.

Работа в педагогическом поприще оказалась для Софьи неожиданно тяжелой. Куча отчетностей, постоянные проблемы с бумагами. И все это при ее работе учителем изо в частной студии, когда, казалось бы, все должно было быть предельно просто. Но, как оказалось, жизнь любит подносить новые сюрпризы, и не каждый из них оказывается благоприятным. Она с тоской покинула город, когда узнала, что ее мама тяжело заболела, а младшие брат с сестрой не в силах ей помогать. Пришлось бросать единственную свою работу в одной из городских студий художеств, за которую она долгое время билась, и уехать в тайгу. В поселок, где когда-то жила вместе со своей семьей. Пока не выбрала карьеру и собственное благополучие. Ведь в этой дыре ей некуда уже было стремиться. Местные зимние пейзажи завораживали. И не своей живописностью — ибо все было увалено снегом, который никто даже расчищать не собирался, — а, скорее, мрачной тухлостью. Даже днем, когда пепельное солнце нависло над поселком, все было белым бело, а серые дома, коими кишела деревенька, были единственным, что порой можно было вообще разглядеть. Софья Андреевна, как она привыкла называть себя и в школе, и за ее пределами, уже мерно ступала по покосившимся ступеням домишки, в котором вот уже несколько лет, что она училась в вузе и работала в студии, жила ее семья. Любящая мать, работающая учителем рисования в местной школе, брат и сестра, вечные маленькие бандиты, несмотря на свой уже осознанный возраст, с которыми нельзя усидеть на месте. От понимания, что она, наконец, снова встретится со своей семьей спустя столько лет, в душе приятно грело теплое чувство. Костяшками аккуратных пальчиков она постучала по двери, и та даже заскрипела, натягиваясь на дверных петлях. Девушка вздохнула: никто так и не удосужился сделать ремонт. Внутри, по ту сторону деревянной двери с кожаной обивкой изнутри, как помнила сама Соня, послышались чьи-то торопливые шаги. Маленькие, резкие и гулкие. Васильева сразу поняла: это Ульяша бежит открывать дверь. Почему не Семен? У него и бег медленнее, и шаги чуть тяжелее. Тем более Софья очень хорошо различает шаги своего брата и сестренки. Дверь со скрипом открывается, впуская в дом морозный уличный воздух. В проеме торчит светлая макушка, и девочка, осторожно придерживающая входную дверь, поднимает голову. Васильева улыбается, видя, как у младшей сестры в глазах пробегает довольный отблеск счастья. — Соня! Соня приехала! — она шире открыла дверь, и от потока воздуха на порок надуло несколько хлопьев снега, — Сема, иди сюда! Васильева не могла скрыть на лице удовлетворенную улыбку. Она переступает порог, тут же закрывая с щелчком и скрипом дверь: не хватало чтобы мелкие еще заболели. Ульяна заморосила на кухню, скользя по полу и едва ли не впечатываясь в стену. В доме стояла полная тишина, и Соня ненароком вспомнила, как тут было уютно, когда она еще жила здесь: на старом телевизоре всегда крутили мультики, на кухне стук ножа и бульканье борща в кастрюле, а из детской слышались визги брата и сестры. Это было счастливое, еще не одинокое время. Соня кинула сумку на пол, снимая с головы теплый шарф. Как бабулька одета, ей богу. Ее светлые волосы цвета пшеницы сверкают под светом тусклой желтой лампочки. Из-за угла выскакивает Ульяна: в теплом свитере, колготках, которые были ей большеваты, и мазком фломастера на румяной щеке. За ее спиной резво показался Сема с написанным на лице нескрываемым счастьем: Васильева смотрела на них, пораженная тому, как они выросли. — Соня! Ты приехала! — мальчик подбегает к своей сестре на пару с Ульяной, вжимаясь в нее теплыми объятиями. — Привет-привет, малыши, — Софья кладет обе руки на их макушки, заботливо теребя по волосам: жест, преисполненный доброты, заботы и жалостливой тоски. — Ты надолго к нам приехала? — Ульяна задирает голову на свою сестру, припрыгивая на месте, — А то мне как раз поделку в школу надо сделать. — Не знаю, наверное. — Ты голодная? Мы можем разогреть борщ. Он правда вчерашний, — Сема потирает затылок, смотря на старшую сестру, разувающуюся на пороге и ставящая теплые меховые сапожки под тумбочку. — Я покушала, спасибо. Мама где? Младшие переглядываются, и в их глазах, кажется, пропадает прежняя искорка надежды и радости. Мама болела сильно и уже долго. — В комнате своей, на втором, — Ульяша показывает указательным пальчиком на лестницу, чуть покосившуюся от старости и сырости. Соня в последний раз тормошит сестру по макушке, растрепывая ее заплетенные в тугие и кривые косички волосы: видимо, заплеталась сама. Пара шагов в сторону лестницы, и Софья уже смотрит на второй этаж, на котором полностью выключен свет: даже с дневным светом, пробивающимся в окна, он выглядит мрачным и отталкивающим. Но она все равно поднимается по ступенькам, и тишина, мертво царившая во всем доме, разражается скрипом дерева, дрожащим от ее шагов и продуваемым ветром. Перило под рукой покрыто неотесанными кусочками дерева, неприятно царапающими кожу. Васильева наконец пересекла последнюю ступеньку, наступая на пол второго этажа. Осматривается: цветы в горшках подзавяли, стены, белые и похожие на больничные, чуть потрепались под потолком, покрывшись пятнами влаги. Еще один взгляд в сторону, туда, где находилась родительская спальня: Соня видит сквозь дверной проем кровать, на которой безмятежно, укутавшись в теплый плед, лежала ее мама. Васильева вздохнула. Под ее шагами жалобно скулит паркет, и женщина на кровати невольно ворочается, подняв голову и смотря на дочь через плечо. Ее уставшие сонные глаза прищуриваются, а бледные губы растягиваются в улыбке, материнской и заботливой, от которой у Софьи промеж горла встает ком. — Сонечка, — она подзывает девушку к себе, слабо кивнув ей на место на кровати у своих ног. Софья не медлит: тут же проходит в комнату и торопливо присаживается на край кровати, смотря на болезненное лицо своей мамы. Когда она звонила ей, голос ее звучал чуть более жизненным. Женщина так и не сказала, чем болеет, и от этого Соня чувствовала себя еще более обязанной приехать как можно скорее. — Ты как? — Васильева поджимает губы, подсаживаясь чуть ближе к маме. Хотелось сказать намного больше — больше слов о любви, о том, как она скучала, но слова не шли через горло, застряв где-то в груди, в районе сердца. — Простуда обычная, — в голосе матери слышится хрипотца, — Никак выздороветь не могу. Сильно тебя от работы выдернула? — Нет, ты что. Я уволилась. — Как уволилась? — Мам, ты только не нервничай. Васильева видела, как на лице ее мамы появляется эмоция огорчения и печали. Соня твердо решила вернуться в поселок окончательно: надо помогать матери и заботиться о младших, не смотря на то, что могла говорить ее мама о своей болезни. — Я и тут найду чем заняться. Женщина цокнула языком, устало закатывая глаза без капли злостного негодования. Ее дочь была столь ответственной и любящей, что бросила единственную свою работу, которую могла себе позволить после выпуска из колледжа искусств. Ей ведь было всего 20, все ее будущее было впереди. А она оставила его, приехав к ней. — Если поможешь с младшими, — голос матери стал чуть строже, и Соня невольно вскинула брови, — я в школе договорюсь, чтоб тебя на замену взяли вместо меня. В горле пересохло. — Серьезно? Мам, ты чего, не стоит. — Так, не спорь. Женщина прокашлялась, ворочаясь в кровати. Васильева поняла, что спорить с мамой сейчас, когда ей нужен отдых, бессмысленно. Тем более маму ее было невозможно переспорить. — Отдыхай, — Соня поднимается с матраса и подходит к спинке кровати, нагибаясь над подушкой, где лежит ее мама, оставляя на ее холодной щеке легкий поцелуй, — Я пока с Ульяшей поиграю. И обед приготовлю. *** Васильева была удивлена, насколько в классе было тихо, когда она вела урок. Дети лишь изредка перешептывались друг с другом, и чаще она слышала скреб карандашей на бумаге, нежели детские голоса. На самом деле, это было для нее удивительно: почему-то дети, с которыми она занималась в частной студии маленькой группе, постоянно галдели и отвлекались, а здесь, в полном классе детей, стояла почти идеальная тишина. Софье даже удалось полностью изучить классный журнал, глазами пробежаться по всем фамилиям. Одна из них, как оказалась, была ей знакома. Пятифан Рома, который сидел на предпоследней парте и то и дело ковырялся в носу, по воспоминаниям был младшим братом ее однокурсницы в колледже. Это было приятным осознанием. Урок уже близился к концу, судя по стрелке настенных часов, тикающих над письменным учительским столом. Первый день в новой школе тянулся с недозволительной скукой, хотя Софья подозревала, что голову ей вскружат неимоверно в первый же день. Пока дети рисовали, попутно сдавая время от времени свои альбомные листы на учительский стол, в дверь раздался стук. Она со скрипом открывается, и Софья даже не успела сказать заветное «войдите». В кабинет вваливается высокого роста мужчина в милицеской зимней форме, кубанкой на голове и строгими, густыми бровями, сведенными к переносице. При виде милиционеров, которые еще со времен ее молодости вызывали странную тревогу, Васильева поднялась с места, руками упираясь в поверхность стола. Мужчина окидывает торопливым взглядом кабинет, после чего смотрит на девушку. Темные глаза скользят по ее вытянувшейся фигуре, а темные брови полезли на лоб от удивления. Он явно ожидал увидеть здесь кого-то другого. — Добрый день, — Васильева кивает, с легкой дрожью в голосе здороваясь с милиционером. Всматривается в его лицо: он намного старше нее, крупного телосложения и явно только пришел с улицы, судя по снегу на его темных ресницах и на кубанке, — Дети, встаньте. Все ученики тут же со скрипом стульев и шорохом одежд поднялись со своих мест, покачиваясь. Старая традиция — вставать при входе учителей и милиционеров в класс. Мужчина кивает, краешком губ едва ли улыбаясь, но затем, когда дети усаживаются обратно на свои места, его лицо вновь становится серьезным. — Светлана Сергеевна не в школе? — его голос бархатным громом разносится по кабинету. Софья отрицательно мотает головой, цокая языком, — Это же «6В»? — Сейчас гляну, — девушка опускает глаза на раскрытый журнал на столе, указательным пальцем проводя по тексту на белой бумаге, — Да, «6В». Мужчина хмыкнул себе под нос. Снова осмотрел класс, пожирая каждого ученика взглядом темных глаз. После этого он деловито разминает шею, перекладывая папку с бумагами из одной руки в другую и зажимая ее под локоть. — Тогда не буду отвлекать. До свидания, — не понятно, прощается он с классом, или с учительницей, но дети дружным хором отвечают ему тем же, после чего мужчина исчезает в коридоре, хлопая дверью так, что с карниза окон на улице спадает снег. Софья недовольно покачала головой, чувствуя, как сердцебиение приходит в норму. Она еще с юношества трепетала при виде людей в форме, будто чувствуя от них исходящую опасность, будто они вот вот поймают ее и закуют в наручники за то, чего она не делала. — Давайте постепенно уже сдавать свои работы, — Васильевна надевает очки с позолоченной оправой, чуть поправляя их на носу, после чего вновь усаживается за стол и оглядывает весь класс, в котором снова нарастает шум. *** Пока Ульяна с Семеном играли в приставку в комнате, то и дело пытаясь перекричать друг друга в споре о том, кто на этот раз будет первым играть в уток, Софья Андреевна кашеварила на кухне, смахивая со лба капельки подступающего пота. Для детей — картофельное пюре, уже наполнявшее теплую кастрюлю, для матери — горячий куриный бульон, уже ждавший в тарелке. Софья наелась на несколько дней вперед в школьной столовой. И после здешнего обеда аппетит отпал моментально. Девушка ставит посуду с едой на стол и выходит в коридор, заглядывая на второй этаж, туда, где слышались детский приглушенный смех. Она столько раз просила их быть потише, что не дай бог маму не побеспокоить… Дети. — Кушать идите, — чуть прикрикнув сказала Васильева, недовольно качая головой. С лестницы на кухню тут же побежали Ульяша с Семеном, переталкивая друг друга в попытках первым добраться до тарелки. Они юркнули прямо рядом с Соней, даже не удостоив сестру взглядом, и уселись за стол друг напротив друга. — Фу, толчонка… — Сема помял массу в тарелке вилкой, морщась. Ульяна приставляет пальчик к губам, прося брата помолчать. Соня проходит за ними к кухне, устало стягивая с тумбочки полотенце и начиная протирать вымытую посуду. Мысли загружены прошедшими учебными днями и застрявшей в голове мысли о том, какие лекарства нужно найти в местной аптеке. Если аптека здесь вообще есть. Сквозь шум воды, льющейся из открытого крана, Васильева даже не сразу слышит стук в дверь. Только когда он повторился настойчивее, а вода была отключена, Соня вздрогнула от резкого звука. Кого могло принести в такой поздний час? На улице уже темень, едва ли что-то видно на заснеженных улицах. Она проходит в коридор с тарелкой и полотенцем в руках, ее брюки шуршат друг о друга в симфонии со скрипом половиц. Подойдя ближе к двери, Софья поднимается на носочки, чтобы заглянуть в глазок, однако не найдя оного, касается пальцами свободной руки металлической ручки. Как только дверь открылась, в дом дунуло холодным воздухом, вечерним, кусающим кожу. Васильева вздернула глаза: за дверью стоял тот милиционер, что приходил пару дней назад к ней в класс. При виде милицейской нашивке на его широкой груди у нее сперло дыхание, и она выпрямилась во весь рост, придерживая дверь. На его лице, казалось, было написано немое удивление. Снова осмотрел девушку с ног до головы: Тихонов не думал, что ему откроет именно она. Снова. — Вечер добрый, — говорит он, шмыгая носом от холода, дующего в спину, — Помешал? — Здравствуйте, — Васильева кивает, делая пару шагов назад от двери, — Нет, товарищ лейтенант. Проходите, дует. Мужчина хмыкнул себе под нос, переступая порог. С его массивных черных берцев ссыпался снег, прямо на коврик. Софья подбоченилась, тяжело дыша после долгой работы на кухне и мытья горы грязной посуды, и смотря на мужчину снизу вверх. Он едва ли не ударился головой о дверной проем, когда входил, настолько он был высоким. Он даже не вмещался в этот проем, о чем уж говорить. — Что-то срочное? — Васильева говорит торопливо, своим спокойным, ласковым голосом. — Мы тут весь поселок проходим, — произнес мужчина, выуживая из-под локтя папку с документами: видимо, ту самую, с которой он пришел в прошлый раз в школу, — Мальчик пропал. Вова Матюхин. Он достает из раскрытой папки листовку, протягивая ее прямо в женские руки. Софья без раздумий берет листок в свои пальцы, чуть касаясь ими пальцев милиционера: они были холодными, грубыми и большими. Скрыв неловкость от подобной нежелательной близости, Васильева тут же опускает глаза на листовку: с нее на девушку смотрит мальчишка, держащий в руках кота. Черно-белая фотография навевает тревожные мысли, заставляя Соню вздохнуть и безнадежно вернуть листовку обратно в руки милиционера. — Не видела такого. — Только приехали? От неожиданного вопроса и Васильевой засвербело в сердце. Чего это он допытывается? — Да. — Светлана Сергеевна в порядке? — мужчина переминается с ноги на ногу, с его погонов спадают хлопья снега, тут же таявшего в воздухе, — Мне сказали она приболела. Этот местный участковый, видимо, знает ее мать. Соня поежилась от этой мысли, удивившись, что у мамы есть такой знакомый: несколько лет назад, когда она еще жила в поселке, его еще не было. Вместо него работал Доронин, добрый старик, которого очень любила семья Васильевых. Интересно, как он сейчас? — Поправляется понемногу, — Софья кивает, опечаленно улыбаясь. Милиционер обводит девушку взглядом. Цепляется за растрепанные длинные волосы, струящиеся по ее плечам, скрытым под широкой серой футболкой, останавливаются на глазах, миндалевидных, с длинными светлыми ресницами, красиво обрамляющих серо-голубой зрачок с легким зеленым отливом. Челка, закрывающая ее виски, переходит в общую массу прически на боках, а нос, изящно контрастирующий с ее пухлыми губами, покрылся розовым румянцем от мороза, запущенного в дом с открытой дверью. Красивая девушка, ничего не скажешь. — Константин Тихонов, — он приподнимает большим пальцем свою кубанку в приветственном жесте, после чего вытаскивает из той же папки, куда вернул листовку с пропавшим мальчиком, визитку с номером отделения и адресом участка, — Если узнаете что-то, дайте знать. Васильева завороженно смотрит на мужчину, кивая головой и тяжело вдыхая. В нос ударяет терпкий запах мужских духов, смешанных с запахом табака, от которого девушка морщит нос. — Хорошо. — Берегите себя. С этими словами он открывает дверь, со скрипом вновь заполняющую комнату стремительным потоком холода, после чего, переступив порог, закрывает, исчезая в таежной темноте. Васильева будто застыла на месте, слыша, как в уши бьет собственное сердцебиение. Она отмахнулась: просто стресс от переезда, болезни мамы и выматывающей работы. Девушка возвращается на кухню, с немым вздохом раскрывая широко глаза. — А ну быстро на место сели доедать! — прикрикнула она, видя, как младшие медленно вываливали картофельное пюре обратно в кастрюлю. *** Софья Андреевна стояла у ворот школы, вдыхая запах свежего снега, выпавшего этим утром, и сосен, шумящих в буреломе неподалеку от школы, над которой пролетал птичий клин. Маме становилось уже лучше. Лекарства помогали, она уже могла без сложностей ходить и спокойно ела без боли в горле. Соне от этого было намного лучше и спокойнее. Вот только на сердце все еще оставалась какая-то тягучая печаль. Милиционер никак не выходил у нее из головы. Один раз он даже приснился ей, мимолетом оказавшись в ее сне, сделав его еще более счастливым и запоминающимся. И Васильева была этому всему не очень то и рада. Она не была влюбчивой, не встречалась раньше ни с кем и была любительницей любовных романов, в которых героям никогда не суждено было быть вместе. И думать о милиционере, который, как оказалось, был старше нее на 22 года, как сказала ей мама, было для нее чем-то из ряда вон выходящим. Правда на фоне изматывающейся, но полюбившейся ей работе и домашних хлопот, ей было просто абстрагироваться от этих мыслей. Резких, появившихся неожиданно и даже не имевших толкового обоснования: после его визита к ним домой, Софья встречала его на улицах и даже порой в школе, но ни разу даже не здоровалась с ним, обычно торопливо юркая туда, где он не заметит. И сейчас, вдыхая мороз и морща нос от падающего на него снега, она опять об этом думала. Думала о том, почему чувствует себя так, почему именно он стал объектом ее немого, немного тревожного воздыхания. В подобных мыслях она не услышала и даже не заметила подъехавшего к школьным воротам полицейского автомобиля, который привлек к себе ее внимание только когда сидевший за рулем посигналил. Она опустила глаза на полицейское сидение: старший лейтенант одну руку положил на окно двери, второй держа баранку. Софья сглотнула. Да, она явно не ожидала, что он окажется здесь именно сейчас. Взрослый мужчина, который вопреки всем запретам и моральным нормам занимал слишком много места в ее голове. — До дома подвезти? — он чуть высунулся из открытого окна, его лицо было как всегда сдержанным и строгим, без намека на какую-либо пошлость или игривость, с какой обычно подобным образом знакомятся с девушками мужчины. Соня верила: от относится к ней не больше, чем как к обычной девушке, дочери его знакомой. — Нет, спасибо, — она неловко улыбается, засовывая руки в карманы шубки и топчась на месте, опуская глаза на собственные следы на снегу. — Не ерничай, садись. Тихонов жмет какую-то кнопку возле руля, после чего раздается едва слышимый щелчок. Он кивает в сторону заднего сидения, отворачиваясь обратно к переднему стеклу. Васильева задержала дыхание. Он не оставлял ей иного выбора, явно настаивая на своем. И девушка мысленно выругалась на саму себя, позволив в своей голове появиться мысли о том, что этому может быть какая-то иная причина, чем обычное желание помочь. Она проходит к машине, открывая дверь задних сидений и залезая в машину. В ней пахнет малиной, будто кто-то открыл банку ягодного варенья и поставил под сидение в качестве ароматизатора. Как только Васильева села в машину, лейтенант сразу же завел двигатель и вжал педаль газа. Машина двинулась. Они ехали в полной тишине, собирая на дороге каждый сугроб и камень, спрятанный под снежным покровом. Софья чувствовала себя будто на публичной порке: казалось, что она облилась румянцем, от тревоги, приятно щекочущей в груди, сжимая лямку своей сумки трясущимися пальцами. Будто по наитию решается поднять глаза на зеркало заднего вида. Там на нее смотрят его темные глаза, подчеркнутые синяками под ними и взрослой, мужской статностью. В животе будто сделал кульбит кишечник, и Соня, стараясь держать спокойное лицо, опускает глаза на скрещенные колени. Тихонов вздохнул. — Как в школе? Попривыкла? — Да, да… Потихоньку все, — Соня прикусывает внутреннюю часть щеки, пытаясь сдержать накатывающую на ее пухлые губы улыбку, возникающую каждый раз, когда он говорит с ней. И только мысли о том, что это обычная вежливость, порой возвращают ее в мир серых реалий и не дают мечтательности и сердечному трепету взять верх над ее сердцем. — Радует, — отвечает он с таким же серьезным лицом, не сводя глаз с дороги перед ним. За окном проносятся деревенские пейзажи. Лес, тот, в котором снова начали пропадать дети, как несколько лет назад, еще до рождения Софьи. Озеро, занесенное сугробами, по которому вдоль берега было видно скачущее рыжее пятно: лисицу, которая тут же скрывается в снежном кустике и больше не появляется. И вот впереди показывается знакомый дом. Дом, в котором Соня провела все детства, который сейчас тревожит ее по ночам скрипением от ветра деревянных стен и иконами на стенах, которые сквозь ночную темноту смотрят прямо в душу. — Маме передавай привет, — говорит Тихонов, тормозя прямо рядом с перегородкой и даже не разворачиваясь к Соне. Она снова поднимает на него свои глаза, на которые спадает прядь светлых волос. Видит его выразительный греческий нос, такой же, какой они рисовали в вузе, когда еще учились, и сердце берет приятное эстетическое наслаждение. Даже несмотря на свой возраст он выглядел невероятно хорошо, и все эти мимические морщины, впалые скулы и даже синяки под глазами придавали ему еще большего мужества. — Хорошо, — кивает, уже торопясь открыть дверь, — Спасибо большое. Васильева рывком вываливается из машины, хлопая дверью. Пытается сдержаться от того, чтобы не развернуться к нему и не посмотреть снова в эти темные, как два пленяющих омута, глаза. Она поднимается на ступеньки, на секунду задумываясь, почему все еще не слышит, как машина уезжает со звукам хрустящего под колесами снега. *** Маме стало хуже. Она спит часами, а когда просыпается, мучается от болезненного жара, пугая Ульяшу и Сему стонами и криками от ноющей в голове боли. Соня проводила с ней почти все свое время. Вопреки своим желаниям и благодаря уговорам матери она все еще ходит на работу в школу, подменяя свою мать на ее месте. Возвращаясь домой, на ее плечи снова падают домашние хлопоты: готовка, дети, болеющая мама. Васильева не жаловалась. Она не могла позволить себе расслабиться и раскиснуть, ответственно держа в руках все, что касалось хозяйства по дому. Молодая девушка отвечала за двух детей и больную мать, доказывая самой себе, насколько она сильная. И ей даже пришлось забыть о своей немой влюбленности. На это не было времени: только по ночам, когда она ложилась спать и ненароком вспоминала лик мужчины, который так сильно впечатался в ее память. Это забытие длилось ровно до того момента, пока она не нашла чью-то варежку в сугробе у леса, и была вызвана в участок. В участке ее встретил Доронин. Они наконец встретились спустя столько лет, и старик был очень рад видеть девушку, хоть и сразу понял, насколько она вымотана болезнью своей мамы. Выразив восхищение ее ответственности и силе духа, Михалыч вежливо указал ей на кабинет лейтенанта Тихонова. Соня смотрела на табличку на двери, на которой черным по белому были выведены инициалы того, кто долгие недели уже занимал ее мысли. Тяжело вздохнув, девушка отринула подобные мысли, ругая себя: это безответственно. Ее чувства не должны превышать ответственность перед семьей и, как оказалось, перед законом. Стук в дверь. За ней раздается глухое, но мужественное «войдите», и Васильева неуверенно отпирает тяжелую дверь, входя внутрь. Внутри было тепло, пахло деревом и мужскими духами. Его духами. От этого сердце сжалось еще больнее. Софья поворачивается спиной к двери, взглядом встречаясь с Тихоновым. Он мирно покуривал сигарету, сидя за письменным столом, в черном пиджаке, с туго завязанным на шее галстуком и белой рубашке. — Чего встала? Проходи. От его голоса пробежали мурашки по телу. Соня молча проходит к его столу, опускаясь на кресло, стоящее напротив. В нос ударяет горький сигаретный запах. Лейтенант смотрит на девушку снизу вверх. Она выглядит такой уставшей, такой обессиленной, что на его лице проступает гримаса жалости, чистой и искренней. Ему не хотелось бы, чтобы она была настолько грустной. — Сможешь рассказать, где варежку нашла? Соня кивнула, впитывая в себя недоверчивый взгляд Тихонова. Его густые брови строго сводятся к переносице, и он притягивает к себе чистый лист бумаги, беря в руку перьевую ручку. Табачный дым застилает глаза, и мужчина вытаскивает сигарету изо рта, окуная ее в пепельницу, уже наполненную парой бычков. — Нашла рядом с тропинкой. Которая за домом на Клубничной 6, идет еще… Через лес как раз, — Софья говорила сбивчиво, голос был пронизан усталостью. Ей уже было все равно, что сидит она рядом с мужчиной, о ком тайно вожделеет, хотелось просто скорее покончить со всем этим, прийти домой и завалиться спать. Вот только дома ждут обязанности. Дети, мама. — Еще что-то видела? Следы, может. — Нет. Хотя, видела. Тихонов заинтересованно поднял глаза на девушку, прекратив записывать ее показания на бумагу. Всматривался в ее опущенные глаза, взгляд которых то и дело ловил на себе при встрече. Он видел каждый ее взгляд. Знал, что она убегает при виде него, опускает голову, лишь бы не встречаться с ним глазами. Казалось бы, взрослый мужчина, которому далеко не до подобным детских забав. Вот только при взгляде на Васильеву у него, почему-то, больно жгло в груди, спазмом отдаваясь в горле. — Следы. Маленькие, точно не взрослого. — Детские? — Наверное. Они будто возле варежки и топтались. Дальше в лес не выходили. Вот. Зацепка, которая хоть и была столь крохотной, но могла привести расследование чуть дальше. И Тихонов, торопливо записанное каждое слово девушки, облегченно вздохнул. Пока не поднял на нее карие глаза. — Завтра отправимся на осмотр. Сможешь привести нас к месту? Она кивает. Лейтенант смотрит на нее, пораженный тому, насколько она изменилась после их последней встречи. Всегда улыбчивая, такая нежная, сейчас она казалась ему собственным измученным отражением, уставшим от обязанностей и груза, спадавшим на плечи обоих. — Как мама? Соня выпрямилась, задержав дыхание. Мысли о больной маме, которой с каждым днем только хуже, заставляют ее едва ли сдерживать накатывающие слезы. — Плохо. Лейтенант опечаленно смотрел на девушку, сидящую перед ним. Смотрел в ее глаза, видя, что она вот-вот расплачется. Боже, он ненавидел, когда рядом с ним плачут. Просто потому, что совсем не умел поддерживать. Он прокашлялся, делая долгий вдох и постукивая пальцем по столу. Вкус табака, который он почти не ощущал во рту, теперь горечью осел на языке. — Ты, если что, мне звони. Я помогу, чем смогу. Соня отрицательно помотала головой. — Нет, вы чего, — слезы все ближе подступали к глазам, вместе с комом, приближающимся к горлу, — Еще вас своими проблемами нагружать… — Я твою маму хорошо знаю. По старой дружбе. Васильева вздохнула, ковыряя ногтем брюки, сморщенные на коленях. Хотелось сбежать, провалиться под землю. Стало тяжело дышать, духота, стоявшая в комнате, заставляла голову кружиться. Тихонов не сводил с нее взгляд. Такая молодая, красивая. Совсем не вяжется с аурой этого места, в котором все люди — серые, безжизненные силуэты. Слышит всхлип, после которого она закрывает лицо ладонями. Лейтенант роняет голову, поняв, что сбылись самые ужасные его ожидания. — Ну-ну, хватит, — говорит он, уже предчувствуя вкус этой неловкости от собственной черствости. И все же, он понимал ее. Когда на тебе ответственность за твою семью, которая разбавляется еще вопросами расследования пропажи ребенка, — это всегда испытание. И он был с этим знаком. Столько лет искать того, кто ответственен за все эти пропажи и убийства, и нести вину за смерти этих бедных детей на себе — не менее тяжелое испытание. Возможно, в этом они похожи. Она тихо скулит в закрытые ладони, чуть сгорбившись на кресле. Костя поднимает глаза к потолку, глубоко дыша и слыша биение собственного сердца. Главное чего-то глупого не выбросить, ей богу. Он поднимается из-за стула со скрипом ножек о деревяный пол, после чего обходит письменный стол. Лист с показаниями больше его не волнует: главное, чтобы Васильева больше не плакала. Он останавливается напротив и садится на корточки, смотря теперь на ее закрытое лицо снизу вверх. Медленно, будто боясь сделать больно, протягивает руки к ее ладоням, отодвигая их в сторону и открывая ее уже раскрасневшееся от соленых слез лицо. — Хватить плакать, ну, — говорит он, не улыбаясь, с таким же серьезным лицом, — Успокойся. Но она продолжает хлебать слезы, будто пытаясь что-то сказать, но не может. В горле застрял болезненный ком, не дающий не вдохнуть, не выдохнуть. Тихонов цыкнул, после чего, чуть приподнявшись, положил обе руки на девичий затылок и притянул чуть ближе к себе в слабом намеке на объятия. Колкое чувство в груди отозвалось в голове болезненной мыслью: «Это просто объятие. Я не могу дать ей большего.» Вот только когда она сама прильнула к нему, уткнувшись влажным носом в воротник его белой, выглаженной утром рубашки, когда обессиленно захныкала прямо под его ухом, он не мог больше думать ни о чем ином. Вторая рука спустилась к ее лопаткам, приобнимая, вторая же так и покоилась на затылке, пальцами чуть поглаживая ее мягкие волосы. Шелковистые, светлые волосы, пахнущие кокосом и чем-то съедобным, будто мукой. — Все, прекращай давай, — приободрительно шептал он ей, устремив взгляд куда-то вдаль кабинета, туда, где стоял шкаф с документами и папками, — Все хорошо будет с твоей мамой. Я помогу. Казалось, она действительно начала успокаиваться. Вот только Тихонову теперь нужно было успокоить собственное сердце, что вот-вот выскочит из груди, проломив ребра. Васильева сглатывает. Слезы утихают, впитываясь в кожу щек с болезненной щекоткой, когда она отстраняется. Будто в осознании, что сделала глупость, повела себя не так, показала слабость. И только сейчас она поняла, что находилась в его объятиях. Ее разум, голова, все было забито обязанностями и отсутствием времени на что-то иное. И только здесь, сейчас, в его кабинете, ей удалось подарить самой себе хотя бы минутку того, о чем она грезила в самых потаенных своих снах, ложась в кровать: снова оказаться рядом с ним. Она отодвинулась от него достаточно, чтобы заглянуть в темные глаза. Такие же строгие, непроницаемые, как и всегда, впрочем. От осознания произошедшего внизу живота противно, незнакомо заныло: его рука медленно сползла с затылка, больше не видя смысла там находиться. Но на плечах, под шубой, под слоем всей этой одежды, его прикосновения оставили обжигающий отпечаток. — Все? Успокоилась? — не выдавая нервозности, что застилала его волной, Тихонов наклонил голову, заинтересованно заглядывая в ее глаза, чувствуя, что вот-вот утонет в них. — …Да, — Софья кивает ему, проворачивая произошедшее в голове снова и снова. Да, для него это, возможно, самый обычный акт поддержки. Но для нее — шанс осуществить свои мысли. Хотя бы так. Ни на что большее она больше не могла надеяться. — Ну вот и отлично, — Тихонов переходит на бархатистый шепот, даже сам не поняв, что его рука все еще не ее лопатке, там, где ей уже не место. Но что-то мешает. Не ее ли глаза, что так невинно, так боязно сверлят его прямо сейчас? Соня не может отвести глаз. Смотрит, вдыхает запах табака и духов, что от него исходит. И это одуряет. Заставляет думать те мысли, которые в ее голове быть не должны. А если дать себе слабину? И она дает. Чуть нагибается, приближаясь к лицу лейтенанта. У того в горле пересохло от вида ее пухлых губ, так опасно близко находящимися к его лицу, от вида падающей пряди ее шелковистых прямых волос, от того, как через расстегнутую шубку он видит ее шею, едва прикрытую тонким свитером с горловиной. Мужчина чуть прищуривается. Малолетка хоть понимает, что делает? Хоть знает, чем вот эта ее невинная попытка может закончиться для них обоих? Он всегда руководствовался разумом. Казалось, именно поэтому жены у него не было. И именно сейчас бразды правления переходят сердцу, изливающегося теплом при одном лишь взгляде на Васильеву. Старший лейтенант делает то же самое: приближается к ней на встречу. Будто зачарованный, касается ее губ. Не в поцелуе, жадном, пошлом, а в обычном прикосновении. Будто спрашивает разрешения. Софья застыла, смотря на него с широко раскрытыми глазами. Отлично, она пришла домой, уснула в своей кровати и теперь видит сны. Те, которые дарили ей спокойный сон на протяжении нескольких недель. Вот только это был вовсе не сон. Она по наитию открывает губы, закрыв глаза, будто боясь открыть их и не увидеть его перед собой, стоящего на корточках и все еще приобнимающего за спину. Она не видит, но чувствует, как его горячее дыхание обдает кожу ее сухих губ. Тихонов делает все осторожно, как будто боится спугнуть маленького зверька. Вторая рука ложится на ее щеку, обводя линию скулы легким касанием, пока он углубляет поцелуй в нежном, аккуратном жесте. Девичьи руки невольно приподнимаются, оказываясь на крепких мужских плечах. Они впитывают шероховатость ткани его пиджака. Вжимается в мускулистые плечи пальцами, и это, оказывается, таким приятным и расслабляющим действием, что Соня даже забывает, насколько запретно то, что происходит. Чувствует, как меж ее неопытных губ просовывается мужской язык, и тут же чувствует, как на ее собственном оседает табачный привкус. Морщится, печально сводя брови, но не отстраняется. Костя отстраняется. Он смотрит, как она пытается ухватиться за этот поцелуй, за его грубые губы, которые были так для нее сладки и так нужны. Но сделал он это не для того, чтобы встать, сесть обратно за стол и прогнать ее. Мужчина отпускает ее спину и лицо, заставляя Соню с тяжелым придыханием наблюдать за тем, как торопливо спадает с его широких плеч пиджак. Васильева сглатывает ком в горле, пытаясь понять, что делать. Стоит ли вообще что-то делать? Может, встать и уйти? Просто поставить точку, не ухудшать то, что уже дало трещину? Но бежать уже не было смысла. Мужчина поднимается с колен, чувствуя, как его тело обдает жаром. Она тоже встает — смотрит на него, на дрожащих ногах пытаясь устоять в равновесии. Тихонов приближается к ней, заботливо, не без джентельменского привкуса этики снимает с плеч шубку. Васильева не противится, ее глаза бегают по его лицу: с глаз на губы и обратно, изучая и впитывая. Во рту все еще чужеродный вкус табака, но он уже не горчит. Скорее наоборот, осознание, что его частичка была распробована ею на вкус, оказалось будоражащим. Женская шубка оказывается перекинута через спинку кресла, и вот Костя уже нависает над стоящей девушкой, обжигая ее лицо горячим дыханием. Такая маленькая, невинная, все время смотрящая на него из тени, она сейчас разрешала ему то, что он сам бы никогда не смог позволить себе по отношению к ней. Делает шаг к ней, заставляя попятиться. Еще шаг, и Соня снова пятится. После очередного шага она встречается бедрами с краем его стола, врезающимся в ее кожу. Лейтенант ставит обе руки по сторонам от девичьего тела, прильнув к ее губам вновь. Она с томным вздохом, нисходящим на тихий стон, закрывает глаза и поддается. Мужчина будто вжимает ее в стол, и ей не остается ничего, кроме как взобраться на стол и усесться прямо на стопку не отложенных тонких бумаг, которые почти не ощущаются. В поцелуе Тихонов невольно толкает ее, слабо, почти неощутимо, но лишь из-за того, насколько волнуется и боится сделать больно, хоть и не показывает этого. И вот, когда он снова отстраняется, чтобы заглянуть в ее лицо своими темными, полными этого немого благоговения глазами, он изумленно вздыхает. Васильева снова впивается пальцами в его плечи, и это ощущение болезненным ударом вбивается в его голову, давая понять, что это именно то, чего он хочет сейчас. Чтобы эти изящные пальцы впивались в его кожу, чтобы она так же вздыхала и млела под ним. Он бы все отдал, чтобы это продолжалось дольше. Девушку обдает жаром, ее лоб покрывается влажной испариной. Кажется, она прямо сейчас принимает душ из кипятка, но это его нахождение так близко сказывается на ней. Его прикосновения, его поцелуй. Тихонов гортанно выдыхает, внизу живота болезненно скрутило, не отпуская. Мужчина прильнул к женской шее, холодной, гладкой, покрытой родинками, едва ли различимыми на ее бледной коже. Перед его глазами все плывет. Только на ощупь он может найти ее тело: рука ложится на бедро, осторожно и медленно поглаживая. Васильева вздыхает: чувствует, как одежда ее сковывает, мешает, заставляет неприятно потеть и ежиться. И кажется, Тихонов это замечает. Только не успевает он помочь, как женские ладони сами потянулись к застежке на брюках. — Я сам, — его голос, неожиданно грубый, но не из-за злобы, а из-за его попытки держать самообладания, заставляет Васильеву остановиться. Лейтенант уверенно касается пуговиц на ее брюках, затем медленно опускает застежку молнии, не отлипая от ее шеи. Запах, который от нее сочится — такой отличный от остальных запахов, — заставляет неровно вдохнуть его всей грудью. Когда преграда в виде застежки на девичьих брюках оказывается преодолена, мужчина оказывается перед второй — сама одежда. Но это уже совсем не в какие ворота, ну? Не будет же он с девчонки штаны снимать так бесцеремонно? Хотя он уже итак слишком далеко зашел. Васильева, будто почувствовав это оцепенение, убрала руки с мужских плеч. Ее больше не останавливал стыд — ведь она знала, что все обоюдно. Но если бы в этом была вся соль… Девушка торопливо спускает брюки с ног, не без труда, конечно. И Тихонов не без немого удовлетворения вслушивается в звук спадающей одежды на пол, понимая, что его больше ничего не ограждает от нее. Это было даже забавно. Она так долго от него бегала, пыталась скрываться, а сейчас вот так ежится под ним. Мило. И по-детски наивно. Все еще вжимаясь в ее шею носом, он крадется рукой к внутренней части ее бедра. Софья замирает: не может дышать, чувствуя, как бьется о ребра сердце. Его пальцы, большие и разгоряченные, тут же оказываются на ее промежности. И девушка, по наитию, сжимает бедра. Не потому, что боится — хотя, возможно, страх в ее голове так же присутствовал, страх перед близостью с человеком, с которым этой близости она не ожидала, — а потому, что приятная дрожь после его прикосновения разносится по всему ее телу. Тихонов мычит ей в шею, чувствуя, как она зажала его руку. — Разожми, — командует он. Васильева чувствует, что в нем будто проснулся настоящий лейтенант. Вот именно сейчас. И она подчиняется, хоть и медленно, неспеша. Разводит ноги в стороны, давая ему больше пространства. И как только он чувствует это, все еще впиваясь губами, влажными от поцелуя с Васильевой, в ее шею, он двинул пальцами вверх. Нежно, без лишней дрожи в пальцах. Васильева открыла губы в немом вздохе, с них вырвался протяжный, тихий стон. Чувствует, как его пальцы скользят по ее промежности сквозь одежду, и не может не ощутить прилив к животу, приятный, охлаждающий и обжигающий одновременно. До онемения кончиков пальцев доводящий экстаз накрывает ее волной. Неопытная, никогда не державшаяся за ручку с мальчиком девушка теперь мысленно молит мужчину перед ней не останавливаться. До ужаса удивительно иногда складывается жизнь. Тихонов надавливает пальцами на женскую промежность, сокрытую под нижним бельем, нарочито сильно впиваясь губами в женскую шейку. Губами спускается ниже, но останавливается встретившись с меховым, колющим кожу воротом свитера. Поэтому, его пальцы ловко поднимаются к краю девичьих трусиков. Никаких кружевов, простота в чистом виде, и в этом он чувствовал особый шарм. Нет в этом молодом теле, в этой молодой душе омрачающей пошлости, которой хотят обладать прочие девушки ее возраста. Он проскальзывает ладонью, касаясь пальцами ее кожи. И это заставляет Васильеву с силой выдохнуть ком воздуха, будто ее только осенило то, что происходит сейчас. Но остановить это уже поздно. Да и не хочется. Двумя пальцами, средним и безымянный, скользят между половых губ, и Тихонов, ибо не был он клятвенным девственником, хорошо знал, что возбудить женщину ласками настолько пустыми было нельзя. Поэтому он сразу задействовал большой палец, что лег на клитор и медленно, с особой сладостью и привычкой растягивать удовольствие, начал его массировать. Девушка от этого вздрагивала каждый раз, когда нервы будоражились от этого прикосновения. Когда два его пальца входят в лоно — так же неспеша, с осторожностью, она прильнула к его плечу, скрытому под тканью белой рубашки. Хотелось укусить, впиться зубами, но девушка лишь закатила глаза. Мужчина дождался, пока выделится достаточно смазки, после чего вошел во всю длину фаланг пальцев, слыша, как склизкая смазка обволакивает с холодком его пальцы. И эта близость — первая за несколько лет его безбрачной одинокой жизни, оказывается настолько пьянящей и желаемой, что Тихонову даже становится тревожно. Но пока он не сделает то, чего так жаждет его собственное тело, чего так хочет она сама — он не остановится. Она была слишком узкой. Он не мог позволить себе сделать ей больно — даже уже пройдя предварительные генитальные ласки. Это было не в его стиле: даже несмотря на строгость, которую он источал, на всю серьезность и скупость, он был достаточно галантен в подобных вопросах. Поэтому вместо этого он вытащил руку из ее белья, чувствуя ее разгоряченную кожу подушечками пальцев. Васильева, раскрасневшаяся, упиралась лицом в его плечо, тяжело дыша прямо под его ухо. Он бы мог с легкостью взять ее прямо здесь, на этом столе — не заботясь о ее безопасности. Но это было уже слишком. Все это зашло итак слишком далеко. Пальцы, покрытые выделениями, приникают к грубым мужским губам, и Тихонов пробует ее на вкус. Облизывается, обгладывая пальцы языком, не оставляя ни капли на пальцах. Он понял, что слишком долго молчал. Это казалось ему бредом — если тебе есть что сказать, это нужно говорить. Тем более, он ни разу не спросил, хочет ли она. Она еще молодая, вдруг испугалась, побоялась отказаться. А он так настоял… — В порядке? — спрашивает он, шепча вопрос ей на ухо, пока она дышит ему в мускулистое плечо, обмякая. Васильева истошно дышит, сдерживая удовлетворительное мычание за зажатыми губами. Почему он остановился? Девушка тихо промычала ему одобрительно, давая согласие на что угодно. Она все еще не могла поверить, что происходящее не сон — поэтому надеялась, что этот сон продлится еще чуть дольше. Он услышал, как она одобрительно замычала ему на ухо, и облегченно выдохнул. Можно ли это считать внятным согласием? В любом случае, теперь уже поздно давать по тормозам. Мужчина отстраняется, давая девушке чуть отдышаться. Видит, как ее прямые светлые волосы ниспадают с плеч, как щеки, до этого бледные от усталости, залились румянцем, как на трусиках образовалось влажное пятно. не мог же он оставить все так? Тихонов бесцеремонно встает на колени перед столом, его глаза — в основном из-за его высокого роста даже по сравнению с письменным столом, на котором Васильева сидела, — смотрели на ее живот, вздымающийся от тяжелого дыхания. Ее обнаженные колени, разведенные в стороны, кажутся ему не менее сладостным местом, которое он может усеять отпечатками своих губ. Он прильнул губами к ее бедру, не забывая о языке: ласкал женскую, бархатную кожу влагой, чувствуя, как под его языком она покрывается мурашками. Васильева зажмурилась, подняв глаза к потолку и давая себе волю на, наконец-таки, размеренное дыхание, смешивающееся со сладкими тихими стонами. Лейтенант осыпает ее бедра поцелуями, оставляя на них влажные следы. Все это — неспешная подводка к чему-то большему. Вид ее белья, черных трусиков, которые застыли перед его глазами, заставляли его быстрее схватить руками за края белья и медленно спустить его вниз. Он, по привычке, как всегда делал раньше со своей прошлой партнершей, поднял взгляд на девичье лицо, чтобы не дай бог не смутить ее своим исследующим промежность взглядом. Видя, как она удовлетворенно задрала голову, постанывая так, что ее стоны едва ли доносятся до его ушей легкой, ласкающей мелодией, он только больше раззадорился. Продолжал смотреть не нее, на ее волосы, струящиеся по груди, выпирающей из-под свитера, касаясь языком влажных губ. Проводит им вверх, к клитору, огибая горошину, затем снова вниз. Губами касается разгоряченной кожи, влажной, пахнущей плотью и чистым, невинным возбуждением. Тихонов вообще не был уверен сначала, первый он у нее или нет: его это мало интересовало. Но видя, как стеснительно она под ним нежится, почувствовав, какая она узкая, он точно понял, что с этой девочкой надо быть бережливее. Язык собирает всю смазку, которая выработалась за это время. Делает удивительно приятные узоры и кульбиты на губах, касаясь клитора, и Васильева ощущает, как в кончиках пальцев рук и ног отдает приятной болью, а бедра сводит в онемении. Тихонов закрывает глаза, сам опьяненный подобным зрелищем. Ему приятно не столько от того, что он делает, сколько от вида, насколько его напарнице на этот вечер приятно. И это было для него главным наслаждением. Софья зажмурилась. Становиться все больнее и больнее прикусывать внутреннюю слизистую щеки в попытке разбавить напряжение. Напряжение, от которого приятно, блаженно сводит внизу живота. Ее будто пронзают тысячи иголок именно там — в промежности, где бесцеремонно разгуливает мужской язык. Изо рта беспрерывно начинают вырываться неконтролируемые вздохи. И чем ближе она, казалось, становилась к окончанию, тем прерывистей и глубже эти вздохи становилось. Не верится, это первый в ее жизни оргазм. В кабинете лейтенанта. От лейтенанта. Тихонов видит, как ее изворачивает наизнанку: понимает, насколько Васильева близка. Язык нарочито быстро начинает кружить по клитору, опускаясь то чуть ниже, то наоборот, чуть выше. Ей с болью сжало желудок, и Васильевой пришлось прижать ко рту ладонь, чтобы не взвизгнуть. Не дай бог кто-то услышит. Хотя с каких пор ее это волнует? Девушку будто окатили волной. Она невольно сжала бедра, будто забыв, что меж ее ног все еще ласкает ее промежность лейтенант. Тот, явно уже удостоверившись в том, что девушка достигла пика, жадно вылизывал выработавшуюся смазку, пытаясь испить все до конца. Наконец, лейтенант отстраняется. Тихонов смотрит на девушку из-под полуприкрытых век, чувствуя, как ужасно вспотел. Он хочет прямо сейчас взять ее здесь — когда она уже готова, блаженна и почти раздета, — но это кажется ему дикостью. — Ты как? — спрашивает, облизываясь. Васильева, наконец сжав бедра в сладком онемении, выдыхает обессиленно. От его голоса, бархатного, низкого, у нее по спине проходит морозная щекотка, будто кто-то открыл окно. Лейтенант поднимается с колен, изучающе смотря на девушку, поднимая сброшенные на пол трусики и брюки. Софья ничего не отвечает. В горле пересохло, не давая сказать и слова. Она поежилась, откашлявшись и все еще тяжело дышать. — Я принесу воды, — говорит, складывая ее одежду рядом на стол — туда, где лежат его, по всей видимости, важные бумаги, — Ты пока одевайся. Он бесцеремонно накидывает на плечи пиджак и под громкое дыхание в девичьих ушах выходит из кабинета, стремительно закрывая дверь. Васильева поворачивает голову на скомканные трусики и брюки, начиная одеваться. Онемение между ног, все еще режущей щекоткой отдававшее там же, заставляло ее безудержно вдыхать, пока она натягивала на себя одежду. Вот сон и закончился. Она получила то, о чем грузила по ночам. Близость, момент — такой долгий и сладостный, — с человеком, о котором думала. Но вина за то, что она даже не вспомнила о своей семье, которая ждет ее сейчас дома, тревожной волной окатила ее с головы до ног, возвращая в морозную реальность. Было ли это верно? Ради собственного блага и удовольствия забыть о родных? Лейтенант, вошедший в кабинет с кружкой воды, заставил Васильеву взглянуть на него: она все еще сидела на столе, но уже одетая, с растрепанными волосами, тяжело дышащая и не двигающаяся. Он видел ее заторможенность. И понимал, чем она вызвана. Оказалось, он понимает ее даже больше, чем он сам думал. Густые брови насупились. — Держи, — протягивает ей кружку воды, которая должна ее хоть как-то успокоить, — Сейчас в себя придешь — поедем к тебе домой. — Зачем? — она сказала это с удивительной для себя робостью, тихо и ласково. — По дому тебе помогу. Итак задержались.