Глава 2. Из толпы.

      Она ринулась в толпу — и тут же оказалась во власти людского водоворота. Безвольно плыла среди мелькающих лиц, чувствуя, как её толкают локтями, отдавливают ноги. Люди лезли друг на друга, бранились, сбивались в единый пульсирующий ком.       Тесно.       Вскрик слева — и вспышка движения. Мара обернулась: тонкая рука тянулась из толпы, а в глазах, огромных, как два чёрных озера, застыл крик ужаса.       Девчушка из крайнего дома пошла ко дну.       Толпа припечатала её к земле, обездвижила. Пёстрое платье смяли чьи‑то подошвы.       Мара рванулась к ней, расталкивая людей. Но чем сильнее она боролась, тем дальше уносило её течение. Стадо озлобленных овец гнало в спину, заставляя ускорять шаг. Запах пота смешивался с душным воздухом, заполнял лёгкие, мешал дышать.       На миг мир поплыл перед глазами. Людское море слилось в сплошное пятно. Ноги подкосились. Она вцепилась в чью‑то руку, чтобы не упасть.       Главное — устоять. Иначе поглотят и её.       Река людских голосов оглушала. Вдруг, словно рябь по воде, прокатилась волна возмущения.       — Ведьма! — крик спереди, у края течения. Голос старый, знакомый — старуха из дальней избы. Ведунья.       Течение вынесло Мару к кромке. И тогда она увидела её.       Лицо Власы было залито слезами. Глаза — краснее крови. Она стала криком, пойманной птицей, бьющей крыльями в пустоту.       Ратибор тащил её бездушно, словно бревно на лесопилке.       Топор уже был занесен.       Мара бросилась вперёд, поперёк потока. Яростно отталкивала чужие тела, сросшиеся в единый ком, пульсирующий злобой. На миг течение расступилось — и она поймала её взгляд.       Чужой мир обрушился на неё. В этот долгий, бесконечный миг Мара сама стала ведьмой, ведомой на костёр. Жёсткая рука стягивала волосы, вырывала их из черепа. Холод проникал до костей. Ужас вцепился в сердце, терзая его, как кошка — добычу.       Резкая боль пронзила глазницу. Женщина впереди замахнулась всем телом и швырнула камень. За ней — другие. Все, как один.       Мара оцепенела, наблюдая, как безумие заражает людей. Оно витало в воздухе, проникало в лёгкие.       Камни летели сплошным потоком — без передышки, без милосердия.       — Ха! Прямо в голову!       Он стоял слева и нахально улыбался.       Безумие настигло и Мару.       Она вцепилась в его лицо — гладкое, без намека на бороду. Выцарапывала глаза, разрывала губы, рвала ключами волосы. И повторяла, как кукушка свой набат:       — Прямо в голову! Прямо в голову! Прямо в…       Её с трудом оттащили. Лицо парня было словно вывернуто наизнанку.       Мару смяло пополам от удара. Воздух со свистом вырвался из груди. Ещё удар — колени подкосились. Воды человеческого моря почти сомкнулись над головой, застилая свет, неся лишь тьму.       Руку резко дернуло — чуть не выбило сустав. Она подняла взгляд и увидела огненный отблеск в чужих волосах. Рыжий рывком поставил её на ноги и пробивал путь сквозь толпу. Подальше от парня с кровавым лицом. Поближе к костру.       Запах горелого мяса ударил в нос, пропитал лёгкие. Воздух стал густым, как смола: каждый вдох обжигал гортань. Она согнулась пополам, сдерживая рвоту. Тело била дрожь — не от холода, а от ужаса, превращавшего кровь в лёд.       В глазах всё плыло. Солёный привкус на губах — кровь из прокушенной губы. Грудь сжимало, будто кто‑то вдавливал туда раскалённый камень. Каждый вдох — борьба. Каждый выдох — поражение.       Терпеть стало невозможно.       Она растолкала людей, захлебнувшихся в безумии. Они расступались — не из уважения, а потому что она уже была не с ними. Тень. Призрак. Никто.       С каждым движением воздух становился чуть легче. С каждым шагом — ближе просвет между телами. Ещё немного — и она выйдет вперёд. Скажет. Остановит это.       Она набрала воздуха в лёгкие, сглотнула ком, растущий в горле. Губы дрогнули, готовые произнести…       Чья‑то рука рванула её назад. Пальцы, холодные как лёд, зажали рот. Другой рукой её прижали к телу — жёсткому, дышащему в такт её паническому сердцебиению.       — С дуба рухнула?! — шёпот Рыжего обжёг ухо. Голос дрожал — не от страха, а от ярости. — Смотри!       Он с силой повернул её голову, заставил смотреть на помост. На тело, которое ещё билось.       — Смотри! — повторил он, и в его пальцах чувствовалась боль, которую он не мог выразить иначе.       — Они сделают это с тобой.       — Ты её не спасёшь.       — Она уже мертва.       Каждое слово — гвоздь, вбиваемый в руки.       Слёзы хлынули из глаз. Мара почувствовала, как внутри что‑то надломилось — не кость, не плоть, а то, что удерживало её в этом мире. Она обмякла в руках Рыжего, и он прижал её крепче, будто пытался удержать её душу, готовую вырваться наружу.       Она зажмурилась, зажала уши руками, но вой проникал сквозь плоть, впивался в мозг.       Вина терзала её изнутри — не словами, а когтями, рвущими глотку. Мара пыталась сглотнуть ком в горле, но он лишь разрастался, перекрывая дыхание.       Крики Власы врезались в сознание, будто гвозди. «Человек не может так выть…» — мелькнуло в голове. Но это было. Реальность.       Пламя пожирало то, что ещё минуту назад было человеком.       Толпа ликовала, швыряя камни в обугленное тело. Их лица — звериные, искажённые радостью — сливались в единый кошмарный узор.       Рыжий держал её до самого конца.