First Night

21-09-1991 Воздух в квартире Уилла в Осло всё ещё гудел призрачной тишиной галереи, но теперь он был наполнен другой, сейсмической энергией. Путь от полированного бетонного пола до его квартиры на четвертом этаже без лифта был затуманен спутанными руками, сдавленными рыданиями и молчаливыми, недоверчивыми взглядами. В такси они не разговаривали. Он сжимал её руку так крепко, что кости сжимались, как будто она могла испариться, если он ослабит хватку. Она прислонилась лбом к холодному окну, наблюдая, как размываются огни города, и чувствуя твердую, пугающую реальность его бедра, прижатого к её. Его квартира не была такой, как она представляла себе в своих фантазиях о Норвегии. Это не была уютная деревенская хижина из её мечтаний. Это был большой открытый лофт в переоборудованном промышленном здании, одна стена которого представляла собой сетку окон, выходящих на сверкающий хребет города и темный разрез фьорда за ним. В помещёнии доминировали две вещи: свет и воспоминания. Завершенные и незавершенные холсты прислонялись к каждой стене. Тубы с краской, кисти в банках, острый запах скипидара и льняного масла. Мебель была минимальной — большой, изношенный кожаный диван, чертежный стол, заваленный эскизами, кровать в нише, едва отделенной от студии. И повсюду, на каждой поверхности, в каждой тени, были отголоски её. Не фотографии, а психический отпечаток его тоски. На открытом альбоме для рисования, оставленном на диване, было сто повторений одного и того же, наполовину сформированного женского профиля. Небольшая глиняной макет на полке представляла собой лишь изящную изгиб шеи и плеча. Он закрыл дверь, и мир сжался до этого пространства, до них двоих. Щелчок замка был оглушительным. Долгое время они просто стояли посреди комнаты, сжимая друг друга за пальто, как незнакомцы и родственные души, не зная, с чего начать, теперь, когда плотина прорвалась. Уилл сделал первый шаг. Его пронзила дрожь, и он потянулся к ней, не с страстью, а с отчаянной, детской потребностью. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, обнял её за талию и просто держал, всё его тело дрожало от тихого, прерывистого дыхания, которое было не совсем рыданием. «Я не могу поверить, что ты здесь...» пробормотал он, прижавшись к её коже, голос его был густым. «Я прикасаюсь к тебе и почти уверен, что наконец-то сошёл с ума. Что это тот срыв, о котором меня предупреждал мой терапевт.»  Вена подняла руки, засунув их под его свитер, чтобы почувствовать теплую, твердую плоскость его спины. Она почувствовала там напряжение, завязанную горами горькой скорби. «Я настоящая...» прошептала она, и её собственный голос дрогнул. «Мне так жаль, что я заставила тебя усомниться в своём собственном разуме...» Он отстранился, его глаза были красными и горящими. «Не надо. Больше никаких извинений сегодня. Больше никакого прошлого.» Он сказал это как приказ, но его руки, обнимавшие её лицо, были нежными. «Просто... будь здесь. Со мной. Сейчас.» Первый поцелуй наверху был другим. Медленнее, чем отчаянное воссоединение в галерее, но не менее жадным. Он был исследовательским, с привкусом соли и слабой, знакомой сладостью мятного чая, который он всегда пил. Это было заново открытие географии. Новая, едва заметная морщинка между его бровями от многолетней концентрации. То, как он всё ещё издавал небольшой, беспомощный звук в горле, когда она раздвигала губы. Это было беспорядочно. Его руки неуклюже возились с пуговицами её блузки, его пальцы художника были неловкими от спешки. Её собственные пальцы, обычно такие точные с огнем, дрожали, когда она снимала с него свитер через голову, на мгновение застряв на его запястьях. Они смеялись, издавая влажный, икотный звук, прижавшись ртами друг к другу, и смех снова переходил в слёзы. Они плакали и целовались, раздевая друг друга в тусклом свете из окон города, сбрасывая не только одежду, но и покров одиночества, который они так долго носили. В этом не было никакой грации. Никакого отрепетированного соблазнения. Это было столкновение. Когда их кожа соприкоснулась, это было как электрический разряд воспоминаний и новизны. Ощущение его тела, твердое тепло, запах его кожи — сосновое мыло, масляная краска и чистый, сущностный Уилл — вызвало в ней такую глубокую физическую боль, что она задыхалась. Он смотрел на неё, действительно смотрел, в полумраке, его глаза прослеживали линии её тела, которое он когда-то рисовал только по призрачным фрагментам. Он видел шрамы — бледные, серебристые линии от когтей Демобата на её бедре, ожог на плече от её собственного неосторожного огня. Он наклонился и прижался губами к каждому из них, молчаливая, слезная литургия. Они спотыкаясь побрели к кровати, переплетаясь конечностями, и с грохотом уронили на пол альбом для рисования, от чего оба вздрогнули. Но они не остановились. Первое прикосновение было отчаянным, почти неистовым. Это были почти четыре года холодных, безмолвных ночей, пытающихся согреться в один взрывной момент. Это была потребность подтвердить, с помощью древнейшего языка, что другой был плотью, был здесь, был жив. Его прикосновение было властным, благоговейным и дрожащим. Её прикосновение было успокаивающим, настойчивым, умоляющим. Это было не идеально. Это было неловко. Локоть ударил по изголовью кровати. Колено больно ударилось. В какой-то момент он притянул её слишком близко, и их лбы соединились с мягким стуком. Они замерли, а затем из них обоих вырвался истерический, облегченный смешок, рассеявший напряжение на мгновение, прежде чем отчаянная потребность вернулась. «Я не знаю, как это делать...» прошептал он ей на ухо, голос его был охрипшим от эмоций. «Я чувствую, как будто никогда раньше никого не трогал...» «Ты трогал.» прошептала она, направляя его руку, слёзы скатывались из уголков её глаз на линию роста волос. «Ты трогал меня. Тысячу раз. В каждом воспоминании. Это просто... воспоминание нашей кожей.» Это сломало последнюю плотину. Затем последовал тихий, интенсивный разговор прикосновений, дыхания и дрожащих слёз. Это было одновременно скорбью и празднованием. Каждый вздох был плачем по утраченному времени; каждый вздох был гимном этому невозможному воссоединению. Это было физическое доказательство против кошмара отсутствия. Он шептал её имя, её настоящее имя «Вена... Элара...» как будто пытался сшить его обратно в ткань своей души с каждой слогом. После этого они лежали, спутавшись в простынях, влажных от пота и слёз, дыша в неровном унисоне. Безумная энергия иссякла, оставив после себя пустоту и нежную тишину. Огни города рисовали меняющиеся узоры на потолке. Уилл повернулся на бок, подперев голову рукой. В слабом свете его глаза прослеживали черты её лица, а пальцы следовали за ними, счищая с её щеки сбившуюся прядь волос, прослеживая линию её подбородка, которую он рисовал сотни раз. «Расскажи мне всё...» сказал он низким, разбитым голосом. «Не о важных вещах. О мелочах. Что ты ела на завтрак в той хижине? Как звучал там снег? Ты... ты когда-нибудь смотрела на звезды и...» Его голос задрожал. Она ответила. Она рассказала ему о горьком, крепком кофе, который она научилась варить. О оглушительной тишине снежной бури. О северном сиянии, которое заставляло её плакать, потому что оно было самым красивым и одиноким, что она когда-либо видела. Она рассказала ему о том дне, когда отправила ему анонимное письмо с извинениями, и о том, как она часами сидела на полу, просто глядя на неё. Он слушал, впитывая эти фрагменты её изгнания, как человек, умирающий от жажды. Он рассказал ей о своей глупой, упорной надежде. О терапии, которая казалась бесконечным кружением. О ошеломляющем успехе его искусства, который казался шуткой, потому что каждый комплимент был посвящен памятнику призраку. Ночь углублялась. Они разговаривали, плакали, и давали обещания. Это было сознательное, нежное соединение. Безмолвное обещание: я здесь. Я больше не уйду. Всё закончилось тем, что он обнял её сзади, прижав лицо к её лопаткам, обхватив её талию руками, как будто даже во сне он охранял её от исчезновения. Сон был беспокойным, прерываемым рывками и бормотанием. Он просыпался с хрипом, его рука летела в темноте, чтобы найти её. Она успокаивала его прикосновением, шепотом. Она почти не спала, слушая ритм его дыхания, чувствуя его тепло, запечатлевая эту твердую, чудесную реальность в памяти, которую она никогда больше не попытается стереть. Незадолго до рассвета небо за окном из черного стало глубоким, синевато-фиолетовым. Вена осторожно высвободилась из его объятий. Он тихонько ворчал, но не проснулся. Она надела его снятый свитер, который был ей велик и пахнул им, и подошла к окнам. Она смотрела на пробуждающийся город, на первые слабые розовые блики на горизонте над фьордом. Она подумала о чистой, тихой хижине в горах, которая теперь была действительно пуста. Она подумала о рукописи, её вымышленном счастливом конце, который теперь навсегда утратил актуальность. Заскрипела доска пола. Она не обернулась. Она почувствовала, как он подошел сзади, его обнаженная грудь согревала её спину, его руки обхватили её, его подбородок лежал на её голове. Они стояли в тишине, наблюдая, как рассвет озаряет мир, который, казалось бы, невозможно, вернул их друг другу. Его голос, хриплый от сна и эмоций, проник в неё. «Будет сложно...» сказал он, повторяя невысказанную правду этой ночи. «Слишком много... ущерба. Слишком многое нужно выяснить.» Она прижалась к нему, обхватив его руки своими. «Я знаю.» «Я зол.» признался он, и эти слова прозвучали как откровенное признание в тихой комнате. «И я так счастлив, что, кажется, моё сердце вот-вот взорвется. И я в ужасе.» «Я тоже...» Он осторожно повернул её к себе лицом. В свете рассвета его лицо было молодым и старым, уставшим и озаренным. «Но мы вместе...» сказал он, и это не был вопрос. Это было обещание, зародившееся в хаосе, отчаянии и эмоциях их первой ночи. «Как бы сложно ни было. Теперь мы будем делать всё вместе. Больше никаких теней. Больше никаких призраков.» Вена посмотрела в глаза парню, которого она любила, мужчине, о котором она скорбела, художнику, который никогда не переставал её искать. Она увидела там их будущее — не идеальную, тихую хижину с открытки, а эту хаотичную, прекрасную, сложную реальность. Холст, который они будут рисовать вместе, мазок за мазком, трудным, великолепным. Она поднялась и поцеловала его, нежный утренний поцелуй со вкусом соли, сна и будущего, которое впервые было пугающе, чудесно реально. «Вместе...» прошептала она, прижавшись к его губам. А за окном солнце впервые за много лет стало теплым.