руки, которые не были его, запахи чужих сражений — и не мог понять, что принадлежит ему, а что — Томуре. Эти чужие картины были так же ощутимы, как шум прибоя, и каждый раз, когда они возникали, оба вздрагивали. Они говорили обо всём: о прошлом, о битвах, о тех, кто остался по одну сторону баррикад. Пару раз поссорились, пару раз дрались. Изуку вспоминал мать и думал, что она бы ругала его за те слова, которые он кричал во время драк. Иногда на его глазах наворачивались слёзы; Мидория не всегда мог понять, почему они появляются, но он был благодарен Шигараки за то, что тот почти не реагировал на них — порой тот сам вытирая лицо о кусок своего плаща. Их общение было сплошь из жестов и коротких фраз, потому что слов было слишком много, а значений — ещё больше. Иногда тишину разрывал неуловимый звук: словно где‑то далеко кто‑то наступал на мокрую гальку или звучал лёгкий звон металла. Они вставали и шли по полю, пытались найти край, но всегда возвращались к тому же месту — к траве, к ветру, к обрыву. Казалось, само это пространство сопротивлялось уходу. Дни тянулись бесконечной лентой — разговоры, молчания, попытки уйти и возвращение. Иногда оба ложились на землю и считали по веткам на небе фигуры облаков, иногда вглядывались в даль, где море врезалось в скалы. Ни один из них больше не мог точно сказать, кто потерял больше: силу или прошлое, имя или долг.